Текст книги "Клятва маркиза (СИ)"

Автор книги: Натали Карамель

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)

Глава 17: Дым костра и тени прошлого

Боль, та ледяная глыба под ребрами, не растаяла. Она просто… притихла, затаилась, уступив место свинцовой усталости от бесконечных караулов, марш-бросков и чистки оружия до блеска. Я был пустой скорлупой, закованной в стальные мускулы и дисциплину. Потому приказ Тибаля – «Сборы! Выезд на задание к утру!» – прозвучал не тревогой, а облегчением. Движение. Дорога. Физический труд. Все, что угодно, лишь бы не тишина казармы, где мысли набрасывались, как гончие.

Сборы прошли молниеносно, с отлаженной за месяцы четкостью. Проверка оружия, запасов пороха и свинца, сухарей, котелков, плащей. Ничего лишнего. Тибаль пробежал взглядом по нашему небольшому отряду – он сам, я, Пьер, Люк, Жан и еще двое проверенных ветеранов. Его кивок был краток: «Готовы. По коням».

Рассвет застал нас уже в седле, покидающими северные предместья Парижа. Холодный, прозрачный воздух бодрил, как удар хлыста. Сначала ехали молча, сосредоточенно, прислушиваясь к скрипу седел, ржанию коней, далеким крикам просыпающегося города. Потом, когда городские стены скрылись за холмами, а дорога пошла через поля и перелески, напряжение спало. Пьер затянул какую-то солдатскую похабную песню. Ему нехотя подтянули. Даже Люк буркнул пару слов. Я молчал, впитывая ритм дороги, стук копыт о твердую землю, шелест последних листьев на дубах. Природа была скупой, но величественной: кроны деревьев, серое небо. Эта простая красота действовала, как бальзам. Камень внутри хоть и не сдвинулся, но перестал так остро давить.

День тянулся долго. Остановка у ручья напоить коней, короткий привал на обед – черствый хлеб с салом, глоток вина из фляги. Легкий дождик, заставивший натянуть плащи. Снова дорога. Задание было рутинным – сопроводить важную депешу в соседний гарнизон, стоявший у переправы через Сену. Без особых рисков, но с необходимостью бдительности. Самый подходящий фон для затянувшейся душевной бури.

К вечеру Тибаль указал на поляну у опушки леса, рядом с шумящей речушкой. «Привал! Становимся здесь!»

Работа закипела сама собой. Развели костер – сначала маленький, осторожный, потом, убедившись в безопасности, разожгли побольше. Добыли воды. Пока варилась похлебка в походном котле (аромат лука и сала разносился далеко), Пьер и один из ветеранов принесли пару подстреленных кроликов. Скоро над костром зашипело и зарумянилось сочное мясо на импровизированном вертеле. Запах был божественным. Раскрыли фляги с крепким сидром и кувшин терпкого красного вина – походная роскошь.

Тьма сгустилась быстро, окутав лес черным бархатом. Только наш костер пылал островком тепла и света, отбрасывая гигантские, пляшущие тени на деревья. Мы сидели вокруг, усталые, но довольные дневным переходом и предвкушающие ужин. Сытость, тепло костра, вино – все это создавало ту самую мужскую атмосферу доверительности, когда слова льются легче.

Тибаль, отрезав себе кусок дымящегося кролика, обвел взглядом наш круг. Его глаза остановились на мне, сидевшем чуть в стороне, молча ковырявшем палкой угли. Не прямо, а как бы мимоходом, он начал:

«Знаете, орлы, глядя на этот огонь, вспомнил я… свою первую. Не барышню из борделя, нет. А ту, самую-самую первую. Как сердце колотилось, как дурак.»

Пьер фыркнул, но тут же затих, заинтересованный. Люк перестал жевать. Жан поднял голову. Я невольно прислушался.

«Жила в нашем селе. Дочь мельника. Катерина. Волосы – как спелая пшеница, глаза – как небо после грозы. Я, пацан еще, пас тогда гусей у помещика. А она… она казалась мне недосягаемой принцессой. Каждый раз, как она шла мимо с кувшином к ручью, у меня ноги подкашивались, язык к горлу прилипал.» Тибаль усмехнулся, глядя в пламя. «Дураком был. Самый настоящий. Мечтал подойти, сказать… да хоть слово! Но боялся. Как заяц перед волком. Один раз только осмелился – подбросил ей в корзину дикую розу, которую нашел. Она обернулась… улыбнулась. Солнышко, ей-богу. А я… я драпанул так, что гуси растерялись!» Он залился своим грубоватым смехом, и мы невольно ухмыльнулись. «Потом… потом ее отец разорился. Мельницу продали. Уехали они. Куда – не знаю. Так и осталась она у меня тут, – он ткнул себя в грудь, – этакая недосягаемая красавица с дикой розой. Глупость, конечно. Но… тепло как-то вспомнить. Первая дурость. Она не болит, она… греет.»

Наступила пауза. Потом Пьер, отхлебнув вина, крякнул:

«А у меня первая любовь… это была Марго, дочь кузнеца!» Он заулыбался во всю свою широкую физиономию. «Мы с ней… гусей вместе пасли! Только не как ты, Тибаль, боялся! Я ее… прямо в гусиное стадо и повалил! Поцеловал! А она – бац меня по щеке! Но не больно! И убежала! А назавтра… сама пришла! С пирожком!» Он захохотал. «Вот так у нас и пошло! Целовались за сараями, пока отец ее не застукал! Дал мне такого пинка под зад, что я до сих пор помню! А Марго… потом за богатого пономаря выдали. Но пирожки она мне еще долго подкидывала, пока я в город не сбежал!» Его история была грубоватой, смешной и удивительно живой. Она разрядила атмосферу.

Жан сидел молча, глядя в огонь. Его лицо, освещенное пламенем, казалось высеченным из камня. Потом он тихо, хрипло, как всегда, начал. Мы все знали эту историю, но слушали снова, в тишине ночи, у костра, и она звучала по-новому, пронзительно:

«Всю жизнь любил Мари…» Он повторил свою исповедь о жене, о сыновьях, о черной оспе, о пустом, холодном доме с пятнами на стене. Его слова, скупые и страшные, повисли в воздухе тяжелой пеленой. Когда он умолк, стиснув кулаки, в тишине было слышно только потрескивание костра. Никто не смел нарушить это молчание. Его боль была священной.

Взгляды невольно обратились к Люку. Он был самым закрытым из нас. Каменное лицо, редкие слова. Никто не ожидал, что он заговорит. Он долго смотрел на огонь, потом его рука потянулась к шее, к шнурку под рубахой. Он вытащил маленький, потемневший от времени медальон. Приоткрыл его на мгновение. В тусклом свете костра мелькнул крошечный, выцветший портрет девушки с серьезными глазами.

«Аннет,» – выдохнул он, одно-единственное слово, полное такой невыразимой тоски и нежности, что у меня перехватило дыхание. Он захлопнул медальон, спрятал обратно. «Умерла. Не признался.» Больше он ничего не сказал. И не надо было. Четыре слова и медальон сказали больше любой длинной истории. Его боль была тихой, глухой, как подземный ключ.

Тишина снова воцарилась над костром, но теперь она была другой. Не неловкой, а… наполненной. Наполненной нашими общими потерями, первой глупостью, первой страстью, первой невосполнимой утратой. Четыре истории. Четыре судьбы. Четыре отголоска той боли, что грызла меня. Я сидел, обхватив колени, поджав губы, глядя на угли. Мое горе не было уникальным. Оно было частью этой мужской жизни, этого пути. Частью цены, которую платишь за то, чтобы жить, любить… и терять.

Никто не смотрел прямо на меня. Никто не сказал: «Мы знаем». Но в тишине, в тепле костра, в этих рассказанных и недорисованных историях было понимание. Товарищество. Они не лезли с утешениями. Они просто… были рядом. И делились своими шрамами.

Тибаль протянул мне кусок мяса на заостренной палке. «Ешь, Принц. Остынет.»

Я взял. Горячий жир обжег пальцы. Я откусил. Мясо было жестковатым, дымным, невероятно вкусным.

«Спасибо,» – прошептал я, не поднимая глаз. Не за мясо. За все.

«Не за что,» – буркнул Тибаль, отхлебывая вина. Его взгляд скользнул по мне, и в нем не было ни жалости, ни осуждения. Только спокойное принятие. «Завтра рано вставать. Кто первый на караул?»

Разговор перешел на бытовое. Но что-то внутри меня сдвинулось. Камень не исчез. Но он больше не был одиноким утесом в пустыне. Он был частью ландшафта, по которому шли другие. А над нами, в прорехе между ветвями черных дубов, засияли первые, яркие звезды. Холодные, далекие, но бесконечно красивые. Как ее глаза когда-то. Боль сжала сердце, но уже не с такой силой. Было горько, но… не безнадежно.

Костер трещал, отбрасывая теплый свет на лица моих товарищей. На Пьера, жующего и ухмыляющегося. На Люка, снова с каменным лицом, но с медальоном под рубахой. На Жана, чей взгляд был прикован к пламени, где, наверное, он видел лица своих Мари и мальчишек. На Тибаля, спокойного и надежного, как скала.

Я откинулся на свернутый плащ, глядя в звездное небо. Дорога, природа, костер, жареное мясо, вино… и эти истории. История Тибаля о недосягаемой красавице, история Пьера о пирожках и пинках, трагедия Жана, немой рассказ Люка. Что еще нужно для залечивания душ? Не избавления от боли, нет. А для того, чтобы понять: ты не один. Чтобы найти в себе силы нести свою ношу дальше. Потому что дорога продолжается. И товарищи идут рядом.

Глава 18: Отражение и зеркало

Утро после костра выдалось ясным, июльским, душным от зноя, который уже висел в воздухе, обещая настоящий жар. Задание было выполнено – депеша вручена, ответ получен. Тибаль, оценив путь обратно и усталость коней, махнул рукой: «До завтра отдыхаем. К вечеру – в седла. Не теряться!» Товарищи радостно зашумели, разбредаясь кто куда: кто в трактир, кто просто поспать в тени, кто побродить по незнакомому городку у переправы.

Я выбрал бродить. Городок был невелик, но живой, шумный, пропитанный запахами реки, рыбы, пота и цветущих лип. Солнце палило немилосердно, заливая белизной стены домов. Девушки в легких платьях, с зонтиками от солнца, кокетливо улыбались мне, провожая взглядом мощную фигуру в солдатском мундире. Мальчишки, игравшие в мяч у фонтана, замирали, разглядывая меня с почтительным страхом, а потом начинали носиться с удвоенной энергией, стараясь показать свою удаль. Это забавляло. Было просто, тепло, по-летнему. Камень под ребрами все еще лежал, но его острые края, казалось, чуть сгладились после ночного костра и откровений.

Почти сам не осознавая, как, я свернул в тихую улочку, где запах жасмина смешивался с чем-то другим, знакомым и навязчивым. И вот он – еще один дом утех. Скромнее «Веселой Лодочки», без вычурной вывески. Просто дверь и решетчатые ставни. Мадам, полная, усталая женщина с глазами, как у старой гончей, сразу ко мне подкатила.

«Мсье солдат! Добро пожаловать! Кого прикажете? У нас девицы на любой вкус! Рыженькая, брюнетка, пышненькая…»

Я машинально скользил взглядом по полумраку комнаты, где несколько девушек лениво коротали время. И вдруг… сердце мое остановилось, а потом рванулось в бешеной скачке. Я замер как вкопанный, забыв дышать.

У окна сидела Елена.

Точнее, девушка, поразительно похожая на нее. Та же форма лица, тот же разрез глубоких глаз, тот же золотистый оттенок волос, собранных в простую, но изящную прическу. Даже поза, чуть отстраненная, с книгой в руках (дешевое издание, но все же!) была узнаваема. Разница была лишь в глазах – в них не было глубины и спокойной силы графини, а светилась усталая покорность, и в одежде – простом, дешевом ситцевом платье, но чистом.

«Мсье? Мсье солдат?» – мадам дернула меня за рукав, встревоженная моим остолбенением. – «Вам нехорошо?»

Я сглотнул ком в горле. «Ее,» – прохрипел я, указывая пальцем на двойника. Голос звучал чужим. – «Только ее.»

Девушка подняла глаза. Увидела меня. Легкое удивление мелькнуло в ее взгляде, потом – профессиональная полуулыбка. Она отложила книгу.

«Меня зовут Адель, мсье».

Комната была крохотной, душной. Адель начала было говорить что-то привычное, дежурно-ласковое. Но я лишь молча покачал головой. Я не мог говорить. Я мог только смотреть. Смотреть на это живое, дышащее отражение своей мечты, своей боли.

Я не бросился на нее. Подошел медленно, как к чему-то хрупкому и нереальному. Мои руки коснулись ее плеч, нежно, почти с благоговением. Я смотрел в ее глаза, ища там хоть искру той, но находил лишь легкое недоумение и готовность услужить. И тогда… тогда я начал говорить. Говорить не ей, Адель, а Елене. Сквозь нее. Шелестом пальцев в ее волосах, теплом своих губ на ее шее, ладонями, скользившими по ее спине с нежностью, граничащей с болью. Я выливал на нее поток чувств, копившихся месяцами: обожженную солнцем нежность ее садов, боль разлуки, ярость бессилия, горечь утраты, всю ту безумную любовь, которой я так и не смог коснуться настоящей Елены.

Я не брал – я отдавал. Отдавал всю накопленную страсть, всю нежность, всю невысказанную поэзию своего разбитого сердца. Я целовал ее так, как мечтал целовать Елену – долго, глубоко, с отчаянием и надеждой одновременно. Мои прикосновения были не просто лаской, а исповедью, мольбой, прощанием. Я окутывал ее вниманием, каким хотел окутать свою графиню, шептал слова, предназначавшиеся другой.

Для Адель эта ночь была не работой, а чем-то сродни волшебству. Ее глаза расширились от неожиданности, потом в них вспыхнуло что-то теплое, настоящее. Она отвечала на мою нежность своей, робкой сначала, потом все более искренней. Такого у нее еще не было. Никто не смотрел на нее так, как на богиню. Никто не касался с таким трепетом. Никто не шептал таких странных, красивых, полных боли слов. Она отдалась этому потоку полностью, забыв о расчете, о времени, о себе. Она стала не просто сосудом, а соучастницей моей боли, пусть и не понимая ее до конца.

Утро застало их в спутанных простынях. Адель спала с легкой непрофессиональной улыбкой на усталом лице, похожем на лицо Елены как никогда. Я смотрел на нее, и безумная мысль, как искра, пронзила мой мозг: «Забрать ее. Спасти. Отучить от этого. Обучить манерам. Одеть в шелка. Сделать… своей. Хоть отражением, но своим».

Я оделся тихо. Достал из кошелька самую крупную золотую монету – сумму, за которую здесь могли жить месяц – и осторожно положил ей на ладонь, сжатую в кулачок во сне. Пусть это будет только ее. Мадам, встретив меня в прихожей, удивленно подняла брови. «Мсье? Адель… она угодила?»

«Да,» – коротко бросил я. «И вот это – за вашу деликатность», – добавил я, сунув ей еще одну, такую же монету. Мадам ахнула. Я же видел себя возвращающимся сюда с каретой, увозящим Адель в новую жизнь. Я искал Тибаля.

Нашел его в конюшне постоялого двора. Тибаль чистил своего вороного жеребца, напевая под нос. Я, еще под впечатлением ночи и утреннего озарения, выпалил все. Про сходство. Про ночь. Про свое решение забрать девушку. Перевоспитать.

Тибаль замер. Скребок застыл в его руке. Он медленно повернулся, и его брови поползли вверх, угрожая исчезнуть под линией волос. Лицо выражало чистейший, немой шок. Потом шок сменился резким, почти грубым смешком, перешедшим в отрывистые слова:

«Ты… ты совсем спятил, Принц? Забрать?! Перевоспитать?!» Он ткнул пальцем в воздух, будто протыкая саму идею. «И что? Увезешь в свой замок? «Матушка, папаша, это Адель! Бывшая шлюха, но я ее переделал!»?» Голос Тибаля стал жестким, как на плацу. «Твои родители? Они примут ее? Обнимут? Посадят за стол? Да они с ума сойдут! А общество? Твои дети? Они будут бастардами, Шарль! Без имени, без будущего! Насмешкой для всех! Ты ей не мужа сделаешь, а вечного изгоя! И себе жизнь сломаешь! Оставь, парень! Это самая дурацкая, самая вредная затея, что могла прийти тебе в голову!»

Слова били, как плети. Каждое – правдой, которую я в своем ослеплении не хотел видеть. Обида, жгучая и детская, поднялась во мне. Я не стал спорить. Резко развернулся и почти побежал обратно. К Адель. К своему спасению. К своему отражению.

Я ворвался в публичный дом, проигнорировав вопли мадам. Распахнул дверь комнаты, где провел ночь.

И застыл.

Адель сидела на краю кровати, уже одетая в свое дешевое платье. Но не одна. Напротив нее, тяжело дыша и расстегивая жилет, сидел толстый, лоснящийся от пота купец с сигарой в зубах. Его жирная рука уже лежала на ее колене. Адель смотрела на купца с привычной, усталой покорностью, но, когда увидела меня в дверях, ее лицо исказилось. Не удивление. Стыд. Жгучий, болезненный стыд. Она резко отдернула колено, как от огня, вскочила. Профессиональная маска рухнула, обнажив растерянность и что-то еще... надежду?

«Мсье?» – ее голос дрогнул. – «Вы... вы что-то забыли?» В ее взгляде читался немой вопрос и укор самой себе.

Мир рухнул. Не с грохотом, а с тихим, ледяным щелчком в голове. Иллюзия рассыпалась в прах. Это была не Елена. Это была Адель. Девушка из борделя. Которая принимала клиентов. Которая сидела сейчас с этим вонючим, жирным человеком и... и которой стало мучительно стыдно, что я это увидел. После той ночи.

«Что я делаю? Совсем спятил?»

Мысль пронзила его, как ледяная игла. Я искал Елену в чужих глазах, в чужих телах. Пытался подменить живую, недостижимую любовь бледной тенью, купленной за деньги. Хотел спасти одну, чтобы заменить другую. Это было безумием. Оскорблением и к памяти о Елене, и к этой несчастной Адель.

Я не мог на ней жениться. Не мог вписать ее в свою жизнь. И даже если бы мог… она была не Еленой. Она была собой. Со своей судьбой, которую я не в силах был изменить одним порывом.

«Она бы не вышла замуж, если бы не любила графа». Мысль, жестокая и освобождающая, пронеслась в голове. «Она сияла от счастья. Она выбрала его. Она счастлива. Пусть будет счастлива. А я… я должен отпустить».

Я молча посмотрел на Адель, в ее глазах мелькнула растерянность и что-то похожее на мольбу. Я нежно, как тогда ночью, коснулся ее щеки, чувствуя, как она вздрогнула.

«Прости,» – прошептал я так тихо, что услышала, наверное, только она. Повернулся и вышел. На улицу. В слепящее июльское солнце. Боль была еще там, под ребрами. Но она была… другая. Не рвущая, не требующая немедленного действия. Она была печальной. Тяжелой. Но… своей. Принятой.

И вместе с болью пришло странное, слабое, но упрямое чувство: «Это не конец. Любовь еще будет. Обязательно будет. Но настоящая. Не замена, не отражение. Своя».

Я медленно побрел обратно к постоялому двору. Тибаль стоял у ворот конюшни, прислонившись к косяку, курил трубку. Его взгляд, острый и оценивающий, встретился с моим взглядом. Он ничего не спросил. Просто кивнул, выпустив клуб дыма. Рядом, в тени, переминались с ноги на ногу Пьер и Люк. Жан сидел на скамейке, чистил ружье, но взгляд его тоже был прикован ко мне. Они ждали. Они волновались. Они были моим братством.

Я подошел к ним. Остановился. Попытался улыбнуться. Получилось криво.

«Все нормально,» – сказал я, и голос мой звучал хрипло, но твердо. – «Просто… дураком побыл.»

Пьер хлопнул меня по плечу так, что тот чуть не качнулся. «Бывает, Принц! Главное – вовремя очухаться!»

Люк молча кивнул. Жан убрал ветошь. Тибаль усмехнулся уголком губ и стукнул трубкой о каблук сапога.

«Иди поешь, солдат. Скоро в путь. Дорога ждет.»

Я зашел в прохладную сень постоялого двора. Боль была со мной. Но она больше не правила мной. Она была частью меня. Как шрам. Как память. А впереди… впереди была дорога. И жизнь. Где место для новой любви еще не было занято.

Глава 19: Шрамы и тени

Конь подо мной мерно покачивался, сливаясь с ритмом дороги. Мы выдвинулись на рассвете, оставив за спиной городок у переправы – клубок запахов, случайных улыбок и ледяного щелчка в душе. Физически мы двигались вперед, уносимые копытами по пыльной трассе. Эмоционально же... казалось, часть меня осталась там, в душной комнатке с решетчатыми ставнями, наблюдая, как жирная рука купца ложится на колено девушки с лицом моей мечты.

Внешне – спокоен. Рука уверенно держит поводья, спина прямая, как и подобает солдату. Внутри – хрупкость перегоревшего стекла. Каждый стук копыт по твердой земле отдавался глухой болью под ребрами. Не острой, не рвущей, как прежде, а тяжелой, ноющей. Как шрам, который только начал стягиваться, и любое неловкое движение напоминает о его существовании.

Всплывали образы. Непрошеные, навязчивые. Золотистые волосы Адель в утреннем свете, ее взгляд – сперва растерянный, потом полный жгучего стыда. И поверх него – вечное, невозмутимо-спокойное лицо Елены, каким я видел его в последний раз в саду ее поместья. Две тени, сплетенные в одну мучительную галлюцинацию. «Прости...» Шепот, унесенный ветром там, на пороге. Кому я это сказал? Адель? Елене? Себе? Черт побери, это было безумие. Безумие, на которое меня толкнула боль. Тибаль был прав. Жестоко прав.

Я украдкой наблюдал за своими братьями по оружию. Они чувствовали. Как иначе?

Тибаль ехал чуть впереди, его обычно развязная посадка в седле сегодня казалась более собранной. Он не оглядывался часто, но его внимание, как щуп, периодически возвращалось ко мне. Не назойливо, но ощутимо. Старший сержант, потерявший когда-то родного брата и нашедший странную замену во мне, «Принце», чувствовал мою рану. И молчаливо стоял на страже, готовый в любой миг прикрыть – словом или делом.

Пьер, обычно неиссякаемый родник глупых шуток и солдатских баек, сегодня щедро сыпал остротами, но они были... аккуратными. Обходили острые углы, не касались женщин, не лезли в душу. Он бросал реплики в воздух, больше для Люка или просто для шума, чтобы заполнить тягостную тишину. Его привычный хлопок по плечу, когда мы остановились напоить коней, был не таким оглушительным, а скорее... ободряющим.

Люк, наш тихий следопыт, был молчаливее обычного. Его глаза, зоркие и привыкшие читать землю как книгу, были прикованы к дороге, к опушкам леса. Он что-то искал. Или кого-то? Его молчание было не просто отсутствием слов, а напряженным вниманием.

Жан... Жан погружен в себя. Он ехал чуть сзади, его мощная фигура в седле казалась монолитом. Но взгляд его, обычно прямой и немного угрюмый, был устремлен куда-то внутрь, в собственные тени. Что его гложило? Воспоминания о доме? Свои чувства к умершей семье? Или что-то иное? Он чистил ружье утром с каким-то особым усердием, будто вымещал что-то на металле и дереве.

Дорога вилась меж холмов, то ныряя в тенистые дубравы, то выныривая на солнцепек. Пейзажи были живописны – сочные луга, перелески, синева далеких гор на горизонте. Но красота эта сегодня казалась настороженной. Глухие леса, в которые мы заезжали, дышали сыростью и тайной. Попадавшиеся хутора выглядели заброшенными: заколоченные ставни, пустые загоны, высохшие колодцы. Тишина вокруг них была не мирной, а зловещей. Как будто жизнь отсюда ушла не по своей воле, а была выметена чем-то темным и беспощадным.

Именно в одной из таких дубрав Люк внезапно поднял руку, сигнализируя к остановке. Он бесшумно соскользнул с седла и припал к земле у края тропы, где грязь смешивалась с прошлогодней листвой. Мы замерли, руки инстинктивно легли на эфесы шпаг, на приклады мушкетонов.

– Что там? – тихо спросил Тибаль, подъезжая.

Люк провел пальцем по едва заметному углублению в грязи, потом по-другому, чуть дальше. Он поднял голову, его глаза сузились.

– Следы. Не волчьи... Не оленьи. – Он ткнул пальцем в четкий, но смазанный отпечаток. – Сапог. Армейский, грубой выделки. Но не наши. – Он перевел взгляд на кусты чуть поодаль, где ветки были неестественно сломаны на высоте пояса. – И не просто шли. Крались. Маскировались. – Он поднялся, пыль стряхнул с колен. – Двое. Может, трое. Шли параллельно дороге... или выслеживали кого-то на ней. День-два назад. После дождя.

Тибаль нахмурился. Его взгляд стал жестким, профессиональным.

– Разведка? Мародеры? Или... – Он не договорил, но мы поняли. Или выслеживали нас.

В моей усталой, ноющей душе что-то щелкнуло. Как будто смазанный механизм солдатской бдительности вдруг встал на место с тихим, но отчетливым звуком. Боль под ребрами отступила, забитая внезапным холодком тревоги. Я оглядел опушку, вглядываясь в сумрак под деревьями. Исчезли призраки Адель и Елены. На их месте возникли тени реальной, неясной угрозы.

– Дальше осторожнее, – коротко бросил Тибаль. – Люк, вперед смотри в оба. Пьер, Жан, фланги. Принц, – его взгляд скользнул по мне, – сзади прикрой.

Мы двинулись. Теперь уже не просто ехали – продвигались. Легкая паранойя, как паутина, опутала отряд. Каждый шорох в кустах, каждый треск сучка заставлял вздрагивать. Лес вокруг казался полным незримых глаз.

К вечеру вышли на опушку, к быстрой речушке. Место для лагеря было хорошее: открытое, с водой, защищенное спиной реки. Разбили лагерь, выставили дозорного (первым встал Жан, молча взяв мушкетон), развели костер. Пламя весело затрещало, отбрасывая танцующие тени на наши лица.

Но тишина у костра была не такой, как раньше. Не уютной, наполненной шутками Пьера и ворчанием Тибаля. Она была напряженной. Мы ели походную похлебку, слушая треск огня и журчание воды, но мысли каждого были там, в лесу, у тех странных следов. Пьер попытался было рассказать анекдот, но он прозвучал плоско и быстро заглох. Люк молча чистил свой нож, его глаза постоянно скользили по темной опушке леса.

Я сидел, прислонившись к седлу, чувствуя усталость, накопившуюся не только в мышцах, но и в душе. Шрамы ныли. Тени прошлого все еще шевелились на краю сознания. Но поверх них ложилась новая тень – тень неведомой опасности. Я потягивал теплый чай из походной кружки, пытаясь согреть озябшие внутри чувства.

И тут я поймал на себе взгляд. Долгий, пристальный, тяжелый. Жан сидел напротив, по другую сторону костра. Он не чистил оружие, не ел. Он просто смотрел на меня. Его лицо в прыгающих отсветах пламени было непроницаемо, но в глазах горел какой-то странный, незнакомый огонь. Не злоба. Не сочувствие. Что-то... оценивающее? Предостерегающее? Или... знающее? Он смотрел так, будто видел не только меня, Шарля, но и ту боль, что я тащил за собой, и те следы в лесу, и что-то еще, сокрытое от всех.

Наши взгляды встретились. Он не отвел глаз. Не кивнул. Просто смотрел. Молча. И в этой тишине, под треск костра и настороженное молчание товарищей, его взгляд казался громче любого крика. В нем читался вопрос, на который у меня не было ответа, и предупреждение, которого я еще не понимал. Почему он смотрел именно так? Что он знал? Или чувствовал?

Я первым отвел взгляд, сделав вид, что поправляю уголек в костре. Но ощущение этого тяжелого, непонятного взгляда Жана прилипло ко мне, как смола. Оно смешалось с тревогой от следов, с ноющей болью прошлого, с усталостью дороги. Паранойя, тихая и настойчивая, сгущалась вместе с вечерними тенями. Лес за спиной дышал, и в его дыхании чудилось нечто большее, чем просто ветер в ветвях.

Дорога ждала. Жизнь ждала. Но прежде, чем найти место для новой любви, предстояло разобраться с тенями настоящего. И понять, что скрывается во взгляде Жана.