Текст книги "Дорога в Мустанг. Из Непальских тетрадей"

Автор книги: Наталия Карпович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 13 страниц)

Там, где живут гурунги

Мы подошли к деревне Нау-Данра («Девять вершин») в час, когда солнце клонилось к закату. Крестьяне, закончив работу в поле, возвращались домой. Женщины уже приготовили для своих семей вареный рис, отварили овощи, испекли чапати, заварили свежий чай. В ожидании покупателей владельцы лавок сидели у дверей.

Мы долго шли вдоль длинной (и единственной) улицы деревни. Наконец постучались в дверь одного дома. Его хозяин согласился принять нас на ночлег. Это был двухэтажный дом с побеленными стенами и двухскатной крышей, небольшой верандой, выходившей на юг, – типичный дом гурунга. Высоко в горах они строят обычно двухэтажные дома. Кто живет ниже, предпочитают селиться в одноэтажных домах, крытых камышом. И в горах и у подножий гурунги всегда строят веранды с южной стороны. Летом в пору муссонов они хорошо проветриваются. Зимой в ясные солнечные дни, когда воздух сух и свеж, на веранде тепло.

Первый этаж дома наших хозяев, как обычно, делился на две части. В одной – помещение для скота, в другой – хорошо отгороженной, почти пустой, очень чистой– у стены располагался очаг. Глиняный пол в доме был хорошо утрамбован и чист. Вдоль стены у низкого окна и напротив него лежал невысокий глиняный валик, служивший скамьей. На нем лежали гундри — мягкие циновки, плетенные из рисовой и кукурузной соломы.

Над очагом и вдоль глухой стены висели деревянные полки с посудой местного производства, главным образом металлической и медной. Тазы, миски, кружки, сковородки и горшки всех размеров и фасонов в строгом порядке разместились на полках. В том, как они были расставлены, чувствовалась рука рачительного хозяина и чуткого художника: кувшины нос к носу, сковородки ручка к ручке; начищенные до блеска тазы и миски так и сияли. Как бы играло на них солнце, если бы его лучи проникали в узкое, низкое окно! В этом посудном царстве все веселило глаз и радовало душу. Порядок и чистота в холодном помещении, лишенном атрибутов западной цивилизации, придавали дому своеобразную красоту. Аккуратность, тщательность во всем, особенно в убранстве кухни, вообще характерны для жителей этих районов. Даже в самых бедных домах и у гурунгов, и у тхакали видели мы подобную строгость в размещении вещей, в ведении хозяйства.

Мы оставили свои вещи в доме Биджаи (так звали нашего хозяина) и, договорившись с ним о том, что нас покормят ужином, отправились знакомиться с окрестностями.

Нау-Данра примостилась в седле между двумя вершинами гор. Правда, если посчитать все вершины, открывающиеся взору, то их окажется гораздо больше.

Паундур на западе и Каски-Данра на востоке окаймляют это седло, которое лежит на высоте полутора тысяч метров над уровнем моря.

Около полутора часов штурмовали мы этот подъем. Местные жители проходят то же расстояние гораздо быстрее. Но как же бывает вознагражден тот, кто поднимется на вершину! Какой чудесный вид открылся перед нами!

Дорога влево от деревни вела к поросшему травой и редким кустарником полю. Собственно говоря, его и полем-то нельзя было назвать – такой неровной, бугристой, холмистой и усеянной большими валунами лежала эта земля. На самой верхней ее точке стояла одиноко сосна, а возле нее – местный деревенский храм – деваль. Это не было настоящее храмовое сооружение типа пагоды или ступы. Просто лежал огромный валун с высеченным на нем изображением божества. Оно было усыпано красным порошком и рисом, украшено маленькими гирляндами цветов, полито молоком. Огромными глазницами оно глядело на окрестный мир. И в самом деле, тут было на что посмотреть.

Глубоко внизу синели чаши озер, там же лежалой озеро Пхева-Таль. По склонам гор, на седле которых раскинулась деревня «Девять вершин», зеленели террасы, поля. На них были посеяны и посажены разные культуры, и поэтому поля были всевозможных оттенков: от темно-зеленого, изумрудного, зеленовато-голубого до цвета зелени молодого салата.

До самого горизонта, насколько хватало глаз, протянулись цепью заснеженные вершины Больших Гималаев. Казалось, совсем рядом выстроились в ряд сразу несколько вершин Аннапурны. А напротив упиралась острием в небо «Рыбохвостая» – Мачхапучхаре. И мы не могли не радоваться новой встрече с ней, ведь мы уже так далеко и с такой стороны зашли в Большие Гималаи, что «Рыбохвостая» повернулась теперь к нам своей другой стороной. Только тогда мы воочию убедились, насколько прекрасна красавица Мачхапучхаре. Если из Покхары она казалась нам похожей на огромную пирамиду, то из Нау-Данры что-то новое виделось во всем ее облике: вершина раздваивалась наверху, словно хвост гигантской рыбы.

А божество в деревенском храме все глядело на мир своими большими глазами, и мы вдруг поняли, что оно смотрит на Мачхапучхаре. Ведь по местным поверьям, на ее вершине – жилище богов, не всех, конечно, а самых почитаемых в Каски.

Видимо, первые жители этой деревни обладали чувством прекрасного, если выбрали для своего поселения именно это место. Но надо учесть: вокруг лежали плодородные земли, неподалеку пролегал караванный путь. И все же нам трудно было отказаться от мысли об особом эстетическом восприятии мира жителями Нау-Данры.

Мы очень устали после целого дня пути и тяжелого подъема. Даль-бхат-таркари, приготовленный хозяйкой, нам очень понравился. Мужчины распили даже бутылку ракси. Мы хотели было расположиться на ночлег здесь же, у очага, но хозяева предложили подняться на второй этаж. То, что мы там увидели после более чем скромной и лишенной мебели кухни-столовой, не могло не произвести на нас впечатление. На стенах висели фотографии Виджаи в военной форме – он служил в гуркхских частях британской армии. Бывал в Сингапуре.

Кроме портретов хозяина и фотографий его родных стены были украшены яркими глянцевитыми картинками индийского «лубка» – красочные изображения сцен из «Рамаяны» и «Махабхараты», где все одинаково прекрасны, а лица мужчин удивительно похожи на женские. Радостные, наивные картинки…

На полках стояли бронзовые фигурки божеств. Рядом с ними выстроились в ряд настоящие пивные кружки, которые, видимо, привез наш хозяин из своих заморских походов во время службы в частях британской армии.

Но больше всего поразил меня… письменный стол. Это был прочный письменный стол на четырех ножках, с выдвижными ящиками.

Непонятно, откуда он здесь взялся, ведь в Нау-Данре, где подобный род мебели никому не знаком и не нужен, вряд ли кто-нибудь смог бы его смастерить. Школьники обойдутся и без него. Еще труднее вообразить, как этот стол доставили в деревню из Покхары. Ведь дороги сюда нет. Может быть, вертолетом?

На письменном столе лежали пачка соленого печенья «Монако» и книга Томаса Вулфа «Домой возврата нет»… Ничего не скажешь – название неутешительное…

На полу в спальных мешках похрапывали двое. Хозяин сказал, что они американцы.

Мне предоставили единственную в комнате кровать, а Мишра и Дэниэл устроились на полу.

Как я уже говорила, наш хозяин гурунг. С давних времен гурунги известны как гордые, суровые и воинственные люди. Недаром они составляли костяк армии Притхви Нараян Шаха, правителя Горкхи, завоевавшего Долину Катманду. Позднее, после подписания непало-английского договора в XIX в. именно гурунги составляли основной контингент полков гуркхов в британской армии.

Сейчас их насчитывается около 180 тысяч человек. Они локализуются главным образом в трех районах страны: на западе – в дистриктах Каски и Горкха, на крайнем западе в зоне Бхери и на востоке в зоне Сагарматха.

Конечно, гурунги могут встретиться где угодно: и в Катманду, и в Индии, и даже в Англии, но именно три названных района являются основными очагами гурунгских поселений.

Точно неизвестно, как гурунги попали в Непал. Предполагают, что они выходцы из Тибета. Это похоже на правду, ведь у гурунгов монголоидные черты лица, хотя частенько наряду с толстыми губами и плоскими широкими носами встречаются более тонкие индоевропейские носы, более узкие губы и большие глаза с почти незаметным эпикантусом.

Своей воинственности гурунги в повседневной жизни почти не проявляют. Напротив, они весьма добродушны, любят шутку, смех, веселье. И это несмотря на тяжелые жизненные условия! Ведь только пять процентов гурунгов «оторваны от земли», то есть находятся на государственной службе, занимаются торговлей, бизнесом или служат в армии.

Остальные верны сельскому хозяйству. Крестьяне-гурунги возделывают землю в тяжелых условиях высоко в горах, где нет ни тракторов, ни комбайнов, ни даже простых сельскохозяйственных машин. Конечно, им приходится нелегко.

Хало (деревянный плуг) да кодало (мотыга) – вот основные орудия труда большинства непальских крестьян.

Гурунги выращивают главным образом просо, кукурузу, рис, а также овес, бобовые культуры и даже пшеницу. При отсутствии удобрений, низкой технике обработки земли урожаи, естественно, невелики.

Девяносто три процента населения Непала занято в сельском хозяйстве, но лишь тринадцать процентов всей площади страны используются под сельскохозяйственные культуры. Это составляет половину той площади, которая могла бы обрабатываться. Остальная земля – целина: не хватает крестьянских рук, орудий труда, чтобы поднять ее.

Из тех тринадцати процентов площади, которая обрабатывается, только двадцать процентов земель дают по два урожая в год (хотя климат и почва позволяют собирать двойной урожай почти повсеместно).

Гурунги же, несмотря на довольно сложные условия труда, умудряются собирать урожай и летом, и зимой. Не только военной доблестью, но и трудолюбием славятся гурунги. Они зарекомендовали себя прекрасными ремесленниками, изделия которых популярны среди населения Непала и пользуются спросом у иностранных туристов.

Как правило, каждая деревня специализируется на производстве какого-нибудь изделия: в одной делают всевозможную глиняную посуду, в другой – деревянную, в третьей – занятные фигурки, пепельницы и прочие серебряные и медные сувениры. Многие жители гурунгских деревень заняты производством изделий из шерсти. Удивительно красиво ткут гурунгские женщины шерстяные покрывала, накидки, шарфы. Какие оригинальные вывязывают они бакху (жилеты)! Гурунгские ткачихи и вязальщицы любят работать с некрашеной шерстью. Поэтому их изделия всегда легко узнать: традиционные сочетания белого, коричневого и черного цветов в бесконечных переплетениях и комбинациях создают строгую, но насыщенную гамму. Мужчины-гурунги часто носят шерстяные жилеты именно таких расцветок и надевают их поверх даура-суруваль. На голове у них непали топи.

Если мужская одежда гурунгов почти не отличается от общенепальской, то костюмы гурунгских женщин весьма своеобразны. Прежде всего они носят не сари, а фарию (пхарию) – особую юбку из пестрой ткани и блузку чоло. Поскольку в их краях климат нежаркий, женщины предпочитают теплые чоло из бархата самых разных цветов – чаще всего ярко-синего и лилового.

Голову женщины повязывают пестрыми платками концами назад, как это делают цыганки. Они очень любят разные украшения. Даже в будний день гурунгская женщина обязательно наденет длинные нити бус, тяжелые серьги (нередко они украшают не только мочку, но и продеты в раковину уха). Огромные перстни сверкают на пальцах, непременные браслеты на руках и ногах. В праздничные дни женщины надевают особенно много золотых украшений.

В благополучных семьях большое количество украшений у жены – свидетельство не только любви и заботы мужа, но и богатства дома, его хозяина.

Так что в праздничные дни гурунгская женщина (как, впрочем, все женщины Непала) – красивая реклама достатка семьи.

А праздники здесь нередки. Гурунги умеют повеселиться, любят песни и танцы. Поют дома, когда прядут шерсть, и в поле, когда сажают рис, в лесу, когда собирают дрова и хворост, и, уж конечно, когда просто сходятся, чтобы повеселиться и отдохнуть. Песня здесь до сих пор, как и в древние времена, спутница труда. Каждый вид работ сопровождается своей особой песней. Есть песни спокойные и протяжные, как длинные цепи величественных гор. Есть веселые, ритмичные, как звенящие водопады в горах. Но если во время работы только поют, то в праздничные дни под песни танцуют.

Люди собираются на улице, становятся в круг. Вперед выходит группа танцоров. Музыканты ударяют в барабаны и цимбалы, певцы запевают, а танцоры языком жестов рассказывают, о чем поется в песне. Это по сути маленькие представления со своим либретто, приуроченные ко времени года.

Вот соронте или соратхи. Его исполняют в период уборки риса. Это поэтичный рассказ о любви короля по имени Джая Сингх и королевы Раджмати. Соронте очень красив и лиричен. Этот танец-песня гурунгов вошел в сокровищницу классических танцев Непала.

Другой древний музыкальный рассказ – Сати Гхату. Он о короле Сике и его возлюбленной супруге, У Сати Гхату короткая жизнь. Его исполняют лишь в непальский месяц байсакх (байшакх).

В самом начале весеннего праздника гурунги воздают молитву своим обожествляемым музыкальным инструментам, а потом торжественно… выбрасывают их в реку – источник жизни. Реки – божественные колыбели, олицетворение некоторых богинь. Покровительница искусств богиня Сарасвати тоже отождествляется с рекой. Может быть, бросая в воду музыкальные инструменты, гурунги совершают жертвоприношение богине?

Танцы гурунгов имеют свой неповторимый рисунок. Местные жители утверждают, что, когда танцующие мерно движутся длинной цепочкой, ритмично сгибаясь и распрямляясь, они в танце как бы повторяют рисунок бесконечных извилистых цепей Аннапурны и Дхаулагири.

Гурунги, особенно молодежь, любят собираться в роди-гхар — своего рода клубы, скромные помещения, где по вечерам танцуют и поют. Здесь приняты песенные состязания. Юноши устраиваются напротив девушек и поют веселую, шуточную песню. Слова в ней обычно смешные и остроумные. Девушки не теряются и достойно отвечают своим кавалерам. Такой «дуэт» чем-то напоминает русские частушки. Песня может быть очень длинной, но исполнители неутомимы. Веселье продолжается до поздней ночи.

А наутро их снова ждет нелегкая работа…

У гурунгов много свадебных песен и танцев. Как и всюду в Непале, о предстоящем бракосочетании сначала договариваются родители. Детей обручают еще в раннем возрасте и женят, когда они вырастают. По случаю бракосочетания устраиваются большие торжества. И как бы ни была бедна семья невесты, она готова выложить все и дойти до разорения, лишь бы не ударить лицом в грязь.

В отличие от высоких каст – брахманов и чхетри – гурунги не считают развод ни позорным, ни невозможным событием. Если супруги хотят расстаться, они делают это без долгих препирательств. В виде компенсации лицо, требующее развода, выплачивает «потерпевшему» небольшую сумму денег в размере от сорока до восьмидесяти рупий. Эта плата не идет ни в какое сравнение с деньгами, потраченными на свадьбу.

После развода бывшие муж и жена опять считаются холостяком и девицей и могут вновь устраивать свою судьбу и искать счастья у нового семейного очага.

Когда мы покидали Нау-Данру, навстречу нам двигалась свадебная процессия. Довольно большая группа мужчин несла на шестах корзину. В ней под большим зонтом восседал молодой человек в очках. На нем был даура-суруваль, поверх которого надет черный пиджак, на голове непали топи. На шее юноши висела длинная, до самого живота, гирлянда из желтых и красных цветов. Это был жених. Он направлялся к дому невесты.

Мы посторонились, пропустили свадебную процессию и пошли дальше. Шагали по узким тропам, продирались сквозь колючие заросли гималайской ежевики, останавливались у текущих в скалах родничков, чтобы освежить– ся, скидывали свои рюкзаки у редких чаутара и то спускались, то поднимались по крутым склонам.

Так продолжалось много часов, и казалось, так будет еще очень-очень долго…

От Нау-Данры до Татопани

Гроза надвигалась с бешеной скоростью. Вот уже туча повисла у нас над головами, и тут же закапали первые крупные капли дождя. Затем начался ливень. Рюкзаки на спинах намокли, стали невыносимо тяжелыми. Теперь мы мечтали только о том, чтобы где-нибудь укрыться.

Где-то на высоте около двух тысяч метров виднелась крупная экспериментальная ферма «Илам багича» («Иламский сад»), чудесный уголок в суровых Гималаях. Такое название дал англичанин, который основал ее несколько лет назад.

Однако до фермы еще предстояло дойти. Хотя надо было подниматься в гору, мы старались двигаться как можно быстрее. В невысоком заборе, которым огорожена ферма, обнаружили нечто вроде входа – тайный лаз. Через него мы и вошли на территорию «Иламского сада».

То, что мы увидели здесь, поразило нас. Кругом тщательно возделанные плантации: длинные гряды овощей, ягодные теплицы и пышный фруктовый сад.

Служащие фермы приняли нас радушно. Как выяснилось, они уже не раз давали приют путешественникам. Нам быстро приготовили яичницу, чай, а затем проводили в одну из двух или трех классных комнат небольшой школы для детей служащих. Дождь стучал по крыше.

По непальскому календарю май – начало лета. Здесь, в горах, климат меняется с высотой. На уровне от 900 до 2400 метров летом льют проливные дожди. Зимы бывают холодные, иногда с заморозками. Летом, когда нет дождя, на солнце жарко. Чем выше, тем короче лето и длиннее зима.

Уставшие, промокшие, сидели мы в тесной, забитой матрацами комнате. Дождь лил как из ведра. Устроившись на матрацах, мы зажгли свечу и стали вспоминать недавние встречи, последние события. В тот день видели садху. Кроме набедренной повязки, на нем ничего не было. Крепкое загорелое тело. Мускулистые босые ноги. В руках палка с привязанной тряпкой, а в ней – несколько лепешек и тяжелый латунный кувшинчик для воды. Садху – брахман из индийского штата Мадхья-Прадеш. Он уже совершил великое паломничество в Муктинатх и теперь с сознанием исполненного долга и ощущением того, что одна из главных целей жизни достигнута, возвращался в свою обитель. Садху был разговорчив и общителен. Я спросила о его возрасте. Точной даты своего рождения он не знал.

– Лет сорок – сорок четыре, – был ответ. Видимо, этот вопрос не занимал его.

Дэниэл припомнил забавный случай. Однажды он беседовал с высокопоставленным индийским чиновником. Говорили на урду (Дэниэл прекрасно владел этим языком). Беседа длилась минут тридцать. Чиновник спросил Дэниэла, где тот работает и чем занимается. Дэниэл ответил, что он – лингвист и преподает урду.

– Вы, оказывается, знаете урду! – удивленно воскликнул индиец, даже не заметив, что разговор все время шел именно на этом языке.

Усталость скоро дала себя знать, и мы уснули крепким сном…

Когда проснулись, было свежее, прозрачное утро.

На ферме нас ждал сюрприз. На общей кухне, где мы питались, нам предложили отведать бхуин-айселу – «земляную ягоду».

– Сколько стоит? – спросили мы. – Пять сука[20]20
  1 сука составляет 25 пайс.


[Закрыть],– был ответ.

Мы выложили рупию и двадцать пять пайс, и нам принесли две тарелки «земляных ягод». Мы обомлели: это была спелая, сочная, крупная клубника. Последний раз Умакант ел ее в Киеве, Дэниэл в Лондоне, а я в Москве. В Катманду мы клубники не видели. И вдруг в Западном Непале, в сердце Гималаев – отборная клубника. Велики были наше удивление и радость.

Полной грудью вдыхали мы запах свежей земли, аромат фруктовых садов, идя по улицам поселка. Видели прекрасно оборудованную спортплощадку, почти готовое здание клуба, добротные каменные дома с отдельными квартирами для рабочих. Заметив нас из окна, хозяин одной из них пригласил зайти в гости. Мы с удовольствием воспользовались приглашением. Уж очень хотелось увидеть здесь, в глуши Гималайских гор, то, чего не встретишь даже в столице: многоквартирный жилой дом европейского образца.

Таких жилых домов, рассчитанных на людей среднего достатка, нет и в других городах Непала. Дом – собственность хозяина. Пусть он плох, пусть проваливается крыша, нет воды и дымохода, как, например, у гурунгов. Зато – это свой дом, полученный в наследство от деда, прадеда или построенный на свои собственные сбережения.

Вот почему мы с таким интересом пошли в гости к хозяину квартиры, который рассказал нам, что родом он из Бирганджа, по специальности техник. В тот день он отдыхал. Жена с сыном уехали погостить к родителям. Хозяин провел нас в трехкомнатную квартиру. Она была обставлена хорошей мебелью. На кухне – газовая плита (газ привозят сюда в баллонах.) Есть и водопровод с фильтрованной водой.

Рам Прасад Кафле, хозяин квартиры, познакомившись с нами поближе, сказал, что его двоюродный брат учится в Москве в медицинском институте.

Вскоре мы распрощались с ним. Недалеко от его дома возводили новые здания, и мы направились туда.

Окончательно проникнутые симпатией к экспериментальной ферме «Илам багича», прощаемся с ней и снова пускаемся в путь.

Мы миновали деревню Лумле, лежащую чуть ниже «Иламского сада». Прошли мимо домов. Возле каждого как символическая ограда – кусок каменной стены крупной кладки. Стены эти увенчаны цветущими кактусами и увиты настурциями. Здесь нет пышной «принцессы ночи», но зато скромных желтых, белых и розовых цветков кактусов, мелких и изящных, предостаточно.

Почти все жители в поле. Лишь изредка мелькнет чумазое личико малыша, играющего у дороги, да сверкнет озорными, веселыми глазами молоденькая девушка, хлопочущая по хозяйству.

Но вот деревня кончилась. Деревенская улица постепенно переходит в узкую, извилистую тропу. Спускаемся гуськом – впереди Дэниэл, за ним Умакант, потом я. Спуск – не подъем. Но постоянно согнутые и пружинящие, как у горнолыжника, колени устают от напряжения и начинают предательски дрожать. Стоит чуть прибавить скорость, и ты побежишь все быстрее и быстрее, уже не в силах остановиться до самого конца крутого спуска. Когда же кончится этот проклятый спуск?!

– Наверное, так выглядит дорога в преисподнюю, – ворчала я.

Дэниэл улыбался. Умакант немного отстал; он собирал ягоды с колючих кустов, сплошь покрывавших склон. Если будешь лететь вниз, за такой куст не ухватишься.

Мы остановились, чтобы хоть немного отдышаться. Оказывается, и при спуске дыхание прерывается. Туг нас догнал Умакант. Губы у него были красные от сока ягод. Он протягивал нам полную ладонь ягод. Пробуем. На вкус они кисловатые и чем-то напоминают ежевику.

– Как называются эти ягоды, Умакант? – спрашиваю я.

– Ягоды, – говорит он.

– Понятно, что ягоды. Но должно же у них быть свое название?

Умакант Мишра пожимает плечами:

– Да нет! Просто ягоды.

Вот всегда так, думала я. Когда у непальца спросишь название дерева, цветка, кустарника, он скажет просто: «это дерево» или «это цветок» и т. д. Если это не священное дерево пипаль или бодхи, не прекрасный куст жасмина, лальпате и рододендрона и не любимые непальцами розы, бархотки и хризантемы, то название для них общее.

Зато как много знают о каждой травинке непальские ботаники! Например, Ананда Упадхъяй. Милый, добрый, внимательный Ананда! Теперь он уже получил диплом Трибхуванского университета. Ананда – ботаник. Еще до поступления в университет он несколько лет проработал и в ботаническом саду, и на государственных плантациях.

…Наконец спуск кончился. Последний участок его был настолько крут, что люди вырубили на тропе ступеньки. Внизу змеилась река Моди. Через нее перекинут узкий висячий мост. Дул ветер. Мост раскачивался у нас под ногами. Внезапный ветер сорвал с рюкзака Дэниэла полотенце (тот вздумал его таким образом просушить). Оно некоторое время еще кружилось в воздухе и, наконец, медленно опустилось на воду. Мы видели, как река подхватила его, завертела и быстро умчала.

Мы спустились с моста и оказались в деревне Биретанте.

Здесь прочные каменные дома с каменными заборами, мощеные улицы, несколько традиционных лавок в первых этажах домов. В них такие товары, каких нет и в Покхаре: дорогие американские сигареты, всевозможные соки, голландское пиво разных сортов.

– Чудеса экспорта-импорта!.. – вздыхали мои спутники, поглядывая на деревенские прилавки.

А чудеса объяснялись, по-видимому, тем, что Биретанте расположена на месте пересечения караванных путей. Поэтому во дворах некоторых домов стояли яки и низкорослые гималайские лошадки. А их погонщики-тибетцы отдыхали после очередного долгого прогона.

Голод давал себя знать. В одном из домов нас накормили даль-бхат-таркари и напоили чаем. Простившись с хозяевами, мы вышли на улицу и устроились на каменном барьере, чтобы немного отдохнуть. И вот тут-то вдруг выяснилось, что у нас осталось всего восемьдесят рупий.

Как могло такое произойти? Винить себя в расточительности было нельзя. Ведь вот уже который день мы питались вареным рисом и яйцами вкрутую (клубнику в «Илам багича» отведали за довольно низкую плату) и которую ночь спали на полу, в своих спальных мешках.

Мы долго советовались, что делать дальше.

– Может, вернуться? – предложил Дэниэл.

– Нет, – решительно возразила я. – С полдороги?! Не дойдя до цели?! Нет уж! Раз пошли, дойдем до конца. Любой ценой.

Дэниэл широко улыбался. И тут я поняла, что он просто устроил мне испытание.

– Что ж! Идти так идти! – радостно воскликнул он. – Но где взять деньги?

Умакант Мишра внимательно слушал нас и сосредоточенно молчал. Затем он решительно поднялся и пошел в дом, где нас только что накормили. Мы с Дэниэлом недоуменно переглянулись.

Минут через пятнадцать появился Умакант и вручил Дэниэлу сто рупий. Оказывается, он заложил свои новые часы… Выручил! Теперь можно было продолжить наш путь.

Пошел дождь. Но задерживаться в Биретанте не хотелось. Мы уходили в полосу дождя и тумана, чтобы до наступления темноты достичь ближайшего населенного пункта.

Четыре с половиной часа пути по извилистой и скользкой тропе (правда, без особых подъемов и спусков) – и вот мы уже возле деревушки Тиркхедхунге («Острокаменная»). Было очень сыро, холодно и темно. Постучали в ближайший дом. Осторожно ступая, стараясь не разбудить спящих на полу людей, хозяйка провела нас по скрипучей шаткой лестнице на второй этаж. Дощатая перегородка отделяла чердак с хламом и мешками зерна от того, что называлось «комнатой», в которой «окна» были без рам и стекол. По «комнате» гулял ветер. Возле двух «окон» стояли три ящика, покрытые матрацами, – «кровати». Мне отвели одну (за нее надо было платить), а Умакант и Дэниэл, твердо решив экономить, устроились на полу. Это бесплатно.

Хозяйка заверила нас, что клопов, блох и тараканов не водится, и мы благополучно заснули. Однако долго спать не пришлось. Шел дождь. В оконный проем, хотя и завесили его плащами, врывался холодный ветер. Измучившись и продрогнув на своей «кровати», я подумала, что мои друзья, спящие на полу, выиграли не только деньги, но и спокойный сон. Я перебралась со своим спальным мешком на пол. Действительно, дуло здесь не так сильно. Снова задремала. Но среди ночи вдруг проснулась: что-то цепкое и противное теребило мои волосы. Я громко вскрикнула. Дэниэл и Умакант стали успокаивать меня:

– Видишь, хозяйка сказала правду. Клопов нет, блох нет, тараканов нет. Есть мыши. Но ведь мы же не спрашивали ее о них. Постарайся, пожалуйста, заснуть. Бедная маленькая мышка ничего плохого тебе не сделает.

Вскоре мои друзья снова уснули. Я глубже забралась в спальный мешок и, решив – «будь что будет!», тоже уснула…

В половине шестого утра нас разбудила хозяйская девочка. Она принесла неизменный утренний чай с молоком.

Ну зачем же в такую рань чай с молоком! Дали бы лучше выспаться…

Умакант и Дэниэл поднялись и, стараясь не будить меня, начали укладывать вещи. Пока Дэниэл брился (Мишра в походе отращивал бороду), я дремала.

Вскоре подали обычный завтрак – крутые яйца – и волей-неволей мне пришлось встать.

Я пошла к ручью умываться. Было прохладное и ясное утро. Солнце освещало снежные макушки гор. И, глядя на них, я забыла волнения этой ужасной ночи, забыла, что все тело искусано, ноги болят, а кеды порваны. И снова готова была идти дальше. В восемь часов утра мы покинули деревню Тиркхедхунге.

Теперь наш путь лежал в Уллери. По дороге мы обсуждали неприятности минувшей ночи. Тропа шла вверх по крутому склону горы. И тут с рюкзака Дэниэла вновь слетело полотенце, желтое полотенце Умаканта, которое он пристроил сушить на спине друга.

Я достала вторую половину своего запасного полотенца (первую вручила Дэниэлу в Биретанте) и отдала Умаканту.

Небо затянуло тучами. Подниматься в гору по крутой тропе было трудно. Два часа непрерывного подъема – и мы в Уллери. Это небольшая деревенька, живописно раскинувшаяся на вершине горы. Живут здесь в основном магары, еще одна народность Непала, близкая к гурунгам. Спускаемся чуть ниже Уллери. Тропа начинает петлять. То карабкаемся по скалам, то ныряем в густой лес, то переходим по шатким доскам мостов, перекинутых через стремительные горные реки, пересохшие старые русла и мутные стоячие воды, образовавшиеся вследствие затяжных весенних ливней.

Послышался отдаленный шум. Он все нарастал. И вот перед нами водопад: несколькими потоками срывается вниз со скалы лесной ручей. Воды его тонкой, прозрачной пленкой покрывают поросшую мхом скалу… А вокруг – величественные дубы, пихтовые деревья, магнолии. Стволы деревьев оплетены мхом и хрупкими орхидеями. Красивое, но страшное зрелище.

Здесь, у подножия водопада, между стволами деревьев на высоте поднятой руки натянута веревка с цветными лоскутками и флажками. Люди обожествляют горы, деревья, воду. И чем дальше мы идем, тем чаще встречаем такие отметки. Элементы этих древних верований сохранились у части гурунгов, магаров, тхакали.

Идем по дороге. Это, конечно, не дорога, а вьючная тропа. Ливни размыли глинистую почву, и мы то вязнем по колено в грязи на подъемах, то скользим и падаем на спусках. Приходится страховать друг друга, но если кто-то поскользнется, он увлечет за собой остальных. Все это очень мешает нам любоваться чудесным лесом, а не восхищаться им просто невозможно. В лесу соседствуют растения субтропического пояса и умеренной зоны. Зеленеют сочные листья ольхи и дуба. Тонкий дурманящий аромат источают восковые чашечки магнолий. Цветут причудливые изящные орхидеи, пышные рододендроны. Среди них алеют кусты лали-гуранса. Все вокруг сказочно красиво.

_{Мост в горах Западного Непала}

Мы поднимаемся на гору в Гхорапани. Это одна из самых высоких точек нашего маршрута. Она находится на высоте примерно трех с половиной тысяч метров. Не так давно здесь появилась ферма «Будхджая». Ее основал майор в отставке Тек Бахадур Будхджая Пун. Пока на этом месте построено лишь несколько небольших крестьянских домов и времянок. Местные жители разводят виноградники и выращивают мандарины.