Текст книги "Клятва маркиза (СИ)"

Автор книги: Натали Карамель

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 16 страниц)

Глава 29. Блеск и тихий бунт

Версаль встречал меня ослепляющим блеском. Зеркала Галереи, множащие свет тысяч свечей, отражали не лица, а маски – маски учтивости, интриг и скуки. Я чувствовал себя чужим на этом празднике жизни, затерявшимся в море пудреных париков и шелковых робронов.

Воздух звенел от сдержанного гула голосов, но внезапно воцарилась тишина. Все взоры обратились к входу в галерею. На пороге стоял Он. Король-Солнце. Людовик. Бледный, уставший, но исполненный невозмутимого величия. Его появление парализовало зал магнитной силой абсолютной власти.

Началась церемония награждения. Один за другим подходили к королю офицеры, склоняли головы, получали свои награды под сдержанные аплодисменты двора. И вот прозвучало мое имя.

– Шарль де Сен-Клу.

Я сделал шаг вперед, чувствуя, как сотни глаз впиваются в меня. Подошел, склонился в низком, почтительном поклоне. Король взял из рук адъютанта тяжелую, золоченую медаль на алой муаровой ленте.

– Месье де Сен-Клу, – его голос был тихим, но абсолютно четким, звучащим в гробовой тишине зала. – Франция признательна своим верным сынам. Ваша доблесть и преданность долгу – пример для всех наших слуг. Позвольте пожаловать вам сию малую награду в знак Нашей королевской милости.

Он возложил медаль мне на шею. Холодный металл коснулся кожи. Я снова поклонился, слыша вежливые, размеренные аплодисменты. Взгляд короля на мгновение задержался на мне – пронзительный, изучающий, запоминающий.

– Благодарю Ваше Величество, – ответил я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. – Служу Франции.

Я отошел, уступая место следующему, чувствуя вес медали на груди. Это была не просто награда. Это была печать. Клеймо героя, которым меня теперь навсегда отметят при дворе.

Церемония завершилась. Король удалился, и зал снова погрузился в гул притворных восторгов и светских сплетен. Ко мне подходили, поздравляли, но их слова пролетали мимо ушей. Я был еще полон ощущением тяжелого, властного взгляда монарха.

И тут ко мне мягко подошел немолодой придворный в безупречном парике, с лицом-маской, не выражавшим никаких эмоций.

– Месье де Сен-Клу, – его голос был безжизненным шепотом, предназначенным только для моих ушей. – Его Величество соизволил назначить вам частную аудиенцию. Завтра, в час пополудни, в Малых апартаментах.

Он склонился в едва заметном поклоне и растворился в толпе так же бесшумно, как и появился.

Я остался стоять с бокалом недопитого шампанского, сжимая в ладони холодный металл медали. Аудиенция. Личная встреча с королем. Значит, Тибаль был прав. Сейчас последуют предложения – должность, положение, почетная служба при дворе. Золоченая клетка Версаля распахивала для меня свою дверцу.

Я чувствовал, как стены этой прекрасной тюрьмы смыкаются вокруг меня. Но я уже знал свой ответ. Завтра, в Малых апартаментах, я не буду просить милости. Я буду просить одного – свободы.

После церемонии я увидел ее. Елену. Она стояла у колонны, и я, поймав ее взгляд, направился к ней. Мое сердце билось ровно – ни трепета, ни прежней боли. Лишь легкая грусть и теплое чувство к человеку, которого я когда-то знал лучше всех на свете.

– Мадам де Виллар, – сказал я, и мой голос, как я заметил, стал ниже и увереннее после армии.

– Месье Шарль, – она улыбнулась, и радость ее была совершенно искренней. – Я невероятно рада видеть вас целым и невредимым.

– Позволите пригласить вас на танец? – я предложил с прежним обаянием, но без прежней робости. Теперь это была простая учтивость.

Мы закружились в вальсе. Движения мои были точными и уверенными, выправка – вымуштрованной годами службы. Я смотрел на нее и видел не недосягаемую богиню своей юности, а Елену. Просто Елену. Друга.

– Вы позволите быть со мной откровенным? – тихо спросил я, ведя ее по паркету.

– Конечно, Шарль. Мы же друзья.

– Тогда скажите… почему все здесь зовут вас Викторией? И где ваш супруг? Месье Лео?

В моих глазах не было ни ревности, ни обиды. Лишь искренняя озадаченность и участие. Та юношеская, пылкая любовь, что горела во мне когда-то, окончательно угасла. Ее сменило теплое, прочное, дружеское чувство. Я перерос свою первую влюбленность. И в этом осознании было что-то горькое и в то же время бесконечно облегчающее.

– Длинная история, – вздохнула она. – Слишком длинная для бала. Лео в отъезде по делам Франции. А Виктория… это имя, которое я взяла себе при дворе для удобства.

Я кивнул, понимая, что копать глубже не стоит. И вместо этого стал рассказывать. Об армии. О тяготах и странном братстве, что рождается в окопах под свист пуль. О том, как наш отряд сражался под Сен-Дени, и как я был ранен.

– Мне повезло, – сказал я, и мой взгляд на мгновение стал отсутствующим, уносясь к воспоминанию о боли и страхе у той мельницы. – Герцог де Лоррен прислал своих личных лекарей. Благодаря им я выжил и смог стоять здесь сегодня.

Она улыбнулась. И я подумал, что, возможно, она знала об этом больше меня. Но это уже не имело значения.

Я смотрел на нее, и во мне появилась легкая, светлая грусть. Будто я прощался.

– А что ждет вас теперь? – спросила она, словно чувствуя этот подтекст. – Героя награждают почестями. Говорят, вас ждет место в королевской гвардии.

– Завтра у меня аудиенция у короля, – подтвердил я. – Мне действительно предложили престижную должность здесь, при дворе. Почетную. Сытую.

Я помолчал, глядя куда-то поверх ее головы, на кружащиеся пары, на этот блеск и фальшь.

– Но я хочу отказаться. Я попрошу о переводе.

– Шарль! Но почему? – воскликнула она.

Я посмотрел на нее прямо, и мой взгляд был чист и решителен.

– Меня здесь ничего не держит. Пора искать свое место. И… свою любовь. Настоящую. Ту, что будет взаимной.

– А как же родители?

– Они должны понять, у них еще три дочери, будут зятья, помогут.

Танец подошел к концу. Я склонился в безупречном поклоне, поднес ее руку к губам. Мой поцелуй был легким и почтительным.

– Будьте счастливы, мадам. Вы этого заслуживаете.

– И вы, Шарль. Ищите. И обязательно найдете.

Я выпрямился, улыбнулся своей новой, взрослой улыбкой, развернулся и затерялся в толпе. Бал длился еще, но я уже не принадлежал ему. Я ждал завтрашней аудиенции. Ждал момента, когда смогу отказаться от блеска Версаля ради зноя Сен-Доминго.

Я уже принял решение. И ничто не могло его изменить. Моя дорога лежала на запад. Навстречу штормам, приключениям и той самой настоящей любви, о которой я сказал Елене.

Глава 30. Воля короля

Ровно в час пополудни меня проводили в Малые апартаменты Короля-Солнца. Воздух здесь был иным, чем в Большой галерее – более плотным, пропитанным запахом старого дерева, воска и абсолютной власти. Я стоял перед резной дубовой дверью, чувствуя, как сердце отстукивает четкий ритм, будто перед атакой.

Дверь бесшумно отворилась. Кабинет был невелик, но каждая деталь в нем – от глобуса в золоченой оправе до портрета предка на стене – говорила о мировом господстве. Людовик XV сидел за письменным столом, не читая и не подписывая бумаги. Он ждал. Его знаменитый пронзительный взгляд был устремлен на меня.

– Месье де Сен-Клу, – произнес он, и его голос, тихий в этой камерной обстановке, обладал весомостью свинца. – Подойдите.

Я приблизился и склонился в почтительном поклоне.

– Ваше Величество.

– Встаньте. Франция нуждается в таких людях, как вы. Молодых, преданных, доказавших свою доблесть не на паркете, а на поле боя. – Он откинулся на спинку кресла, сложив длинные пальцы. – Мы желаем видеть вас среди Наших близких. Ваше место здесь, в Версале. Мы предлагаем вам должность Нашего личного советника по военным делам. Почетно. Ответственно. Достойно вашего подвига.

Он сделал паузу, ожидая бурной благодарности. В его мире отказ был немыслим.

Я сделал глубокий вдох, собираясь с мыслями. Пришла пора моего тихого бунта.

– Ваше Величество, – начал я, глядя чуть ниже его уровня глаз, как и полагалось по этикету. – Нет большей чести для меня, чем доверие моего короля. Но я вынужден… вежливо отказаться.

В воздухе повисла гробовая тишина. Никто не отказывал Королю-Солнцу. Его брови чуть приподнялись. Удивление? Нет, скорее холодный, безразличный интерес, будто он наблюдал за странным поведением редкого насекомого.

– Объяснитесь, – его голос не выдал ни гнева, ни разочарования. Он просто констатировал факт.

– Служба Вашему Величеству – единственная цель моей жизни. Но я верю, что могу принести больше пользы не здесь, среди интриг Версаля, а там, где нужна твердая рука и преданность короне. Я прошу позволения служить Франции на дальних рубежах.

Король молчал несколько секунд, его взгляд скользнул по бумагам на столе, будто ища что-то.

– Любопытно, – произнес он наконец. – Очень любопытно. Вы отказываетесь от милости, о которой мечтают тысячи, чтобы просить… обязанностей. – Он нашел нужный документ и бегло просмотрел его. – На Нашей колонии Сен-Доминго как раз умер губернатор. Остров бурлит. Интриги плантаторов, контрабанда, угроза восстаний рабов. Назначить нового губернатора сейчас – значит бросить его в пасть львам, не знающего местных обычаев.

Он поднял на меня взгляд, и в нем впервые появился проблеск живого, стратегического интереса.

– Вы хотите трудной службы, месье де Сен-Клу? Мы дадим ее вам. Мы назначаем вас Нашим полномочным королевским комиссаром на Сен-Доминго. Вы будете временно исполнять обязанности губернатора, наводить порядок и отчитываться лично Нам. Посмотрим, на что вы способны. Если справитесь… тогда обсудим ваше будущее вновь.

Мое сердце заколотилось уже от иного волнения. Это был не просто перевод. Это была огромная власть и еще большая ответственность. Именно то, о чем я мечтал.

– Ваше Величество… я не знаю, что сказать, кроме как принять эту честь с величайшей благодарностью и клятвой оправдать ваше доверие.

– Так и быть, – король кивнул, и на его губе на мгновение мелькнуло нечто, отдаленно напоминающее улыбку. – Готовьтесь к отплытию. Неделя. Вам предстоит долгий путь, месье комиссар.

Вечер того же дня в нашем парижском особняке прошел в напряженной тишине. Я собрал семью в кабинете отца.

– У меня назначение, – сказал я прямо, глядя на их встревоженные лица. – Король лично утвердил меня полномочным королевским комиссаром на Сен-Доминго. Я отплываю через неделю.

Матушка ахнула и прижала платок к губам.

– Сен-Доминго? Да это же на краю света! Лихорадки, пираты, дикари! Шарль, одумайся!

Я посмотрел на отца. Он был бледен, но сидел прямо, сжимая в руке массивное кресло. Его взгляд, суровый и оценивающий, был устремлен на меня.

– Комиссар? – переспросил он. – Это… огромная честь для столь юного возраста, сын мой. И огромный риск. Ты понимаешь это?

– Понимаю, отец. Но это моя воля и воля короля.

Он тяжело вздохнул, и в его глазах я увидел не гнев, а тяжелую, сдержанную гордость.

– Тогда я не вправе тебя удерживать. Ты выбрал путь воина и слуги Франции не на словах, а на деле. Дом де Сен-Клу может гордиться тобой. – Он встал и положил мне руку на плечо. – Возвращайся с победой, сын.

Матушка, видя его решимость, лишь тихо всхлипнула и кивнула, не в силах вымолвить слова.

Начались лихорадочные сборы. Неделя до отплытия пролетела как один день. Упаковывались сундуки, готовились бумаги, нанималась свита. Тибаль, узнав о назначении, лишь хрипло рассмеялся и сказал: «Ну что ж, мальчик, значит, придется тебя еще поучить, как выживать в тех краях». И с новой энергией взялся за подготовку.

Я смотрел на удаляющиеся огни Парижа из окна кареты, везущей нас в Гавр. Позади оставалась прежняя жизнь. Впереди лежало неизвестное будущее, полное опасностей и возможностей. Я был больше не просто Шарль де Сен-Клу. Я был королевским комиссаром. И моя настоящая служба только начиналась.

Глава 31. Братство и море

Путь в Гавр был стремительным и пыльным. Затем – бесконечное ожидание на ветреном рейде, пока на горизонте не выросла угрюмая громада королевского фрегата «Энтрепид». Он пах смолой, соленым ветром и дисциплиной – запах, знакомый нам обоим.

Нас приняли на борт с подобающими почестями, ведь на борту был королевский комиссар. Но как только трап убрали, а паруса наполнились ветром, корабельная жизнь поглотила нас. Моя каюта, хоть и капитанская, была тесной. Тибаль, отказавшийся от отдельной каюты, устроился в кубрике с офицерами, заявив, что иначе затоскует по армейской коммуне.

Именно здесь, в этом плавучем мире, наше братство закалилось, как сталь. Первые дни я боролся с морской болезнью, лежа на койке и стараясь не смотреть на качающиеся стены. Тибаль, старый солдат, терпеть не могший море, но скрывавший это, лишь похаживал вокруг да посмеивался своим хриплым, душевным смехом.

– Ну что, братец, не по нраву ли качка? – подкалывал он, присаживаясь на сундук. – А я-то думал, ты после мельницы Леграна ко всему привык. – В его голосе не было и тени подобострастия, только теплое, братское подтрунивание.

Он не давал мне раскисать. То тащил на палубу «подышать воздухом», то вручал свою двойную порцию соленой говядины, приговаривая: «Ешь, комиссар, силы нужны. Ты у нас теперь думать должен за двоих». И мы сидели на ящиках с провизией, глядя на бескрайнюю синеву океана, и он рассказывал истории – о своей деревне, о погибшем младшем брате, о смешных и страшных случаях из армейской жизни. Мы смеялись до слез, и в этих редких моментах я забывал о своем новом звании, а он – о своем решении уйти из армии. Мы были просто Шарлем и Тибалем – братьями, которых связала не кровь, а пролитая вместе кровь.

Но были и трудности, куда серьезнее качки. Однажды налетел жестокий шквал. Небо почернело, волны вздымались высотой с мачту. «Энтрепид» трещал по швам. Я, как и все, вцепился в канат, сердце колотилось от страха. И тут я увидел Тибаля – он не орал команды, как капитан, а молча, с железной солдатской выдержкой, работал рядом с матросами, его мощные руки тянули снасти, его спокойствие действовало лучше любых слов. Он ловил мой взгляд и коротко кивал: «Держись, брат». В ту ночь мы снова были солдатами в одной цепи, выживающими вопреки всему.

После шторма настали дни утомительного штиля. Жара стала невыносимой, вода протухала. Воздух стоял тяжелый, неподвижный. Среди команды начался ропот. Я отдавал приказы о распределении провизии, а Тибаль, пользуясь своим авторитетом бывалого служаки, следил за их исполнением, одним своим видом усмиряя возможных бунтовщиков. Мы стали командой – он мой старший товарищ, моя правая рука и голос здравого смысла, я – официальная власть и стратег.

Недели слились в одно монотонное месиво из соленой воды, парусины и палящего солнца. Но однажды утром вахтенный пронзительно крикнул с мачты: «Земля!»

Мы высыпали на палубу. На горизонте, сначала как призрачная дымка, а затем все четче, проступала полоса изумрудной зелени. Воздух принес новые запахи – влажной земли, гниющих водорослей и чего-то незнакомого, пряного, тропического.

Тибаль встал рядом со мной у борта, его обычно хмурое лицо озарилось редкой, спокойной улыбкой.

– Ну, братец, прибыли, – произнес он тихо, без привычной хрипоты. – Совсем как в тех сказках, что моему малому Ванюшке рассказывал. Только помни, под этой красотой – адская жара и человеческая злоба. Но ничего. – Он уверенно хлопнул меня по плечу. – Мы с тобой уже прошли через один ад. И этот одолеем. Вместе.

«Энтрепид» плавно вошел в бухту Порт-о-Пренса. Перед нами раскинулся пестрый, шумный городок, утопающий в буйной, неестественно яркой зелени. На причале толпился народ – все они смотрели на королевский фрегат.

Я стоял на шканцах, выпрямившись, в своем мундире, стараясь скрыть волнение. Позади остались штормы, смех и дорожное братство. Впереди была неизвестность. Я чувствовал на своем плече твердую, надежную руку Тибаля. Он был здесь. Рядом. Мой брат.

– Пошли, – я кивнул ему, и мой голос звучал твердо. – Пора приниматься за работу.

Глава 32. Ночь в Порт-о-Пренсе

Порт-о-Пренс встретил нас оглушительной какофонией звуков и запахов. Крики торговцев, ржание мулов, звон кандалов, сладковато-приторный дух тропических цветов, смешанный с вонью гниющей рыбы и пота. Воздух был густым и влажным, им было трудно дышать. После долгого плавания земля под ногами качалась, как палуба.

Мы с Тибалем, сбив с ног пару зазывал и торговцев, нашли скромную гостиницу у самого порта. Комнатка была темной, пропахшей плесенью и табачным дымом, но койки казались раем после корабельных нар.

– Ну что, братец, – Тибаль с грохотом сбросил свой вещевой мешок на пол. – Первая ночь на твердой земле. Негоже ее проспать, как монахам. Как насчет того, чтобы найти местечко, где можно размять кости и промочить горло? И… ну, ты понял.

Я устало улыбнулся. Мысль о том, чтобы завалиться спать, была заманчивой, но в крови после месяцев в море еще играло беспокойство, требовавшее выхода. Да и Тибаль был прав – нам нужно было смыть с себя дорожную пыль и океанскую соль. Не только с тела, но и с души.

– Идем, – согласился я. – Только смотри, чтобы вино было хоть сколько-нибудь годным.

Мы бродили по узким, темнеющим улочкам, пока не наткнулись на неприметное, но шумное заведение. Из открытых окон лился приглушенный смех, музыка и соблазнительный запах жареного мяса. Над дверью висела вывеска с тускло горящим фонарем – «У Мадам Рене».

Внутри было душно, накурено и полно народа. Моряки, солдаты гарнизона, загорелые плантаторы с тросточками. И девушки. Много девушек самых разных оттенков кожи, в ярких, но поношенных платьях. Их глаза были опытными и усталыми.

Тибаль сразу же нашел себе компанию за столом с картами и бутылкой рома. Он крикнул мне что-то ободряющее и погрузился в игру, мгновенно вписавшись в новое братство.

Я пристроился у стойки, заказал вина и огляделся. Мой взгляд упал на нее. Она сидела чуть в стороне, не такая крикливая, как другие. Стройная мулатка с большими, печальными глазами и длинными черными волосами, уложенными в простую, но изящную прическу. Ее платье было скромнее, чище. Она не заигрывала с гостями, а просто сидела, будто ожидая чего-то. Или кого-то.

Я подошел.

– Месье, – сказала она тихо, поднимая на меня взгляд. В ее голосе не было фальшивой сладости, только усталая покорность.

– Мадемуазель, – я кивнул. – Не желаете составить мне компанию?

Она молча кивнула и взяла меня под руку. Ее звали Лизетта.

Комната наверху была маленькой, с одной кроватью, умывальником и затертым зеркалом. Пахло дешевыми духами и старым деревом.

Но произошло нечто странное. В ту ночь мне было не до спешки и не до грубого утоления потребности. Мне вдруг до боли захотелось забыться не в страсти, а в нежности. Я говорил с ней. Спрашивал о ее жизни. Сначала она отвечала односложно, по привычке, но потом, видя, что перед ней не очередной пьяный грубиян, а молодой человек, который смотрит на нее как на человека, стала рассказывать. О своей деревне, о том, как ее продали сюда, о мечте накопить денег и открыть маленькую лавку.

А потом была сама близость. Я не торопился. Я ласкал ее, целовал, старался доставить удовольствие не только себе. И видел, как ее усталые, привыкшие ко всему глаза постепенно наполнялись изумлением, а затем и настоящим, неподдельным наслаждением. Она не притворялась. Она отдалась чувству полностью, впервые за долгое время перестав играть роль.

Под утро она лежала, прижавшись к моему плечу, и тихо смеялась от счастья.

– Месье… такого у меня никогда не было. Никто никогда… не относился ко мне так. Вы – ангел.

– Нет, – улыбнулся я. – Просто усталый человек, который искал немного тепла.

Когда я стал одеваться, она схватила меня за руку.

– Нет, месье, платы не надо. Для меня это… это был подарок.

Я наклонился и поцеловал ее в лоб.

– Спасибо, Лизетта. Открывайте свою лавку.

Я вышел из комнаты, оставив ее лежать с блаженной улыбкой на лице. Внизу, у хозяйки, толстой, подозрительной мадам Рене, я выложил на стойку щедрую горсть монет.

– Для девушки по имени Лизетта, – сказал я твердо. – Чтобы она могла уйти отсюда. И чтобы никто не смел ее трогать, пока она здесь. Понятно?

Мадам Рене, широко раскрыв глаза на золото, лишь закивала, осыпая меня благодарностями.

Тибаль уже ждал меня у выхода, с довольным, немного помятым видом.

– Ну что, братец, размялся? – он хрипло рассмеялся, хлопая меня по плечу. – А я тут в карты выиграл и нашел пару достойных собеседников. Говорят, дорога до поместья губернатора – не подарок. Разбойники, да жара.

Мы вышли на утреннюю улицу. Воздух был уже горячим, солнце слепило глаза. Позади осталась короткая передышка, ночь, подарившая нам обоим – мне и той девушке – немного забытого человеческого тепла.

Впереди лежала пыльная, опасная дорога вглубь острова. Впереди была моя новая жизнь. Я глотнул влажного, пряного воздуха и тронулся в путь.