Текст книги "Клятва маркиза (СИ)"
Автор книги: Натали Карамель
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц)
Глава 3: Прощальный бокал и рассветная дорога
Тяжелая тишина после бурной истерики матери повисла в особняке как похоронный саван. Я поднялся в свою комнату, где уже стоял скромный дорожный сундук – мой новый мир, упакованный в кожу и дерево. Мысли путались: боль от отказа, твердость решения, щемящая тоска по только что уехавшим сестрам, тревога за них (хотя Мартен внушал доверие), и это гнетущее ощущение последнего раза.
Вечерний звон колокола Сен-Сюльпис напомнил об ужине. Обычно это был формальный ритуал, но сегодня… сегодня он висел в воздухе как нечто неизбежное и важное. Я переоделся в простой, но добротный камзол – не траурный, но и не праздничный. Последний раз – маркизом за семейным столом.
Стол в столовой был накрыт с привычной элегантностью, но без излишеств. Серебро блестело тускло в свете канделябров. Мать сидела прямая, как аршин, но глаза ее были красными и опухшими, лицо – застывшей маской страдания. Она не смотрела на меня. Отец, напротив, казался… собранным. Его взгляд, когда я вошел, был тяжелым, оценивающим, но без прежнего гнева. В нем читалась усталость и та самая неожиданная гордость, мелькнувшая днем.
Ужин начался в гробовой тишине. Звук ложек о фарфор казался оглушительным. Я ковырял соус, не чувствуя вкуса. Мать едва притронулась к еде.
«Жаркое удалось,» – наконец произнес отец, его голос, обычно громкий, звучал приглушенно, но нарочито обыденно. Он отпил глоток красного бургундского – крепкого, терпкого вина, традиционного для стола знати при Людовике. – «Повар постарался. В честь… проводов.»
Мать всхлипнула, прикрыв рот салфеткой.
«Да, отец, очень вкусно,» – отозвался я механически, чувствуя, как нелепо звучат эти слова.
Отец положил нож и вилку. «Шарль…» – он помолчал, собираясь с мыслями. «Ты был… хорошим сыном. Не всегда послушным, – тут уголок его губ дрогнул в подобии улыбки, – но с добрым сердцем. Помнишь, как в пять лет ты притащил в дом промокшего щенка с перебитой лапой? Весь дворец в панике, мать в обмороке, а ты стоял над ним, как рыцарь над раненым товарищем, и требовал, чтобы его лечили. Не отступил, пока ветеринар не наложил лубок.»
Воспоминание тронуло что-то глубокое внутри. Я кивнул, не в силах говорить. Мать тихо плакала, глядя в тарелку.
«Или как в десять, когда Софи упала с пони… Ты бросился к ней первым, даже не думая, подхватил, отнес к матери, сам весь в пыли и царапинах, но глаза – как у героя. Всегда защищал сестер. Всегда был опорой для слабых.» Отец отпил еще глоток вина. Его взгляд стал далеким. «Доброта – редкость в нашем мире, сын. И мужество… Мужество быть добрым – еще большая редкость. Не растеряй этого. Там… там это может быть важнее шпаги.»
Его слова, простые и лишенные привычной строгости, обожгли сильнее любых упреков. Я видел, как ему трудно дается эта откровенность. «Постараюсь, отец,» – прошептал я.
Ужин тянулся еще какое-то время. Отец вспоминал другие эпизоды – мои первые уроки верховой езды, проказы с друзьями детства, как я вызубрил всю генеалогию дома Сен-Клу, чтобы поразить его в день рождения. Каждое воспоминание было кирпичиком в мосту, который он пытался построить между нами сейчас, в этот прощальный вечер. Мать молчала, лишь изредка всхлипывая. Я отвечал односложно, чувствуя, как ком подступает к горлу.
Наконец, трапеза закончилась. Мать, не выдержав, быстро поднялась. «Простите… Я… не могу…» – и выбежала из столовой, прикрывая лицо платком.
Отец вздохнул. «Пойдем в кабинет, Шарль. Выпьем… по-мужски.»
Кабинет отца – царство дуба, кожи и пороха. Запах табака, воска и старых книг. Он подошел к массивному резному шкафу, достал темную бутылку без этикетки и два широких бокала. Налил по солидной порции крепкого яблочного кальвадоса – норманнской "огненной воды", любимого дижестива многих военных и аристократов того времени. Аромат спелых яблок и дуба ударил в нос.
«За тебя, сын,» – отец поднял бокал. Его глаза в свете камина горели. «За твою отвагу. Глупую, безрассудную, но настоящую. За то, что не спрятался за титулом.» Он отхлебнул. Я последовал его примеру. Огонь разлился по груди, согревая и обжигая одновременно.
Мы сидели молча. Треск поленьев в камине был единственным звуком.
«Ты знаешь, Шарль…» – отец заговорил снова, его голос стал глубже, хриплее от кальвадоса и эмоций. «Когда ты родился… такой крохотный. Поместился бы у меня на ладони. Я боялся даже дышать рядом. Думал, как же я, грубый солдафон (да, я служил, пока твой дед был жив), смогу вырастить такого хрупкого наследника?» Он усмехнулся, глядя на пламя. «А ты… ты вырос. Не просто вырос. Ты стал… человеком. С сердцем. С принципами. Пусть идиотскими, с моей точки зрения, – он махнул рукой, – но твоими. И за это… за это я горжусь тобой. Больше, чем за любые титулы или богатства. Ты – кровь моя. Плоть от плоти. И имя Сен-Клу… – он гулко стукнул кулаком по дубовому подлокотнику, – оно теперь в надежных руках. Даже если эти руки возьмут мушкет вместо шпаги придворного.»
Он допил свой кальвадос и налил еще. Щеки его порозовели, глаза заблестели влагой. «Только… будь жив, черт возьми! Понял? Вернись. Целым. А там… посмотрим. Может, твоя графиня…» Он не договорил, махнул рукой снова, но в этом жесте была не злость, а смутная надежда и принятие.
Мы просидели еще час. Отец говорил о службе, о том, как не дать себя обмануть, о важности верности товарищам (хоть и предупредил о предательстве), о том, чтобы беречь здоровье. Говорил сбивчиво, временами повторяясь, захмелев и от вина, и от кальвадоса, и от нахлынувших чувств. Он вспоминал свое краткое время в полку, рассказывал анекдоты, которые теперь казались грустными. А потом снова возвращался к моему детству, к тому, как я впервые сел на пони, как читал стихи матери на ее именины…
Вид этого могучего, всегда контролирующего себя человека, растроганного и немного беспомощного, был сильнее любых слов прощания. Я слушал, впитывал, понимая, что это его напутствие – самое ценное, что он может мне дать.
Наконец, голова отца склонилась на грудь. Он заснул в кресле, с пустым бокалом в руке. Я осторожно забрал бокал, накинул на его плечи плед. Посмотрел на его лицо, внезапно ставшее старым и уязвимым во сне. «Спасибо, отец,» – прошептал я. «За все.»
Поднявшись в свою комнату, я не стал раздеваться. Саквояж стоял у двери, темный и немного жалкий символ моего будущего. Я погасил свечи и лег на спину на широкую, знакомую до боли кровать. Последние часы под родной крышей.
Мысли, как назойливые пчелы, жужжали в голове, но теперь их тон изменился. Боль отчаяния сменилась твердым намерением. Я видел ее – Елену. Видел не как недосягаемую богиню, а как… будущую жену. Свою жену. Я должен стать мужчиной, достойным ее. Не просто маркизом, но заступником. Каменной стеной, о которую разобьются все невзгоды. Чтобы ни одна слезинка больше не омрачила ее прекрасных глаз. Чтобы ее улыбка была легкой и счастливой. Ее улыбка.
Я рисовал картины будущего: возвращение героем (пусть в моем воображении оно было пока лишено конкретики); ее удивленный, а потом сияющий от счастья взгляд; мое предложение на коленях; пышную свадьбу в фамильной капелле Сен-Клу; ее смех, наполняющий дом; детский топот по коридорам – мальчик, похожий на отца, две озорные девчонки, как мои сестры, и еще один малыш… Четверо. Да, четверо детей. Шумных, счастливых. Наших детей.
С этой сладкой, утопической картинкой на губах застыла улыбка. Я не заметил, как задремал.
Пробудила меня не звонок, а странная тишина. Предрассветная. Тот час, когда ночь уже не властна, но день еще не вступил в права. В окне – пепельно-серый свет. Пора.
Я встал без звука. Одежда была на мне. Я накинул теплый плащ, подхватил саквояж. Он оказался тяжелее, чем я думал. Не только вещами. Грузом решения.
Я приоткрыл дверь. Дом спал мертвым сном. Даже скрип половиц под моими сапогами казался предательски громким. Я спустился по широкой лестнице, касаясь пальцами знакомых резных перил в последний раз. В прихожей пахло воском и холодом. Я отодвинул тяжелый засов на боковой двери, ведущей в сад, а оттуда – к конюшням.
Я вышел в сад. Воздух был холодным и чистым, пахнул влажной землей и обещанием утра. Я быстро пересек спящий парк, направляясь к дальним конюшням, где стояли не парадные кони, а рабочие лошади и кони управителей. Я выбрал вороного мерина по кличке Гром – некрасивого, но сильного и спокойного, с умными глазами. Он не вызвал бы лишних вопросов. Оседлал его быстро, по-походному. Саквояж приторочил к седлу.
Один последний взгляд на спящий особняк, очертания которого постепенно проступали в сером свете. На окно родителей. На окно, за которым плакала мать. На окна сестер, пустые теперь.
«Я вернусь,» – прошептал я в тишину. «Мужчиной.»
Я вскочил в седло. Гром фыркнул, привыкая к непривычно легкому всаднику. Я тронул поводья, направив его к калитке в дальнем углу парка, ведущей на проселочную дорогу. Калитка скрипнула, открываясь в серый, неясный мир.
Я выехал. Не оглядываясь. Спина прямая, взгляд устремлен вперед, на дорогу, теряющуюся в предрассветном тумане. Навстречу службе. Навстречу испытаниям. Навстречу себе – тому, кем я поклялся стать.
Впереди был Нант. Впереди была Армия. Впереди было будущее, где Елена будет моей женой, а я – ее каменной стеной. Вера в это горела во мне ярче восходящего солнца, которое только начинало золотить краешек неба на востоке. Путь начался. По-настоящему.
Глава 4: Дорога в Нант: бабочки, кулаки и дождь
Два дня. Всего два дня пути отделяли маркиза Шарля де Сен-Клу от его прежней жизни. Но для меня это была целая вечность, полная новых красок, запахов и… неожиданностей.
День первый: открытый мир и открытый рот
Гром ступал мерно по проселочной дороге, унося меня все дальше от Парижа. Первые часы я ехал в напряжении, оглядываясь, ожидая погони или хотя бы крика отца, велящего вернуться. Но позади была лишь пустая дорога, окаймленная бескрайними полями, уже тронутыми золотом ранней осени. Воздух был чистым, пьянящим, пахнул скошенной травой, дымком дальних хуторов и свободой.
И мир… он оказался таким живым! Я, привыкший к парковым аллеям и бальным залам, смотрел на все широко раскрытыми глазами, как ребенок на ярмарочном представлении. Вот стадо овец, перегоняемое смуглым пастушонком в грубой рубахе; мальчишка ловко щелкнул кнутом и крикнул мне что-то неразборчивое, но веселое. Я помахал ему в ответ, чувствуя глупую улыбку на своем лице. Вот мельница, ее крылья лениво вращал ветер, а у запруды сидел старик с удочкой – картина такой мирной идиллии, что сердце защемило.
А бабочки! Огромная, ярко-оранжевая с черными прожилками бабочка порхала прямо перед мордой Грома. Я замер, завороженный ее легкостью, ее танцем в солнечных лучах. «Смотри, Гром, красавица!» – прошептал я коню, забыв на мгновение о клятвах, службе и Елене. Просто чистая, детская радость от прекрасного. «Вот он, мир, Шарль! Настоящий!» – ликовало что-то внутри.
Дорога петляла мимо деревень. У колодцев собирались женщины с кувшинами, девушки в ярких, хоть и простых, юбках несли охапки сена или вязанки хвороста. Увидев всадника (пусть и на простой лошади, но в добротной, хоть и неброской одежде), многие останавливались, с любопытством разглядывая. Молодые девицы краснели, прятали улыбки за рукавами, но глаза их смелели, и они смело махали мне. Я смущенно кивал в ответ, чувствуя, как жар разливается по шее. «Не смотри, Шарль, езжай. Ты не для них. Ты для Елены...» – сурово напоминал я себе, но сердце глупо колотилось.
А потом были те... другие. У постоялого двора на окраине большого села, где я решил сменить лошадь (Грому нужен был отдых), на крыльце сидели две женщины. Платья яркие, слишком яркие, декольте глубокие, губы накрашены. Их взгляды, томные и оценивающие, скользнули по мне, как теплые руки.
«Эй, красавчик!» – крикнула одна, томно потягиваясь. «Заезжай, согреешься... и не только!» – добавила другая, заливисто засмеявшись.
Меня бросило в жар, потом в холод. Я потупил взгляд, торопливо передавая поводья конюху, и пробормотал что-то невнятное про смену лошади и скорый отъезд. Их смех преследовал меня, пока я не скрылся в конюшне. «Ремесло любви... Вот она, реальность, Шарль. Неприкрытая. Грубая. Стыдиться? Или... понимать?» – вихрем крутилось в голове. Я выбрал первое, сгорая от стыда и непонятного волнения.
На ночлег я остановился в большой, шумной таверне у перекрестка. Запах жареного мяса, лука, дешевого вина и пота ударил в нос. Гул голосов, смех, крики – все это было оглушительно после тишины дороги. Я забился в угол за маленьким столиком, заказал похлебку и хлеб, стараясь быть незаметным.
Официанткой была девушка лет семнадцати – Луиза, как окликнул ее хозяин. Худая, с большими испуганными глазами, похожими на глаза Клеманс, но без ее аристократической бледности. Она ловко лавировала между столами, уворачиваясь от похлопываний и щипков пьяных посетителей. Я видел, как она напрягается, как ее губы подрагивают от унижения.
И тут случилось. Грузный мужик в засаленном камзоле, явно перебравший, схватил ее за руку, когда она ставила ему кружку пива. «Ну-ка, красотка, присядь ко мне на коленки! Погреемся!» – зарычал он, потянув к себе. Луиза вскрикнула, пытаясь вырваться, кружка упала, пиво забурлило по скамье.
Что-то внутри меня сжалось в тугой комок. Та же ярость, что и в галерее, но теперь – без Елены, без благородной цели, просто против подлости. Я вскочил, даже не думая.
«Оставьте ее!» – мой голос, дрожащий от гнева, прозвучал слишком юношески в этом шуме. Все вокруг на мгновение затихли, повернув головы. Мужик ошалело уставился на меня. «А тебе-то что, цыпленок? Твоя?» – он фыркнул, отпустил Луизу, которая тут же шмыгнула за стойку, и поднялся. Он был на голову выше и вдвое шире.
«Просто... оставьте ее в покое,» – повторил я, чувствуя, как колени подкашиваются. Я никогда не дрался. Никогда.
«Ах ты, мамина радость!» – он плюнул и двинулся ко мне. Его кулак, огромный, как окорок, мелькнул в воздухе. Я инстинктивно пригнулся, но слишком поздно. Удар пришелся не в челюсть, а в переносицу. Звезды! Искры! Острая, оглушающая боль, и теплая струйка крови, залившая верхнюю губу. Я отлетел к стене, с трудом удержавшись на ногах. Слезы выступили на глазах непроизвольно – от боли и жгучего унижения.
Мужик захохотал, довольный собой. «Вот тебе наука, щенок! Не лезь не в свое дело!» Его друзья подхватили хохот. Хозяин таверны поспешил утихомирить скандал, сунув мужику еще кружку.
Я стоял, прижимая платок к носу, чувствуя, как кровь пропитывает ткань. Боль была острой, но уже притуплялась. Гораздо сильнее горел стыд. Стыд за свою слабость, за неуклюжесть, за то, что не смог защитить даже официантку. «Вот тебе и рыцарь, Шарль. Первый боевой почин – кулаком в нос. Оптимистично...» – мысль была горькой, но какой-то странно отрезвляющей. Мир не салон. Здесь правила другие. Жестче. «Но я научусь. Обязательно научусь.»
Нос распух и болел, под глазами залегли синяки. Я спускался по лестнице таверны, стараясь не смотреть по сторонам, чувствуя на себе любопытные и насмешливые взгляды. У выхода меня ждала Луиза. Она выглядела бледной, но решительной.
«Месье...» – она протянула мне небольшую плетеную корзинку, прикрытую чистой тряпицей. «Вам... на дорогу. Хлеб, сыр, яблоки. Спасибо. За... за вчера.» Ее голос дрожал, но в глазах была искренняя благодарность.
Я растерялся. «Я... я же ничего не сделал. Меня...»
«Вы заступились,» – перебила она тихо. «Никто больше не заступился. Спасибо.»
Я взял корзинку. Она была теплой. «Спасибо вам, Луиза. Будьте осторожны.»
Ее маленький подарок, этот жест доброты посреди грубости, согрел душу сильнее утреннего солнца. «Не все здесь плохо, Шарль. Не все.»
День второй: серое небо и стальная воля
Второй день пути выдался хмурым. Небо затянуло свинцовыми тучами, и вскоре заморосил холодный, назойливый дождь. Плащ промок, сапоги отяжелели от грязи, Гром шел неохотно, фыркая. Пейзажи потеряли свою яркость, превратившись в размытые серо-зеленые пятна. Бабочки попрятались, девицы не махали с порогов, даже «те» женщины не показывались. Мир стал мокрым, неуютным и бесконечно длинным.
Мысли лезли в голову, как мокрые листья под ноги. Боль в носу напоминала о вчерашнем унижении. Стыд грыз изнутри. А еще – сомнение. «Что я делаю? Куда лезу? Я же ничего не умею! Ни драться, ни командовать, ни... жить без шелковых простыней и слуг.» Образ отца, захмелевшего и плачущего в кресле, матери с ее бессильным отчаянием, сестер – все это давило тяжестью вины. А образ Елены... он тускнел в этом сером дожде, казался далеким и недостижимым.
Но стоило сомнению поднять голову, как внутри вспыхивал тот самый огонь – огонь клятвы. «Я стану мужчиной, Елена. Я докажу. Докажу всем. И себе.» Я выпрямлял спину в седле, стискивал зубы и гнал Грома вперед, сквозь дождь и грязь. Эта стальная решимость была единственным сухим и теплым местом во всем мире. Она гнала меня, как плеть. «Вперед, Шарль. Только вперед.»
И вот он – Нант. Город встал передо мной не парижским великолепием, а серой громадой стен, острыми шпилями церквей, грязными улицами и гулом толпы, смешанным с криками чаек и скрипом корабельных снастей. Запах соли, рыбы, дегтя и человеческой немощи ударил в нос сильнее вчерашнего удара. Я спешился у городских ворот, ноги затекли и дрожали от усталости и напряжения.
Спросив у угрюмого часового, я направился туда, куда привела меня эта безумная дорога. Вербовочный пункт Королевской Армии. Он располагался в мрачном здании бывших казарм у порта. Над дверью висел потрепанный королевский штандарт. У входа толпились люди – оборванные, хмурые, с пустыми глазами; здоровяки с бицепсами кузнецов; юнцы, не старше меня, но уже с ожесточенными лицами; пара пьяниц, которых, кажется, только что вытолкнули из кабака. Доносился гул голосов, ругань, смешки, а изнутри – окрики сержантов.
Вот он. Порог. Переход из мира Шарля де Сен-Клу в мир... солдата. Безымянного. Того, кто должен стать мужчиной.
Я сделал шаг вперед, стараясь держать спину прямо, как тогда, на запятках кареты. Но внутри все сжалось в ледяной ком. Сердце колотилось, как барабан на смотру. А ноги... ноги вдруг стали ватными, предательски подкашиваясь. «Вперед, Шарль. Храбрецом. Ради нее. Ради клятвы.» – приказал я себе, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. Но страх – холодный, липкий страх перед неизвестностью, перед этой мясорубкой, в которую я добровольно лезу, – сковывал сильнее мокрой одежды.
Я вдохнул полной грудью, втянув запах грязи, пота и чего-то металлического – запах армии. И переступил порог. Мир маркиза остался позади. Впереди был только гул казармы и мое дрожащее, но непоколебимое решение. Я стану мужчиной. Или умру.
Глава 5: Порог: крепкий орешек и крепкий напиток
Дверь захлопнулась за мной, отрезав шум улицы. Внутри пахло так, что у меня перехватило дыхание. Концентрат человеческого быта: прогорклый пот, влажная шерсть мокрых мундиров, дешевый табак, кислое пиво, пыль веков, втоптанная в грязные доски пола, и еще что-то металлическое, маслянистое – запах оружия и безразличия. Гул голосов, смешков, ругани и окриков бил по ушам после унылой тишины дороги. В полумраке большого зала с закопченными стенами толпились люди – живые контрасты моему прежнему миру. Оборванцы с пустыми глазами, здоровяки с бицепсами как у Мартена, юнцы с ожесточенными мордочками, пара пьяниц, которых двое капралов (это младшие командиры, я позже узнал) буквально волокли куда-то вглубь.
В дальнем углу, за массивным столом, грубо сколоченным из неструганых досок, сидел Сержант. Да, именно Сержант – с большой буквы. Он был не просто большим. Он был глыбой. Широкий, как дубовая дверь, в поношенном, но чистом синем мундире с потускневшими медными пуговицами. Руки, лежавшие на столе рядом с толстой книгой и чернильницей, были покрыты шрамами и жилистыми, как канаты. Лицо – обветренное, с щеткой жесткой седой щетины и пронзительными, как шило, глазами, которые мгновенно меня пронзили, когда я неуверенно шагнул к столу.
Я попытался выпрямиться, собрать всю свою маркизскую выправку, достоинство, которое теперь казалось картонным щитом против этой реальности. Открыл рот, чтобы представиться – Шарль де Сен-Клу, прибыл поступить на службу Его Величеству…
Но он меня опередил. Голос у него был низким, хрипловатым, как скрип несмазанной телеги, но он перекрыл весь гул зала.
«Чего тебе, мальчик?» – он даже не поднял головы от записей, которыми что-то помечал толстым пальцем. – «Тут не продают сахарных леденцов. Иди давай отсюда. Не место тут для таких, как ты.»
Возмущение вспыхнуло во мне, жарко и резко, как удар хлыста. Я забыл про страх, про ватные ноги. «Не место? Для меня?!»
«Я пришел служить!» – выпалил я громче, чем планировал. Голос дрогнул, но слова прозвучали четко.
Сержант медленно, очень медленно оторвал взгляд от бумаг. Поднял голову. Его глаза, серые и холодные, как речная галька, уставились на меня. Не со злобой. С... раздраженным недоумением? С легким презрением? Он откинулся на спинку своего скрипящего стула, сложил руки на груди. Мускулы под мундиром напряглись.
«Нет,» – отчеканил он. Коротко. Жестко. Как приговор. – «Следующий!» – крикнул он через мое плечо в толпу.
Что-то внутри оборвалось. Отказ? С порога? Я не ожидал этого. Не готов был. В глазах заструилось предательское тепло, мир поплыл. Нет! Не сейчас! Не перед ним!
«Пожалуйста,» – голос мой сорвался на жалобную ноту, которую я возненавидел в ту же секунду. – «Я должен стать мужчиной. Хочу быть сильным. Пожалуйста!» Я умолял. Как нищий. Унижение жгло щеки.
Сержант встал. Медленно. Весомо. Казалось, пол под ним прогнулся. Он действительно был огромен. Ростом на голову выше меня, плечи – как каменные утесы. Рядом с ним я почувствовал себя тростинкой, щуплым мальчишкой, каким и был. «За ним любая дама – как за каменной стеной...» – пронеслось в голове, и больно кольнула мысль о Елене. «А я... любимый сынок, не знавший тяжести настоящей работы...»
Он подошел вплотную. Не спеша. Его тень накрыла меня целиком. Запах от него был специфический: деготь, конская сбруя, крепкий табак и что-то простое, мужское – пот и грубая мыльная стружка. Он уперся ладонями в край стола по обе стороны от меня, склонился. Его лицо оказалось в сантиметрах от моего. Я видел каждую морщину, вросшую грязь в порах, седые щетинки на щеках. Его дыхание, с легким запахом лука и чего-то крепкого, коснулось моего лица.
«Нет,» – повторил он тише, но еще тверже. Без колебаний. Как закон природы.
«Но почему?!» – вырвалось у меня с обидой ребенка, которому не дали игрушку.
Он не отвел взгляда. Его серые глаза буравили меня.
«Армия, – проскрипел он, – не для маменькиных сынков».
Удар. Прямо в сердце. Точнее, в то самое больное место, ради которого я сюда пришел. Я нахмурился, сжал кулаки. Гнев, обида, отчаяние – все смешалось. Но я не опустил глаз.
«Я поэтому и хочу в армию!» – почти крикнул я, забыв о приличиях. – «Чтобы перестать им быть! Чтобы стать мужчиной! Который сможет защитить своих любимых! Свою семью!» Последние слова я выкрикнул так, что у меня перехватило горло. Глаза снова предательски затуманились. Я видел их всех: сестер, маму, папу, Клеманс, Лисбет... Елену.
Сержант замолчал. Долго. Очень долго смотрел на меня. Его пронзительный взгляд будто сдирал слой за слоем – бархат камзола, робость, неопытность – добираясь до чего-то внутри. До той искры, что горела под пеплом страха и унижения. До той самой клятвы. В его глазах мелькнуло что-то... неожиданное. Не доброта. Скорее... узнавание? Напоминание? Как будто он видел перед собой не меня, а кого-то другого. Далёкого.
Молча он развернулся, подошел к бочонку, стоявшему в углу за столом. Достал глиняную кружку, грубую, потрескавшуюся. Открыл краник. В зал ударил резкий, кисло-сладкий, пьянящий запах. Крепкий сидр. Или дешевое, терпкое виноградное вино? Не важно. Запах был таким же грубым и бескомпромиссным, как все здесь.
Он налил полную кружку. Жидкость была мутной, желто-коричневой. Подошел ко мне. Сунул кружку в руки. Она была тяжелой, холодной.
«Ну раз готов... Пей. До дна!» – приказал он. Никаких эмоций. Просто констатация факта. Испытание.
Я посмотрел на мутную жидкость. Запах ударил в нос, вызывая легкий рвотный позыв. Отец наливал мне тонкое бургундское, кальвадос... Я делал пару церемонных глотков из хрустального бокала, вежливо отодвигая его. Алкоголь мне не нравился. Его вкус, его действие. Но сейчас... Сейчас это не вино. Это пропуск. Если я выпью это – залпом, не поморщившись – он поймет. Поймет, что я не просто болтаю. Что я готов. Что я могу.
Я поднял кружку. Глиняный край коснулся губ. Вдохнул. Кислота, дрожжи, что-то дикое и неприглаженное. «Ради Елены. Ради клятвы.»
Я запрокинул голову. И стал пить. Большими, жадными, отчаянными глотками. Жидкость жгла горло, как огонь, ударяла в голову, вызывая спазмы в желудке. Она была противной, грубой, настоящей. Я пил, задыхаясь, чувствуя, как по щекам текут слезы – не от жалости к себе, а просто реакция организма на эту адскую смесь. Но я не останавливался. Пока последняя капля не скатилась на язык.
Со всего маху я швырнул пустую кружку на стол. Гулкий стук глины о дерево прозвучал как выстрел. Я вытер рот рукавом, задыхаясь, пытаясь поймать взгляд сержанта. Мир уже начал слегка плыть по краям, пол под ногами стал мягким, ненадежным. Но я стоял! Гордо! Выпрямившись!
«Я доказал! – хотел крикнуть я. – Я могу быть солдатом!»
Но язык заплетался, голова кружилась. Вышло лишь хриплое, срывающееся: «Я... зал, что... буду, ик... солдатом!»
И тут я увидел его улыбку. Сержант расплылся в широкой, совершенно неожиданной улыбке. Она преобразила его суровое лицо, сделала моложе, теплее. В глазах светилось что-то вроде... одобрения? Или снисходительного веселья? Он кивнул, коротко и твердо.
Это было последнее, что я осознал четко. Потом стены закружились в бешеном вальсе. Потолок наклонился, пытаясь меня придавить. Пол под ногами нырнул куда-то в сторону. Я инстинктивно схватился за край стола, но пальцы скользнули. В ушах зазвенело, мир погрузился в густой, теплый, пьяный туман. Я провалился в карусель незнакомых лиц, пятен света и непонятных стен. Последним ощущением было чувство падения... но не в бездну. Скорее, в мягкую, темную, безразличную пустоту. Первое испытание на пути к «мужчине» было пройдено. Им оказалась кружка крепкого сидра.
