Текст книги "Дорога в Мустанг. Из Непальских тетрадей"

Автор книги: Наталия Карпович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 13 страниц)

Джомсом. Последний бросок

Мы шли довольно долго, как вдруг справа от нас, на другом берегу реки, увидели на полуострове небольшое поселение, а чуть в стороне от него буддийский монастырь. Охваченные любопытством, перешли через мост и вошли в деревушку под названием Цзерок. Здесь живут тибетцы. Два ряда домов окаймляют узкую недлинную улицу. Дома маленькие. Вид у них такой, что можно подумать: либо они построены давным-давно и с тех пор не ремонтировались, либо сработаны кое-как, наспех, из бросового материала. Деревня пустынна. Женщины заняты по хозяйству, мужчины ушли на заработки. Немногочисленные прохожие при встрече проявляют к нам живой интерес.

Тибетцы окружают нас, они пристально рассматривают наши костюмы. Вот старуха-тибетка, одетая в традиционное длинное черное платье – чуба, похожее на сарафан из грубой ткани, поверх которого повязан как непременный аксессуар прямоугольный передник в нарядную цветную полоску. Она вплотную подходит ко мне и начинает крутить блестящие пуговицы на моей куртке и простенькое серебряное колечко на пальце. Старуха замечает, что одной пуговицы не хватает. Она, с трудом подбирая непальские слова, говорит:

– Нехорошо так… Холодно… Там ветер… Как пойдешь?..

– Что поделаешь! Разве найдешь пуговицу… в Гималаях! Как-нибудь дойду… – отвечаю я.

Некоторые предприимчивые жители деревни скрываются в домах и вскоре возвращаются с «товаром». Они пытаются продать нам мани («молитвенную мельницу») – вертушку, вращая которую они бормочут свои молитвы и заклинания, изображения Будды, бусы из грубых красных камней – они называют их кораллами, кусочки бирюзы и даже «бога».

– Купите бога! – настаивали они. – Это очень хороший бог.

А бог был всего лишь увесистым камнем, гладким и отполированным многими руками.

– Как же можно продавать бога?! – спросила я.

– Ничего. У нас их еще много, – ответили мне.

Из всего того, что нам предлагали, мы не могли купить ничего, хотя там были любопытные вещи. Мы просто не имели денег. Простившись с настойчивыми «коммерсантами», Дэниэл и я направились дальше, к монастырю Цзерок.

Он невелик. В нем всего восемь лам, то есть учителей, наставников, священнослужителей, и около трех десятков послушников. В последнее время уединение обитателей монастыря нарушилось строительством госпиталя. Оно велось государством.

Нас встретил старик – настоятель монастыря, назвавший себя индийским именем Чандра. Сухое легкое тело замотано в темно-вишневое одеяние, бритая голова, желтоватая кожа, узкие раскосые глаза. Старый настоятель был любезен. Он показывал свои владения: двор, пристройки, службы и храм. Храм выглядел небольшим, но, когда мы вошли внутрь, главное помещение было весьма внушительного размера. Его центральная стена, играющая роль алтаря, сплошь была заставлена полками и подставками, на которых стояли изображения всевозможных божеств ламаистского пантеона: сидящий в раздумье Будда Шакьямуни (тот самый принц Сиддхартха из Лумбини); бодхисаттва Манджушрй с книгой и лотосом в одной руке и мечом – в другой; одиннадцатиголовый Авалокитешвара– одно из самых почитаемых буддистами божеств, сострадатель и миротворец; сидящий на троне величественный Майтрейя – грядущий будда…

Кроме скульптур храм был заполнен ритуальными атрибутами: барабанами, бронзовыми всех размеров дордже[22]22
  Дордже (тиб.) – символическое изображение переплетенных молний, магическое оружие ряда божеств.


[Закрыть], мани и т. д.

По стенам висели яркие картины, изображающие рай, загробный мир, «портреты» страшных демонов и божеств в их зловещих и внушающих суеверный ужас ипостасях, а также сложные, безупречно вычерченные геометрические построения с обязательными концентрическими кругами, долженствующие изображать планы небесных дворцов небожителей.

Первые из картин называются танка, вторые – мандала. И те и другие выполняются на бумаге, коже и шелке.

В храме стоял полумрак. Где-то в углу примостился одинокий послушник. Он сидел на низкой скамеечке и, быстро водя пальцем по страницам, испещренным угловатыми, острыми тибетскими письменами, читал толстую книгу. Рядом с ним стопкой стояли такие же тяжелые, форматом примерно 30x40 сантиметров, фолианты в потемневших от времени и утративших свой первоначальный цвет кожаных переплетах или с обложками из дерева.

По знаку старого ламы послушник встал и подошел к нам. Сдержанно, но почтительно поклонился.

– Это мой воспитанник Лопсанг, – сказал настоятель. – Ему тринадцать лет. Он очень прилежен, и я надеюсь, что со временем станет достойным украшением нашей обители.

И лама Чандра попросил мальчика почитать нам кое-что из священных книг. Лопсанг послушно раскрыл толстый фолиант и, найдя какой-то отрывок, начал читать. Книги, которые он изучал, входили в состав двух знаменитых канонических сборников – «Ганджур» и «Данджур».

Эти сборники составляют 333 тома. «Ганджур» содержит основные положения буддизма, тексты и изречения, якобы принадлежащие Будде; «Данджур» включает комментарии к священным текстам, высказывания знаменитых буддистов, бесчисленные предписания всем, исповедующим буддизм, трактаты о различных науках и искусствах и даже тексты, относящиеся к художественной литературе древности. Многие из этих произведений носят не оригинальный характер, а являются переводами с санскрита, пали, китайского и некоторых других языков.

Мальчик читал четко, громко, быстро, с выражением до тех пор, пока лама не остановил его. Казалось, ему очень нравится читать вслух.

– А я и писать умею, – сказал юный монах. – Хотите, я напишу вам что-нибудь?

Мы достали лист бумаги, и Лопсанг аккуратно написал на нем несколько слов, в том числе и свое полное имя.

– Яхбуду! («Хорошо!») – сказали мы по-тибетски.

Пока мы находились в храме, я насчитала двадцать крупных фигур ламаистских божеств. Все это работы старых мастеров из бронзы и серебра. Детали некоторых позолочены. Каждая скульптура казалась настоящим шедевром, который мог бы украсить коллекции знаменитых музеев мира.

Вслед за ламой вышли из храма. Теперь при ярком солнечном свете мы разглядели маленького Лопсанга как следует. Его бритая голова казалась отполированной и блестела на солнце. На нем была желтая рубаха с короткими рукавами, красного цвета юбка до щиколоток и толстые войлочные чувяки на ногах.

Хозяева предложили нам осмотреть внутренние помещения. Поднявшись по узкой деревянной винтовой лестнице наверх, мы очутились в длинной комнате, где на столах, подставках, сундуках и прямо на полу громоздились среди пыли и хлама ритуальные музыкальные инструменты, танка, церковные знамена и мандала всех видов и размеров, дордже, мани, кадильницы, канделябры, лампады, золотая и серебряная утварь, будды, бодхисаттвы, наводящие ужас «хранители веры» – докшиты, многоликие и многорукие, и другие бесчисленные члены громоздкого ламаистского пантеона. Монастырь Цзерок оказался хранилищем поистине огромных богатств.

Старый лама дал нам возможность полюбоваться этими сокровищами. Лицо его было бесстрастно, но чувствовалось, что он доволен тем впечатлением, какое они произвели на нас. Еще бы! Изредка в столичных газетах мелькали сообщения о том, что из такого-то храма похищено бронзовое изображение такого-то божества. Помимо оскорбления религиозных чувств верующих, такие кражи наносят материальный ущерб. Надо ради справедливости сказать: верующие в Непале слишком почитают свои святыни и подобное святотатство здесь редко.

Мне казалось, что мы побывали за кулисами, в том мире, где подготавливается пышный театральный спектакль – религиозные церемонии.

Во дворе нас окружили тибетцы. Опять стали предлагать нам свои «товары». Они щупали мою куртку и приговаривали:

– Яхбуду!

– Знаешь что, – предложил вдруг Дэниэл, – давай-ка подарим им что-нибудь.

– Давай! Но только что?.. Может быть, вот эту флягу?

Пожалуй, это была наша единственно приличная вещь, которую не стыдно было подарить гостеприимным хозяевам.

Я сняла висевшую у меня на шее новенькую голубую флягу и вручила ее будущему преемнику ламы Чандры – Лопсангу. Тот долго внимательно ее рассматривал и остался очень доволен.

Вспоминая монастырь Цзерок, мы шутили: может быть, наша фляга заняла достойное место среди его сокровищ.

Несмотря на большое сходство во внешнем облике непальских поселений, расположенных в пределах одного этнокультурного района, каждое из них и похоже на своих собратьев, и в то же время несет на себе черты своеобразия, я бы даже сказала, неповторимости. Это ощущение вновь подтвердила встреча с последним крупным населенным пунктом перед Джомсомом.

Среди голых скал над разливающимся руслом Кали-Гандаки перед нами вдруг предстало удивительное поселение. Удивительным оно казалось благодаря необычно белым каменным домам. Таких ярких белоснежных стен мы еще нигде не видели. Казалось, здешние жители хотели, чтобы их дома были ярче самих ослепительных белоголовых Гималаев. А, может быть, яркой белизной своих жилищ они пытались компенсировать аскетическую суровость окружающего ландшафта?.. Ведь вокруг не было ни кустика, ни травинки – только скалы да небо.

С древних времен жители Непала умудряются жить в гармонии с природой. Они многое заимствуют у нее. Вспомним пагоды, непали топи, танцы гурунгов… Нельзя не восхищаться их трогательным отношением к животным и растениям. Я не говорю об уходящем корнями в индуистскую древность религиозном почитании коров и змей – это само собой. Но кроме анималистских поклонений воронам (каг-тихар), собакам (кукур-тихар) в великий праздник Дасайн, кроме заботливого отношения к исчезающим в тераях носорогам (их увековечили на сигаретной фабрике выпуском сигарет под названием Гайнда — «Носорог»), кроме всего этого в статус национальных символов официально возведены похожая на фазана птица данфе (Lophophorus) – с султанчиком на голове, а также прекрасный алый рододендрон лали-гуранс (Rhododendron arboreum). О том, что данфе и лали-гуранс – национальные символы, написано в конституции Непала, в предварительной главе сразу же вслед за определениями конституции, нации, государства, государственного языка и описанием национального флага.

Но вернемся в белокаменное поселение. Как уже было сказано, здесь много необычного. В разные стороны от главной узкой улицы извилисто разбегались узенькие кривые улочки. Белье сушилось прямо над головой, между домами. Дэниэлу эта картина напомнила неаполитанские кварталы… По обочинам мощеных улиц были прорыты маленькие каналы – своеобразная водная система. Дэниэл сказал: «Маленькая Венеция…» Но самым удивительным было название этой тхакальской Венеции – Марфа. Как напоминание о Родине…

В Марфе тоже жили тхакали и тоже зажиточно. Солидно выглядела местная восьмилетняя школа. Она стояла чуть в стороне от Марфы, на открытом, огороженном невысокой стеной участке. В ней были чистые светлые классные комнаты с наглядными пособиями, плакатами, картами. Здесь же находилась хорошая библиотека. Молодой учитель с гордостью показывал нам свою новую школу – и, право же, его вполне можно было понять.

Все, решительно все удивляло и радовало нас в Марфе. Даже бхатти с громким названием «Нильгири павитра хотель» («Священный отель Нильгири»), Нильгири– значит «Голубые горы». Этим древним именем называлась знаменитая горная цепь. «Отель», разместившийся в одной половине помещения, отделенной от очага, предлагал не только уже набившие оскомину рис и яйца вкрутую, но и сладкие воздушные лепешки нескольких сортов и кое-что из тхакальской кухни, в частности вкусную тукпу — нечто вроде густого супа; отварное мясо с мучными клецками.

Во время завтрака в «отеле» к нам за столик подсел уже знакомый нам молодой учитель и повел беседу о жизни здесь и в других районах Непала, о своей высокой миссии, о политике и религии. Под конец он признался, что в бога не верит и в храм не ходит. Это было очень смелое заявление. Чтобы оценить его по достоинству, нужно учесть, что, как уже говорилось, в Непале религиозны почти все, наверное, девяносто девять и девять десятых процента населения.

Воспитание, окружение, пропитанная религией материальная и духовная культура страны, наконец, традиции и даже просто привычки заставляют непальца придерживаться своей веры. Рождение и первое кормление рисом, совершеннолетие и вступление в брак, кончина – все эти вехи человеческой жизни сопровождаются непременными религиозными обрядами. Большие праздники: рождение Будды и поминовение предков, Дасайн, кульминацией которого является День победы богини Дурги над демоном Махишей, Бхаи-тика – Почитание братьев, празднества в честь Индры, Шивы, Рамы и других богов и божеств индуистского пантеона, а также великое множество других – индуистских и буддийских, общенепальских и местных, – неизбежно вовлекают в свою орбиту всех непальцев. Старые и молодые, индуисты и буддисты, неграмотные и образованные, бедные и богатые не могут не исполнить свой долг перед предками, не могут не принять участия в Бхан-тике (даже одинокие находят себе названых братьев и сестер), не могут не пойти в храм к богу-покровителю и не попросить у него отпущения грехов или исполнения желаний. А уж если непалец случайно оказался у наиболее почитаемых святынь, таких, как пагода Шекхар Нараян в Фарпинге, пагода Белого Мачендранатха и пагода Маханкал в Катманду, храм Кришны в Патане, буддийские ступы-гиганты Бодхнатх и Сваямбхунатх, наконец, знаменитый Пашупатинатх, Мекка для индуистов-шиваитов, то тут грешно было бы не воспользоваться таким случаем и не поклониться божеству, чтобы заодно получить его благословение.

Повторяю, сам уклад жизни, воспитание и народные традиции оставляют даже у скептически настроенных и образованных непальцев лазейку для веры; в сердцах – место для религиозного чувства, а в душах – привычку соблюдать религиозные обряды.

Вот почему так удивили меня слова молодого учителя, горячо произнесенные им в темном «зале» за самодельным столиком в скромной бхатти с пышным названием «Священный отель Нильгирт».

Перевалив через горы, мы оказались по ту сторону Дхаулагири и Аннапурны, на Тибетском нагорье. Стоило нам выйти за пределы Марфы, как мы остановились, потрясенные представшей перед нами картиной. Увидели сапфирно-голубой купол неба. Цвет его поразил нас. Во время своего пребывания и путешествия по Непалу я видела разное небо. То затянутое черными тучами и закрытое густой вуалью тумана, когда его в общем-то и не видно и не поймешь, где кончается земля и где начинается небо; то веселое, на котором играют легкие белые облака, шаловливо принимающие форму снежных гор; то бархатное ночное, затканное звездами; то темнеющее в сумерках, с отблесками дивных ярких золотисто-лиловых красок, которым распоряжаются близнецы Ашвины, боги сумерек; то омытое дождем стальное небо, на котором натянут «Лук Индры»– «Индрадхануш» (радуга); то нежное, в розовых лучах рассвета небо богини зари Ушас.

Но такого неба, как здесь, я еще не видела нигде. Дэниэл как-то говорил мне, что над Тибетом оно очень чистое, голубое. И вот голубой купол над нами.

Зрелище неповторимое. Позади нас, до селения Марфа было небо как небо, самое обычное, такое, как всюду. Но впереди, над долиной Кали-Гандаки, над виднеющимися на севере голыми скалами и снежными пиками висело яркое, чистое, сапфирово-бирюзовое небо.

Пейзаж и краски были совершенно фантастическими: желтые скалы с черными тенями и сапфирово-бирюзовое небо… Все это напоминало театральные декорации. Как зачарованные, стояли мы и смотрели на этот безмолвный, прекрасный, пустынный мир. Затем пошли дальше на север. А фантастическое небо наплывало все ближе и смыкалось над нами…

Слева стали попадаться скалы с зияющими на большой высоте пещерами. Когда-то в них обитали буддийские монахи. Потом они покинули свои кельи, и теперь их жилье пустует.

Каким путем попадали в эти недоступные обители люди? По приставным лестницам.

Пустынными оказались не только пещеры в скалах, но и небольшое поселение Шьянг (или Шанг), похожее на крепость. Каменные дома уступами спускались вниз, и плоские крыши их ярусами увенчивали панораму крепости. Над каждой крышей на специальном флагштоке колыхались на ветру белые узкие шелковые полотнища, а кое-где пушистые хвосты гималайских лисиц и волков. Шьянг имел вид типично тибетского поселения.

Мы медленно двигались между домами. Шьянг казался вымершим. По приставной лестнице, вырубленной из цельного ствола дерева (ступени не «сквозные», а высеченные в стволе), мы взобрались на крышу одного дома. В углу были сложены дрова и хворост. По другой лестнице я спустилась во внутренний двор, заглянула в открытую дверь – нигде ни души.

Куда же девались люди? Судя по внешним приметам, Шьянг был покинут недавно. Может, жители ушли на молебен в Муктинатх? Но ведь кто-то должен был остаться дома: дети, старики и те, кому поручено присматривать за хозяйством?

Перебрались на летние пастбища? Но в селениях, расположенных на этой тропе, скотоводством почти не занимаются. Можно было еще предположить, что Шьянг служит временным пристанищем для караванов, большим караван-сараем, но это было маловероятно: слишком уж хорошо оборудованы жилища, приспособленные для капитального ведения хозяйства и для оседлой жизни.

С крыши, на которую мы поднялись, были видны разновысокие площадки таких же крыш да чортэны вокруг Шьянга. В этом «мертвом» городе нам было как-то не по себе. Кто знает, может быть, в пустых домах обитают теперь злые докшиты? В это нетрудно было поверить, так как, только мы покинули Шьянг, за его стенами нас подхватил ураганный ветер и понес по направлению к Джомсому. Стоило больших усилий удержаться на ногах. Ветер начинает здесь дуть с десяти часов утра и лишь к вечеру успокаивается. Переход от Шьянга до Джомсома я назвала «Пустыней безумных ветров». Представьте себе, что вам предложили прогуляться внутри аэродинамической трубы. Тогда у рас будет некоторое представление о том, какой ценой дались нам с Дэниэлом последние километры пути.

Перед заходом солнца в тот же день мы добрались, наконец, до Джомсома. Его называют еще Джомосом и Джумасумбха. Это был северный предел нашего маршрута, пограничный пункт, о чем нам не преминули напомнить офицеры, проверявшие наши документы на контрольном посту. Делали они это особенно долго и тщательно.

В Джомсоме размещался военный гарнизон. Это северный бастион зоны Дхаулагири, одной из четырнадцати крупных административных единиц, на которые разделен Непал. Здесь есть медпункт, существованием своим обязанный наличию гарнизона, маленькая бхатти, носящая, конечно же, титул «ресторана», лавки и несколько десятков домов, в которых живут тхакали и бхотии – тибетцы, много веков назад осевшие на севере Непала.

В отличие от других поселений Джомсом выглядел не компактным, а растянутым и разбросанным. Он разделен на две части рекой. Перед самым Джомсомом на неровной площадке, служившей аэродромом, лежали останки небольшого самолета, потерпевшего катастрофу в 1970 г. «Аэродром» с тех пор не действовал.

К сожалению, судьба этого самолета не единична. В мае 1975 г. в Непале разбился небольшой спортивный самолет. На борту его были Луиза и Белинда Хиллари, жена и дочь первого покорителя Эвереста Эдмунда Хиллари. Сам сэр Хиллари был в то время в лагере. Он инструктировал экспедицию японских альпинисток, восхождение которых завершилось победой тридцативосьмилетней Юнко Габей, поднявшейся на Эверест.

Джомсом один из самых высокогорных населенных пунктов Непала (высота две тысячи восемьсот метров над уровнем моря). Покхаpa лежит на две тысячи метров ниже. Если Покхара является наиболее влажным районом Непала – три тысячи пятьсот четыре миллиметра осадков в год (хребты Аннапурны и Дхаулагири задерживают на своих южных склонах муссонные потоки), то Джомсом – самый сухой район страны – те же хребты загораживают его от влажных потоков воздуха с юга.

Такая разница в климате особенно удивительна, если иметь в виду, что по прямой расстояние между Покхарой и Джомсомом всего пятьдесят километров. Но прямой путь только на карте. Тропа куда длиннее!..

Несмотря на почти трехкилометровую высоту, на которой он расположен, Джомсом казался лежащим в низине благодаря все тому же эффекту: окружению высоких гор. Они как бы замкнули его со всех сторон. Это было похоже на край света. Но дальше, к северу, на высоте четырех тысяч метров лежало бывшее княжество Мустанг. Ныне оно входит в состав Непала в качестве дистрикта административной зоны Дхаулагири. Территория Мустанга – тысяча двести семь квадратных километров. Население всего восемь тысяч человек. Столица Мустанга – Ло-Мантанг[23]23
  Сейчас официальное наименование столицы Мустанга – Мустанг.


[Закрыть] с полуторатысячным населением. В княжество входят еще два города и двадцать три деревни. В средние века Мустанг был вассалом Тибета. Княжеством правила династия Дордже. До сих пор Мустанг остается самым отсталым районом Непала.

Нам так хотелось увидеть Мустанг. Но в то время посещение его, тем более иностранцами, было запрещено. Лишь считанным путешественникам посчастливилось получить разрешение.

К востоку от Джомсома лежал святой Муктинатх со своим великим храмом богини Огня Джвала Маи, ста восемью декоративно оформленными источниками, буддийскими святилищами и особенно почитаемой главной святыней – вечно горящим пламенем. Этот-то чудо-огонь, считающийся проявлением всемогущества божества, и сделал Муктинатх таким священным и притягательным местом паломничества для тысяч индуистов. В действительности же феномен объясняется просто: в недрах этого района – природный газ.

Чудо-храм был для нас недоступен. А ведь всего день перехода – и можно было быть в Муктинатхе. Но мы хорошо поняли, что это невозможно: вход в эту святая святых открыт «только для хинду», то есть для индуистов. Так что волей-неволей мы должны были возвращаться. Наш путь подошел к концу. Да и о Мишре следовало подумать.

Что ж, мы сделали все, что могли. Цель была достигнута, по крайней мере, доступная цель…

А встреча с Мустангом, правда косвенная, у нас все же состоялась.

Это случилось, когда, изнемогая от усталости и голода, стараясь хоть как-то удержаться на ногах от страшных порывов ветра, забрели мы в маленький тибетский «ресторанчик» (типичную бхатти), одиноко стоящий на окраине Джомсома, недалеко от печального «аэродрома». Мы сидели, наслаждаясь покоем и горячей тукпой. Вдруг послышался конский топот. Возле «ресторанчика» топот стих. Всадники спешились. Дверь с шумом распахнулась, и к нам буквально ввалились трое мужчин. Они были одеты в богато украшенные тибетские костюмы. Хозяин почтительно приветствовал гостей и усадил их за наш стол. Тибетцы в своих нарядных одеждах, в бархатных, отороченных мехом шапках шумно расселись. Они были веселы. Так веселы, что, похоже, здесь без спиртного не обошлось. Это подтвердилось: они сказали нам, что в Дане выпили отличного ракси. Один из них, видимо их предводитель, своей непосредственностью, жизнерадостностью вызвал у меня неподдельный восторг. Он громко смеялся, вытирал губы рукавом, целиком заглатывал большие куски мяса. Дэниэлу этот колоритный тибетец тоже понравился, несмотря на то что, все время раскачиваясь на лавке и жестикулируя, тибетец случайно вылил часть своей тукпы на костюм Дэниэла. Этого человека звали Гюрме Ринцин, ему 29 лет, у него трое детей. Из разговора мы поняли, что перед нами зять махараджи Мустанга, бывшего правителя, здравствующего и поныне. Мы всячески старались проявить по отношению к нему сдержанность и почтительность, как это подобает на Востоке при общении с особами высокого сана.

Но зять бывшего правителя был настроен так благодушно, что не соблюдал никакого этикета в разговоре с простыми иноверцами. В тот момент ему попросту было наплевать на какие-то там церемонии.

Этим, пожалуй, стоило воспользоваться. Я попросила у него автограф. Бумаги под рукой не оказалось, и Дэниэл предложил коробку из-под сигарет «Аша». Разломав ее, зять махараджи Мустанга вывел на внутренней стороне витиеватую подпись. Этот автограф хранится у меня до сих пор. Рядом рукой Дэниэла по-английски написано: Gyurme Rinzin.

Гюрме Ринцин и его спутники очень спешили. Они хотели добраться в Мустанг до наступления ночи. Мы вышли проводить их. Я сфотографировала всех троих верхом, но уже сгущались сумерки, и кадр, к сожалению, получился довольно темным. Гюрме приглашал нас в Мустанг, но, узнав, что мы без визы, лишь огорченно вздохнул и добавил, что в таком случае даже он не сможет ничем нам помочь. Очевидно, он не желал осложнять отношения с непальским правительством.

Мы раскланялись, Дэниэл и Гюрме Ринцин похлопали друг друга по плечу, наездники стегнули коней и, взметнув пыль, умчались на север.