Текст книги "Клятва маркиза (СИ)"
Автор книги: Натали Карамель
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 16 страниц)
Глава 9: Девять дней и крепость у северных врат
Девять дней. Девять долгих, насыщенных до предела дней пролегли между Нантом и этой серой громадой на горизонте – фортом Сен-Дени. Для меня это был не просто путь, а настоящий университет под открытым небом.
Испытания сыпались как из рога изобилия: пронизывающий утренний холод, заставлявший зубы стучать, даже через плащ; ослепительный, выжигающий душу полуденный зной; мелкий, назойливый дождь, пробирающий до костей; порывы ветра, рвущие плащи и срывающие шляпы. Испытания верностью не мечу в бою, а мечу повседневности: вставать, когда тело кричит о сне; разбивать лагерь в сгущающихся сумерках, когда руки не слушаются; ухаживать за Громом, вытирая его насухо, когда сам едва держишься на ногах; жевать жесткую солонину и спать на земле, казавшейся мягкой лишь по сравнению с камнем.
Но самым ценным даром этих девяти дней стали вечера у костра. После той первой ночи, после леденящей душу истории Жана, прозвучавшей как погребальный звон, в отряде что-то сломалось. Или, наоборот, встало на место. На второй вечер, когда тени от пляшущего огня ложились на суровые лица моих товарищей, Тибаль повернул ко мне свою корявую физиономию: «Твоя очередь, принц. Что выгнало тебя из золоченой клетки прямиком в наши солдатские сапоги?»
Я не стал юлить. Рассказал о Елене. О ее печали, светившейся сквозь траурное облако. О черном платье, ставшем ее вторым именем. О том, как детское обожание переросло в безумную, всепоглощающую любовь. О ее мягком, но безжалостном отказе. О клятве, выжженной в сердце – стать мужчиной, достойным ее. Титула я не назвал, но по внезапной тишине, по взглядам, скользнувшим по моим слишком ухоженным (уже не таким!) рукам, понял – они просекли суть. В моих словах звенела боль отвергнутого юнца и гулкая пустота, которую я пытался заполнить стальной решимостью. Когда я замолчал, единственным звуком было потрескивание дров.
На третий вечер очередь дошла до Тибаля. Он сидел, обхватив колени, лицо его в тени казалось вырубленным топором из векового дуба. «Родители – чума. Мне восемнадцать. Оставили на мне брата. Луи. Ему... десять.» Он замолчал надолго, глотая ком в горле. «Я... тянул лямку. Работал как проклятый, чтоб он не голодал, не шарился по помойкам. Но оставлял одного. Часто. Надолго.» Голос его стал глуше. «Он... был слабеньким. Часто хворал. Простуда, кашель... Но тот раз...» Тибаль резко сглотнул, отвернулся к огню. «Вернулся – а он горит. В жару. Дышал, как разорванные мехи. Лекарь пришел поздно... Сказал, воспаление легких. Забрало его за три дня. Сперва дышать не мог... потом... перестал.» Он замолчал, сжав кулаки так, что костяшки побелели. «Если бы не это... ему бы сейчас твои года, Шарль. И глаза... такие же ясные, наивные.» Больше он не сказал ни слова. Но тяжесть этой вины – вины выжившего, вины недоглядевшего – висела в воздухе тяжелее свинца.
«Черт возьми,» – пробормотал Пьер, впервые нарушив молчание не по делу. – «А я ныл из-за карточных долгов...»
Четвертый вечер был вечером Люка. Его обычно молчаливый голос звучал глухо, словно из колодца: «Был друг. С малых лет. Антуан. Шустрый, огненный. Всегда первым лез, верил, что умеет летать... Полез на крышу старого амбара, крича, что сейчас прыгнет дальше всех. Я стоял внизу... и ржал. Дразнил его. А он... оступился. Шею...» Люк резко махнул рукой. «На моих глазах.» Он посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то знакомое. «Ты... напоминаешь его. Особенно когда задираешь нос или улыбаешься. До того дня.»
Пьер, на пятый вечер, лишь пожал свои могучие плечи. «А я? Просто дурак. Доверился. Друг, блин. А он... с общинной казной – бац, и нету. А меня подставил по уши. Чуть не повесили добрые соседи. Пришлось драпать в ночи. Армия – хоть крыша над башкой, да паек.» Он был простым, душевным бугаем, без бездонной трагедии в глазах, но с открытой, как амбарные ворота, душой.
И тогда до меня дошло. Мне чертовски повезло. Это не просто отряд. Это – семья. Семья, сколоченная гвоздями из боли и потерь. Каждый из этих обветренных, грубых мужчин видел во мне того, кого не уберег: Жан – своих погибших сыновей, Николя и Мишеля; Люк – друга Антуана; Тибаль – брата Луи. Даже Пьер, без личной пропасти горя, опекал меня по-братски, видя просто неопытного юнца, которому надо подсказать. Они учили меня не из приказа, а потому что я стал для них живым шансом. Шансом хоть как-то загладить вину перед теми, кого потеряли.
И учили они без скидок и сюсюканья. На пятый день Жан вырвал у меня из рук деревянный меч после очередного изящного пасса. «Забудь финты своих шелковых мамзелей!» – рявкнул он так, что я вздрогнул. – «Здесь рубят, чтобы мясо отделить от кости! Крепче хват, черт бы тебя побрал! Ноги – шире! Тяжесть – в живот!» Он встал в стойку, показывая простые, уродливые, но убийственно эффективные удары – рубящие, колющие, без изысков.
Люк взял меня с собой подстрелить ужина. «След. Видишь? Заячий. Иди против ветра. Тише мыши. Дыши... вот так. Лук – не погремушка. Тяни ровно. Целься ниже цели. Ветер сносит... вот сюда.» Он терпеливо, скупясь на слова, учил читать лес, сливаться с ним, чувствовать дичь.
Пьер оказался кладезем житейской мудрости. Он вбил мне в голову азы полевой хирургии: как перевязать рану хоть чем-то чистым (если повезет), как наложить жгут (и почему снять через полчаса – не позже!), как распознать лихорадку по глазам и губам, какие травы (подорожник, ромашка) могут спасти от поноса или простуды. «Эти штуки, пацан, в походе дороже мешка золота,» – ворчал он, засовывая мне в руку пучок какой-то горькой зелени.
А Тибаль Дюран... Он был воплощением воинского знания. Он втолковывал основы строя, значение каждой команды (и что будет за ослушание), железную дисциплину на марше и на привале, как поставить палатку, чтобы не утонуть в луже, как содержать в боеготовности шпагу и пистоль, как чистить замок мушкета до блеска, как найти дорогу по солнцу и Полярной звезде. Его уроки были короткими, как выстрел, ясными, как горный ручей, и подкреплялись таким взглядом, что мурашки бежали по спине.
Это было невероятное путешествие. Изматывающее до дрожи в коленях, но бесценное. Я чувствовал, как мускулы наливаются силой, как кожа грубеет, как ум, забитый когда-то стихами и танцами, теперь жадно впитывает практическую мудрость, которой не было ни в одной библиотеке Сен-Клу. Я чувствовал себя... своим. Принятым. Защищенным. Как в семье – суровой, колючей, но своей.
И вот, на десятое утро, мы увидели Его. Форт Сен-Дени. Он встал на горизонте не замком, а сжатым каменным кулаком. Мощные, наклонные стены, словно вросшие в землю. Круглые башни с узкими, зловещими бойницами. Высокий донжон, над которым трепыхался королевский штандарт. Он сторожил северные врата к Парижу, глядя в сторону земель, откуда всегда могла прийти беда. Воздух здесь был другим – пахнул пороховой гарью, холодным камнем и железной дисциплиной.
Нас заметили издалека. У массивных ворот, за глубоким рвом с поднятым мостом, уже выстроился караул. Проверили потрепанные бумаги Тибаля, бросили на нас, особенно на меня, оценивающие взгляды. Но под тяжелым, непроницаемым взором старшего сержанта все вопросы отпали сами собой.
Внутри форта кипела жизнь – упорядоченная, как часовой механизм. Солдаты чеканили шаг на плацу, конюхи водили лошадей на водопой, кузнецы выбивали дробь молотами, повозки разгружались у амбаров. Запахи висели густым облаком: конский навоз, угольный дым из кузницы, жирный дух похлебки из кухни, едкая пороховая гарь со стрельбища.
Наших коней сразу же взяли под уздцы гарнизонные конюхи. «Не дергайся, принц, о твоем Громе позаботятся,» – буркнул Тибаль, заметив, как я невольно шагнул к Грому.
Сержант повел нас не к общим казармам, где гомонила толпа, а через шумный двор к одной из приземистых полубашен, вмурованных в толщу крепостной стены. Она выглядела древней, но нерушимой. Тибаль достал ключ, отпер тяжелую, окованную железом дубовую дверь. Она скрипнула, как костяк старика.
Внутри было прохладно и сумрачно. Одно помещение. Просторное, под сводчатым потолком. Голые каменные стены, земляной пол, утрамбованный до состояния бетона. Вдоль стен – пять простых, но крепких коек с толстыми соломенными тюфяками. У дальней стены – огромный камин из темного камня. Несколько сундуков. Стол и табуреты. Скромно. Сурово. По-спартански. Но... наше. Отдельное.
«Ваш дом, братцы,» – заявил Тибаль, швырнув свой вещмешок на койку у входа. – «Пятый отряд старшего сержанта Дюрана. Тут спите, тут готовитесь, тут отдыхаете. Кухня, сортир, баня – там,» – он кивнул в сторону двора. – «Но эта крыша – ваша. И стены.»
Он окинул нас взглядом, остановившись на мне. Я стоял, озираясь, чувствуя смесь удивления и робкой надежды – отдельное помещение! Это же роскошь! «Сегодня – отдых. Осмотрите форт, но без дурацких выкрутасов. Кого поймают, где не положено – моя плеть с ним поздоровается. Провиант принесут. Отсыпайтесь. Завтра,» – голос его стал лезвием, – «на рассвете. Здесь. В полной выкладке. Начнем. Расскажу, покажу, вобью. А пока... обживайтесь.»
Он кивнул и вышел, захлопнув за собой массивную дверь. Четверо мужчин переглянулись. Пьер первым грохнул свой мешок на койку с громким стоном блаженства. Жан молча подошел к камину, постучал по камням. Люк начал методично осматривать сундуки. А я подошел к узкой бойнице – нашему «окну». Отсюда был виден кусочек двора, громада стен, клочок неба. Ничего общего с высокими окнами моего парижского будуара. Сурово. Каменно. По-военному. Но это было... мое место. Место, где я буду ковать себя. Ковать того, кем поклялся стать.
Я обернулся. К Жану, Люку, Пьеру. К моим... братьям. По оружию. По потерям. По этой странной, новой семье, что приняла меня со всеми моими глупостями и болью. На душе было тихо и... твердо. Путь к «мужчине» привел меня сюда. К форту Сен-Дени. К службе. Завтра она начнется по-настоящему. А сегодня... сегодня можно было просто стоять у этой бойницы, дышать прохладным воздухом крепости и думать о Елене. Уже не с раздирающей болью мальчишки, а с упрямой надеждой мужчины, который наконец-то стоит на своей земле. На пороге своей новой жизни.
Глава 10: Месяц стали и первый зов трубы
Месяц в форте Сен-Дени пролетел, как один долгий, изматывающий, но невероятно насыщенный день. Для меня это было время огненной перековки. Каждый день стирал черты того неуверенного мальчика, что смотрел на меня из зеркала еще месяц назад, заменяя их очертаниями… солдата? Мускулы болели постоянно, мозоли на руках стали привычными, а внутри медленно, но, верно, кристаллизовался какой-то стальной стержень.
Ритм жизни задавала муштра. Строевая подготовка, с ее бесконечными маршами, поворотами и ружейными приемами, поначалу казалась абсурдной пляской. Но мое аристократическое прошлое неожиданно пригодилось – врожденное чувство ритма и координация помогали ловить команды Тибаля на лету. Мои движения, сперва угловатые, день ото дня становились четче, увереннее. Я ощущал, как тело учится подчиняться голосу сержанта без лишней мысли, почти рефлекторно.
Совсем иным адом был армейский вариант фехтования. Изящные па и тонкие выпады детских уроков были забыты как сон. Теперь мой мир сузился до чучела из соломы и мешковины, которое я рубил с ожесточенной силой, разбуженной во мне Жаном. Мои удары, хоть и лишенные сокрушительной мощи товарищей, обретали точность и скорость. Жан, наблюдая за моими яростными атаками, лишь хмыкал: «Мал еще, но злой. Неплохо». Я старался не показывать, как это «мал» меня задевает.
Стрельбище открыло во мне неожиданный талант. Люк, вечно молчаливый и сосредоточенный, первым заметил мой острый глазомер. Я не стал снайпером в одночасье, но научился уверенно поражать мишень размером с человека с разумного расстояния. Скрип взводимого курка, едкий запах пороха – эти звуки и запахи перестали пугать, теперь они мобилизовывали, заставляя сосредоточиться до предела. Теория же – тактические основы, устройство крепости, сигналы трубой – давалась мне легче всего. Тибаль, проверяя мои знания, порой ворчал не без доли гордости: «Голова-то светлая, принц. Жаль, что руки пока из другого места растут». Я знал, он прав.
Именно руки, а вернее, все тело, предавали меня чаще всего. Марш-броски в полной выкладке – а это кольчуга под мундиром!, тяжелый мушкет, набитый ранец и амуниция – оставались для меня настоящим адом. Я задыхался, отставал, а на финише часто падал, не в силах сделать шаг, пока добродушный Пьер не тащил меня подмышку. «Растопишь сало – будешь бегать, как лань!» – подбадривал великан, дружески хлопая меня по спине так, что я чуть не подпрыгивал. Он всегда шутил про этот несуществующий живот, но я-то знал – сала у меня и в помине не было, только кости да ребра, натянутые тугой кожей. Я лишь кряхтел и пытался отдышаться.
Не меньшим испытанием была безупречная чистота. Довести шпагу или сложный замок мушкета до зеркального блеска под придирчивым взглядом Тибаля требовало недюжинного терпения и сноровки. Я быстро узнал, что значит быть осмеянным за «ржавую душу» и нерадивость. А уж бытовые «премудрости» – развести костер под проливным дождем, превратить скудный паек в съедобную баланду, починить лопнувший ремень – и вовсе ставили меня в тупик. Здесь меня спасала братская взаимовыручка: Люк молча чинил то, что ломалось у меня в руках, Пьер подкидывал лишний кусок хлеба или вяленого мяса (особенно после марш-бросков), а Жан, глядя на мои неуклюжие попытки что-то приготовить, мог просто отдать свою порцию, если у меня что-то безнадежно пригорало.
Редкие часы без занятий и караулов становились священным временем отдыха и сближения. В душной таверне у стен форта, пропитанной запахом дешевого вина, лука и пота, мы занимали свой угловой стол. Пиво или крепкий сидр лилось рекой, а разговоры – о жизни, о глупостях, о женщинах – затягивались далеко за полночь. Я, слушая бывалые истории, часто краснел, но не пропускал ни слова, раскрыв рот. Однажды, после третьей кружки сидра, Тибаль, развалившись на скамье, ткнул пальцем в меня:
«Ну, принц, признавайся. Какая она, твоя вдова-то? Во всех подробностях. Глаза? Волосы? Носик? А то мы тут гадаем, стоит ли овчинка выделки!»
Разгоряченный сидром и атмосферой небывалого доверия, я оживился. Глаза мои заблестели. «Глаза… как два озера в сумерках. Глубокие, темные, с тайной. Волосы… каштановые, как спелый лесной орех, падают волнами… Носик…» – я замялся, пытаясь найти достойные слова, – «…идеальный. Небольшой, прямой. Как у греческой богини! И губы…» Я внезапно замолчал, смущенно осознав, что выболтал слишком много.
Тибаль громко рассмеялся, хлопнул меня по плечу так, что я лишь слегка качнулся (я с гордостью отметил про себя: месяц назад я бы слетел со скамьи!). «Ха! Настоящая красавица, твоя вдова! Неудивительно, что с ума свела!» В его смехе и взгляде я поймал не только веселье, но и искреннее одобрение. «Я выдержал удар! Не свалился!» – ликовало что-то внутри.
Были и чисто мальчишеские провалы. Возвращаясь как-то из таверны (сидра было явно больше нормы), я решил «отдохнуть», присев на низкий заборчик у чьего-то огорода. Дерево хрустнуло с подлым треском, и я с громким воплем полетел назад, в густые заросли крапивы, торча длинными ногами кверху. Гогот товарищей стоял на всю округу. Из дома выскочила разъяренная бабка с мокрым полотенцем (видимо, прервав мытье посуды) и погнала нас прочь, осыпая отборной бранью. Нам было не стыдно, нам было весело. По-настоящему. Как самым обычным мальчишкам.
Уютнее всего было у костра в нашей башне. Мы грелись у огня, делились скудным пайком, чистили оружие под мерное потрескивание поленьев. Пьер рассказывал невероятные истории о своей далекой деревне, Жан молча курил трубку, выпуская колечки дыма, Люк что-то кропотливо мастерил. Я ловил себя на мысли, что чувствую себя здесь по-настоящему дома. В этой каменной утробе, среди этих грубоватых людей с их шрамами, смехом и молчаливой поддержкой.
Мое преображение было не просто заметным – оно кричало о себе. Тело менялось на глазах. Однажды утром, надевая чистую рубаху, я с изумлением обнаружил, что плечи не лезут в привычный вырез! Ткань туго натянулась на бицепсах и спине. Подойдя к узкому зеркальцу, висевшему у Пьера, я увидел разительные перемены: плечи стали шире, шея крепче, контуры мышц проступили под кожей, еще тонкой, но уже не мальчишеской. Ребра уже не выпирали так отчаянно, очертания тела стали плавнее, сильнее. Сравнивая свое отражение с могучими силуэтами Жана или Тибаля, я понимал: путь еще долог, но если так продолжится – я стану таким же. Сильным.
Дух крепчал вместе с телом. Я выкладывался на полную, падал – вставал, ошибался – учился. Меня хвалили – не за забытый титул, а за упорство, за искреннее старание. Тибаль со мной крепко сдружился, наши беседы у камина после отбоя стали особым ритуалом. Сержант делился суровой мудростью солдата, я – своими мыслями, наивными, но искренними. Пьер, Жан, Люк – все они стали мне братьями. Теперь они учили меня не только военному делу, но и жизни: как поставить заплатку на сапог, как уговорить скуповатого повара на лишний кусок мяса, как не попасться на удочку гарнизонным мошенникам. Я был своим.
И вот, весть о первом боевом задании обрушилась на нас как гром среди ясного неба. Тибаль вызвал нас в «нашу» башню. Лицо его было высечено из камня, глаза горели холодным, сосредоточенным огнем.
«Слушайте все. По данным лазутчиков, банда контрабандистов-оружейников везут партию флинтлоков из Испанских Нидерландов. Пересекут нашу зону завтра на рассвете у брода через Уазу, в трех лигах к северу. Задача – перехватить. Груз взять. Главаря – живым, если выйдет. Остальных – по обстановке. Задание ответственное. Выполним чисто – будет вам награда, достойная настоящих мужчин.»
Тишина, наступившая после его слов, была густой, почти осязаемой. Я почувствовал, как холодная волна страха пробежала по спине, сжала желудок в тугой узел. Настоящий бой. Настоящие враги, которые будут стрелять в ответ, чтобы убить. Я машинально схватился за эфес шпаги, потом за замок мушкета, висевшего на стене. Проверил мысленно: все ли в порядке? Чисто ли? Заметил, что руки слегка дрожат.
Пьер хлопнул меня по спине (уже осторожнее, чем это делал Тибаль). «Не робей, принц. Первый раз страшно всем. Главное – слушай команды и не лезь напролом. Свою долю награды не упустишь.» – добавил он с многозначительным подмигиванием.
Жан молча кивнул. Его каменное лицо оставалось непроницаемым, но в глазах я прочел суровое ободрение.
Люк лишь пробормотал, не отрываясь от чистки ствола: «Стреляй метко. И не забывай про ветер. И про награду... тоже не забудь.» – в его голосе сквозила редкая усмешка.
Тибаль наблюдал за нами, и особенно за мной. Его губы тронула загадочная улыбка. Не злая. Скорее… оценивающая. Расчетливая. Будто он ставил последние фигуры на шахматной доске.
«Так,» – скомандовал он, разбивая напряжение. – «Обсудим детали.»
Мы склонились над грубой картой местности, нарисованной углем на столешнице. Тибаль водил пальцем: «Здесь брод. Здесь лес – наша засада. Пьер, Люк – фланги. Жан – центр, тяжелый огонь. Шарль…» – он поднял взгляд на меня, – «…со мной. Прикрываешь тыл и наблюдаешь. И запоминаешь ВСЕ. Глаза и уши – твое главное оружие завтра. Понятно?»
Я кивнул, стараясь скрыть внезапное разочарование («Наблюдатель? Всего лишь?») и одновременно – облегчение от того, что не буду сразу в гуще боя. «Понятно, старший сержант.»
«Хорошо,» – Тибаль откинулся на спинку стула. – «Всем отдыхать. Отбой. Сборы за час до рассвета. Коней оседлать, проверить все до винтика. Завтра важный день. Первый блин. Не дай бог комом.» Он встал во весь свой внушительный рост, его тень легла на карту, словно закрывая ее. «Спокойной ночи, солдаты.»
Мы разошлись по койкам. Я лег, но сон бежал от меня. В ушах звенела тишина, наступившая после последних слов Тибаля. Перед глазами стояла карта, извилистая лента брода, воображаемые фигуры врагов. Страх сменялся приливом адреналина, адреналин – грызущими сомнениями. Я сжимал и разжимал кулаки, чувствуя непривычную силу в мышцах, налитых за этот месяц каторжного труда. Я вспоминал смех у костра, тепло плеча товарища, уверенный, испытующий взгляд Тибаля. Вспоминал обещанную награду – туманную, но манящую. Что это будет?
Завтра. Завтра я впервые проверю свою клятву не на бездушном чучеле, а в настоящем деле. Завтра мальчик Шарль должен будет окончательно уступить место мужчине. Я перевернулся на бок, уставившись в темноту сводов нашего каменного убежища. Дрожь в руках понемногу утихла, сменившись ледяной, кристальной решимостью. Месяц закалки в горниле форта прошел. Наступало время испытания огнем.
