Текст книги "Журнал Наш Современник №6 (2003)"

Автор книги: Наш Современник Журнал

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 19 страниц)

Долгая схватка между Чубайсом и директором Мосэнерго закончилась победой Чубайса. Он поставил на этот пост своего человека, и теперь надо ожидать нового повышения цены на электричество. Чубайс знает, что население выдержит все, а если не выдержит, то его можно и выселить, лишить всех благ цивилизации. То, что раньше было почти бесплатно, теперь станет по цене красной икры. Но ведь богатые не задумываются, что есть на ужин. А кого посадил Чубайс на такое ответственное место? Это загадка для бедных! Аркадия Евстафьева. Да, да, того самого, причастного к делу с коробкой из-под ксерокса, которую выносили из Белого дома во время выборов Ельцина. Как заманчиво звучит цифра – 500 тысяч долларов. Какое наивное было время: чтобы заплатить артистам, участвующим в избирательной кампании, украдкой выносили деньги и стеснялись. Евстафьева его рыжий дружок всегда располагает ближе к деньгам.

26 сентября, среда. Я редко езжу по Москве, и каждый раз она чем-то меня удивляет. Она строится быстрее, чем я попадаю куда-нибудь в новый район. Какие дома, какой уровень строительства! Эти дома и квартиры действительно для очень богатых людей, время в этом смысле меняется. Но где же живут бедные? Мне кажется, они постепенно вытесняются не только из центра, но вообще с глаз долой.

По дороге из министерства остановился возле Болотной площади, решил посмотреть только что открытый памятник Михаила Шемякина. Детей окружают пороки. Фигуры, довольно выразительные сами по себе, скорее мне нравятся. Символично, что памятник еще окружен оградой с воротами, которые на этот раз были закрыты. С одной стороны, конечно, берегут дорогую бронзу, которую могут открутить, отпилить и сдать; с другой – может быть, заперли зло, чтобы оно не разбежалось, а может быть, держат за решеткой этих детей вместе со злом принудительно? Но у ворот и этой ограды еще одно предназначение. Очень это не русское сооружение, могут ведь сокрушить и по идейным соображениям. На этой Болотной площади казнили Пугачева. По преданию, на том самом месте, где сейчас находится фонтан.

В министерстве купил новые книги – “Женщины нацистов” и “Мемуары Понятовского”. Дома начал их читать с жадностью. В первую очередь посмотрел все, что связано с Лени Рифеншталь и с женами Геринга – Карин Геринг и Эммой Геринг. В прошлом году эта великая немка приезжала в Россию и в Ленинграде показали ее грандиозный фильм “Триумф воли”. Я борюсь с собой, фильм о нацизме, но сколько красоты и для искусства нового. Читать вообще нужно больше, тогда какие-то детали из художественной литературы проясняются. Кстати, после этого моего вечернего чтения стали более понятны намеки в романе Клауса Манна “Мефистофель”, который я читал прошлым летом. Ясно, между прочим, кого он еще в своем романе имел в виду. Художник не может просто так написать роман, он еще должен кого-то пришпилить. Это, конечно, выдающиеся дамы, и конечно, не так просты были, оказывается, и Гитлер, и Геринг, и Геббельс. В книге довольно много цитат из Геббельса, из его дневника. Умный и наблюдательный человек, а что касается Гитлера, то он, видимо, действительно обладал какой-то магнетической силой, которая от него исходила.

29 сентября, суббота. Утром ездил на I конгресс патриотов России. Для меня это было тем интереснее, что происходил конгресс в здании Академии наук возле площади Гагарина, которое я уже много лет рассматриваю издалека. Некие золотые конструкции на горизонте. Вблизи это невероятно красиво и величественно. Это действительно здание имперского стиля, огромное, выстроенное на века, символизирующее и мощь человека, и мощь империи. Прекрасные внутренние дворы, мощная “античная” скульптура и замечательные интерьеры. Каким-то образом здание оказалось и не особенно изгажено временем. Может быть, это время отдает себе отчет в том, что теперь ничего подобного себе не построит, все распылили на башенки, на подмосковные особнячки, на кирпичные заборчики.

На конгресс мне прислали билет из секретариата Зюганова. Про себя я хотел бы заметить, что в последнее время успокоился, деполитизировался, обуржуазился. Как всегда, идти в субботу никуда не хотел, хотел на дачу, к яблоням, к компьютеру, к книгам. Тем не менее сел в машину и поехал, благо недалеко.

Огромный зал, больше чем на тысячу человек. Президиум знакомый: Зюганов, Селезнев, Драпеко, много руководителей регионов, привычные протестанты, но это я иронизирую. Прекрасный доклад сделал С. Глазьев. Это для меня удивительный по внутреннему устройству человек, не готовый поступаться своим внутренним миром. Он вскрыл механизм и особенности нового бюджета. Данные чудовищны, мы все работаем ради других стран и ради людей, которые украли общественное богатство. Наметившийся за несколько последних лет подъем промышленности закончился.

4 октября, четверг. По ТВ объявили о взрыве нашего самолета, летящего из Тель-Авива в Новосибирск. Это произошло в воздухе на высоте 11 тысяч метров. Первая версия была – “террористы”. Потом передали еще одну версию: в это же время в Крыму украинский флот проводил маневры, и было выпущено несколько боевых ракет. А вдруг?

Уже несколько дней назад у нас с С. П. возник план скоренько поехать в Шарм-эль-Шейх. В связи с последними событиями в этих местах возникли скидки. Улетаем, кажется, на неделю, в эту субботу.

6 октября, суббота. Летим, оказывается, все той же компанией “Сибирь”, которой принадлежал возвращавшийся из Тель-Авива разбившийся лайнер. На ум приходят разные неловкие и пошлые остроты. Стюардессе: “Девушка, а мы уже достигли зоны досягаемости украинских ракет?”.

К концу полета я взглянул в окно: это самый библейский пейзаж, который только можно себе представить. Ни одного клочка зелени, коричнево-выцветшая земля и коричневые слева по борту горы. Потом днем, прожарившись в городской духоте, придет другая мысль: только здесь, когда плоть от жары находится в как бы парящем состоянии, когда силы на исходе, а сознание кипит, могли возникнуть и святые откровения и родиться великие религии.

9 октября, вторник. Завтра мы все же лезем на гору Синай. Первый раз в жизни я волнуюсь перед мероприятием, требующим физических усилий, и уже подумываю, что бы из лекарств взять. Что я там, на вершине горы, собираюсь найти? Подтверждение легенды, а значит, подтверждение Бога? Жертва легенде? Попытка узнать, на какой почве легенда вырастает?

10 октября, среда. Я неотчетливо, к счастью, это путешествие себе представлял, иначе вынужден был бы отказаться. Мне трудно описать наше быстрое многокилометровое пешее скольжение по предгорьям и горным тропинкам. У каждого был электрический фонарик с батарейкой, которым нас снабдила фирма. Где-то вдалеке, в горах, как звезды, блестели довольно яркие огни, и к этим огням мы шли. Когда подходили – это оказывался свет газовой или карбидной лампы у хижина бедуина, где уставший мог отдохнуть, поесть каких-нибудь простеньких продуктов или просто до утра поспать. В ярком свете ламп, словно в хорошем кино, рельефно бросались в глаза узнаваемые фрагменты: чья-нибудь рука, тюрбан бедуина, этикетка на бутылке с водой, кусочек ковра. А потом открывался во тьме новый огонек.

По этой же тропе рядом с людьми шагали и верблюды. Наши молодые соотечественники, не понимая этой, как им казалось, сложной игры в религиозное паломничество, оседлали этих верблюдов и переговаривались друг с другом, как на пикнике. Стоила эта прогулка верхом 10 долларов. “Леша, бери скорее верблюда, все равно стоит десять долларов, за ту же плату проедешь дольше”. Но эти всадники не рассчитали, что последние семьсот или шестьсот метров самого крутого подъема им придется совершить самостоятельно.

Где-то в середине пути я почувствовал, что мне становится плохо. С. П. всегда внимательно, как погонщик за дорогим животным, присматривающий за мною, взял мою руку и насчитал 190 ударов пульса в минуту. Мы сделали остановку, потом дошли до следующей карбидной лампы, и тут дорога оборвалась. Впереди, по отвесной горе, под крупными, как горох, библейскими звездами поднималась вверх лестница с крутыми и высокими ступеньками. Какое счастье, что ничего, кроме желтого кружка света от фонарика, не было видно. Сколько их, этих ступенек? Я не предполагал, что их так много, да и отступать практически было некуда. Моя рубашка давно была мокрая, и уже чувствовалось холодное дыхание предрассветных часов в горах.

Сергей буквально втащил меня наверх. Он взял меня за руку и тащил. Я понимаю, что это были усилия всего в пять-шесть килограммов, но именно на это моего организма и не хватало. Я шел в каком-то тупом беспамятстве. Скорее, не дыхалка ломалась, а не гнулись в бедрах ноги. Мне кажется, я запомнил здесь каждый кирпич.

Путешествие в такое странное место и должно быть странным. Я уже думал, что это какой-то мне жизненный урок и я не дойду до вершины никогда. Но вдруг показалась еще одна палаточка с ослепительным светом карбидной лампы – и мы на плосковатой вершине. Сама вершина напоминает зуб с неровной поверхностью среза. Еще шаг – и покатая площадка с железными перилами. Меня подташнивало, я был весь в поту, а на горе, как только я перестал двигаться, оказалось дьявольски холодно. Ледяной ветер, кругом полная темнота. Больше всего я боялся инфаркта. А как меня отсюда снимут, и что будет дальше? А сколько хлопот я всем понаделаю? Я прислонился к какому-то камню среди множества набившегося на вершину народа и попытался расслабиться. Тут С. П. куда-то исчез и через пару минут вернулся: с другой стороны тоже есть площадка. Мы перешли туда, С. П. опять исчез и возник уже с каким-то тюфяком и шерстяным одеялом. Вот так, на вершине горы, прижавшись друг другу под одеялом, мы ждали рассвета. На краю площадки какой-то фотограф установил камеру, чтобы запечатлеть первый проблеск солнца. Стало быстро светать, обнажился окрестный пейзаж – будто красное тесто, его только что вымесили, и Создатель отнял руки. Недалеко еще одна гора, уже самая высокая на Синае, на нее, про преданию, ангелы перенесли тело Святой Екатерины. Я не уверен, что где-нибудь в мире есть еще такой пейзаж, и все время думаю о том, что именно это видел Моисей, пришедший сюда босой. Тогда не было и каменных ступеней, которые монахи высекли позднее. Что произошло в душе, что произошло в сердце? Я понял состояние паломников в конце пути. В моей жизни произошло что-то очень важное. Этого не забыть.

Я помню все – и спуск вниз, и стоящий внизу монастырь. Мое нездоровье вдруг исчезло. При свете дня я получше разглядел путь, который был проделан ночью. Пожалуй, зная все сейчас увиденное, я бы наверх полезть не рискнул. Тем не менее, как два козла, побежав с горы впереди всех, мы перепутали дорогу и вниз спустились по другой, более крутой, монашеской лестнице. Шли как бы в складках гор, ступеньки здесь еще более высокие, – все это напоминало скорее слалом. Шли часа полтора. Наконец, внизу показался монастырь Святой Екатерины. Ни разу не разрушенный и ни разу не разграбленный больше чем за полторы тысячи лет. Башни, купола, стены – замок, а не монастырь. А ноги уже не идут. Но это уже другой день, и ночь минула и предыдущий день прошел.

11 октября, четверг. Я уже писал, что на обратном пути, только спустившись с самого пика, мы перепутали на развилке тропу и принялись спускаться не по той довольно пологой дороге, по которой поднялись, а по почти отвесной, которую проложили здесь монахи. Это было невероятно тяжело, мышцы икр напряглись и с непривычки онемели, но дорога эта запомнится на всю жизнь. Сползая с камней, среди которых не было ни одного, что не стоял бы, приваренный цементом, прочно и неколебимо, я все время думал о невероятном подвижническом труде, вложенном здесь неизвестными строителями. В конце тропы стал виден нависающий над нами монастырь Святой Екатерины. Я еще не предполагал, какие редчайшие переживания мне выпадут в нем.

Зря мы ругались из-за так называемого сухого пайка. Нашу компанию, спустившуюся с горы, повели “за счет фирмы” завтракать. Нас всех, постояльцев разных отелей с изысканной кухней, не смутили ни скромно нарезанные помидоры, ни мисочки с вареной фасолью, а тех, кто следит за своей фигурой, не разочаровала и разнообразная, скромная на вид местная выпечка.

В монастыре я купил за 10 фунтов тоненькую книжечку-путеводитель, содержание которой и повторял наш экскурсовод Али. Вмещала брошюрка и много других сведений, о которых Али не говорил. Тем не менее и эта хорошо составленная книжечка не может передать огромного впечатления, производимого монастырем.

Последнее, что нам показали там, был реликварий. Я знал об этой традиции средневековых монастырей по роману Умберто Эко “Имя розы”. Здесь почти та же ситуация. В монастыре, зажатом между горами, есть крошечное, на шесть мест, кладбище. Здесь покойник лежит три года, а потом его останки выкапываются и переносятся в реликварий, полуподвал, неплохо даже освещенный, одна часть которого занята грудой черепов, а другая – сложенными штабелями косточками. Все это лежит за стеклянными стенками. Реликварий еще и туристический объект показа. Каждый монах готов послужить обители еще после своей смерти!

Экскурсию в реликварий проводил монах, говорящий no-русски. Двадцать два года назад он окончил филфак, и его выбор и служение были вполне оправданны. Для нашей группы он говорил очень убедительно и ясно. Говорил о грехе и покаянии, о необходимости раскаиваться и исповедоваться. Надевая фелонь, иерей в служении своем изображает Господа, принесшего Себя в оправдание за людей, и потому должен облекаться правдой при всех делах своих. Но разве не Бог устроил и обустроил этот жестокий мир? Почему все, кто жил до Христа, праведно они жили или нет, все пойдут в ад? потому что на них не лежит печати священного крещения? Именно так сказал в реликварии святой отец-филолог. Пятнадцать веков назад, когда религия поднималась и оборонялась от окружающего ее идолопоклонства, быть праведными значило уйти от мира и своей жертвенностью показать преимущество новой религии. Но сейчас  есть еще и другие способы возносить хвалу божественному устройству мира. И почему в Божье царство не войдут люди, которые не были крещены по причине отсутствия обряда Крещения?

Из реликвария мы пошли по пыльной дороге к автобусу мимо добротных строений, мимо старого и нового монастырского сада. Каждый монах знает, что его череп будет в реликварии анонимно. А может быть, столь же анонимно и бессмертие? Как бы там ни было,все равно аккуратно монахами поливаются молодые деревья, которые увидят чужие и незнакомые люди.

Во время путешествия назад заснуть почти не удалось. С нагорья по шоссе автобус долго спускался вниз. Сначала шли горы темно-коричневого, почти красного цвета. Потом черного. Редко встречаются истерзанные жарой и ветрами деревья. Каждое такое деревце рассматриваешь как чудо. Иногда видятся выгороженные из каких-то платков и ковров палатки бедуинов, кое-где лежат верблюды. Что они едят, где пасутся? Большие кузнечики пустыни. Верблюдов почему-то жалко, но ведь они живут в своей естественной среде. Как же хочется некоторым людям навязать другим свое представление о счастье.

Весь вечер зализываем свои раны. Спим, читаем, в восьмом часу пытаюсь пройти по городу, ноги совсем не ходят. Есть не хочется. С. П. отказывается от ужина и разгружает тот сухой паек, который нам дали в отеле: прошелся по кексу и крутым яйцам, потом, естественно, будет жаловаться на крепость желудка. Спать легли часов в девять. Увиденное произвело слишком большое впечатление. Ощущение, что приобщился к каким-то серьезным внеземным тайнам.

12 октября, пятница. До сих пор я под влиянием увиденного за последние дни. Картины нашего посещения горы, час лежания на каменных плитах с глухо бьющимся сердцем, почти мороз под утро и пронизывающий ветер – и ведь ни инфаркта, не заболел, не простудился, – солнце, встающее над горами, потом спуск по крутым отвесным ступеням, монастырь, появившийся с высоты, и путешествие по нему, неопалимая купина, эхо голоса прабога – все это стоит перед глазами. Иногда я жалуюсь себе, что ничего не успеваю запомнить: с какими значительными встречаюсь людьми, какие смотрю спектакли, как в этот момент я волнуюсь, умственно переживаю, а проходит некоторое время и – нету этого в моей памяти. Здесь же, верю, все будет по-другому, во мне что-то как бы замкнулось. Выходя из монастыря, я почему-то вспомнил, как стоял на холме, под которым подразумевалась Троя, и смотрел на мелкую, усаженную огородами долину. Вот оно, возникающее из небытия прошлое.

17 октября, среда. Сегодня хоронили Виктора Ивановича Кочеткова. Он умер 78 лет от роду. Гражданская панихида проходила в Малом зале ЦДЛ. Народу было человек тридцать, это все люди моего поколения, в основном служивые, поддерживавшие определенные идеи. Виктор Иванович многие годы работал в “Нашем современнике”, был там членом редколлегии, поэтому в основном собрались авторы и сотрудники журнала. Говорили все на редкость хорошо, и старый редактор, Сергей Васильевич Викулов, и новый, Станислав Юрьевич Куняев. Оплакивали ушедшие годы, свою молодость, чувство равенства и защищенности, которых мы все лишились. Я тоже не утерпел и сказал несколько слов. Я вспомнил замечательный вечер, когда Виктор Иванович приехал в Москву из Саратова и пришел в гости к нам, к маме. Это было году в 68—69-м. Самотеком журнал “Волга” собирался печатать мою повесть “Живем только дважды”. Виктор Иванович приехал в Москву, чтобы убедиться, что моя повесть не мистификация какого-то писателя, работающего под псевдонимом, что автор не еврей, что автор вообще существует, потому что писателя с моей фамилией в справочнике не было, а повесть, по словам В. И., “была высочайшего качества”.

22 октября, понедельник. Объявили волю президента и правительства о прекращении аренды военных баз на Кубе и во Вьетнаме. На Кубе аренда обходилась казне в 200 миллионов долларов. Это, конечно, мелочь в общегосударственном масштабе. Но ведь мы отдаем, чтобы уже никогда не вернуться. В свое время, имея в виду сиюминутные выгоды, отдали Порт-Артур и отдали Крым. А вон как оно повернулось. Мы ушли из Афганистана, а закончилось все это 11 сентября. Шеварднадзе вместе с Горбачевым во имя светскости, чтобы казаться широкими западными людьми, уступили какие-то острова на востоке, обернулось все это потерей огромных рыболовецких площадей – 52 тыс. кв. км моря (три Польши!).

26 октября, пятница. Наибольшее впечатление за день я получил от статьи Дмитрия Галковского в свежем “Дне литературы” и от чудовищной пробки, в которую попал где-то на улице Димитрова. Я просто обратил внимание, что вдоль всей этой правительственной трассы одна часть милиции занята только обслуживанием проезда спецмашин, а другая, укрывшись в подворотнях, собирает деньги с тех водителей, у которых сдали нервы и которые пытались развернуться в объезд по встречной пустой полосе. Светофор на слиянии улицы Димитрова и Полянки около двадцати минут горел ровным красным светом. Кого ждали? Кого пропускали? Сколько же других злобных мыслей пришло в мою голову!

Но до того, как перейду к Галковскому, еще об одном. Возвращаясь на метро домой, обратил внимание, что у станции опять воздвигают новый ряд палаток – рынок живет! Завтра, наверное, он откроется. Во всех палатках горит свет и мастера что-то доделывают. Ну, конечно, весь он будет принадлежать армянам, чеченцам или азербайджанцам. И тут же я отметил, что и эти рабочие-мастера тоже все кавказской национальности.

И вот после этого, придя домой, я лег в постель и залпом прочел статью Галковского. Потом я перечитал избранные убийственные цитаты.

“Любое государство устроено по принципу “пищевой пирамиды”. Внизу – зоопланктон, наверху – небольшое число крупных хищников, контролирующих или осуществляющих политическую, экономическую и социальную жизнь общества. В самом демократическом обществе наверху находится много-много четыре процента от общего числа населения. Смысл “еврейства” заключается в том, что еврейская община принципиально отказывается заселять нижние этажи государственного здания и всеми правдами и неправдами стремится полностью разместиться на верхушке, занимаемой четырьмя процентами коренного народа”. Дальше Галковский остроумно варьирует эту тему: “В принципе безразлично, какая национальность венчает конкретную пищевую пирамиду. Более того, история со всей наглядностью показывает, что верхушка и должна в этическом отношении отличаться от основной массы населения. Однако из-за того, что господство осуществляется евреями не прямым захватом, а путем постепенного, многосотлетнего “выдавливания” местных конкурентов, евреи становятся специалистами не по руководству, а по захвату власти. Львиная доля еврейских усилий уходит на дискредитацию конкурентов и собственную рекламу, содержательная же работа исчезающе мала. Кроме того, местная элита является именно элитой, то есть выборкой из основной массы. Со всеми частными исключениями наверх попадают наиболее сильные и талантливые особи. Индивидуального подбора из еврейской массы почти нет. Любой еврей уже по своему происхождению обречен на “богоизбранность”. Поэтому еврей всегда сравнительно хуже вытесняемого им конкурента. Он плохой чиновник, плохой писатель, плохой промышленник. Подлинный успех достигается евреями только в областях, суть которых и состоит из вытеснения конкурентов. Это социальный активизм, банковская деятельность, реклама”.

Галковский спорит с Солженицыным о месте и характере деятельности евреев в России. В первую очередь, Галковский освобождает читателя от иллюзии существования еврейского вопроса. Еврейский вопрос – это вопрос евреев. Для нас, русских, должен существовать только русский вопрос.

28 октября, воскресенье. Умер Петр Лукич Проскурин. Он был очень болен и лежал в реанимации уже несколько недель. Умер или отключили? О том, что он безнадежен, я слышал за неделю. Мир литературы редеет.

29 октября, понедельник. Вечером говорили о “деле” Аксененко. У него взяли подписку о невыезде. МПС, оказывается, покупал рельсы в Японии и Канаде. Каково? Это когда считается, что лучшая сталь до сих пор у нас. Да никакого бюджета здесь не хватит, если бюджетные российские деньги мы будем ни за что ни про что, а только по воле взяточников передавать в другие государства. Причем всеми перевозками занимались – у МПС-то! – некие частные фирмы. В том числе фирма, которую возглавлял 26-летний сын Аксененко! Каково? Говорили еще об огромных тратах министерства на квартиры для высшего руководства. До восьми комнат и чуть ли не по 3 миллиона рублей! Теперь понятно, почему министерство повышало тарифы. Это сколько же дачников должно было внести свои рубли, чтобы сынишка Аксененко жил “как все люди”!

Гроб с телом П. Л. установили в Большом зале ЦДЛ. Я там давно не был, а тем временем произведен ремонт, все по-европейски усреднилось. На лестнице сняли портреты писателей, Героев Социалистического Труда и Героев Советского Союза, открыли окно, но на другой стороне стены зато повесили портреты лауреатов Нобелевской премии. От Бунина, через Пастернака, до Бродского. В духе времени. Сам зал тоже изменился, стоят, как в западном кинотеатре (впрочем, теперь это действительно кинозал), новые кресла с какими-то пластмассовыми добавлениями, для того чтобы держать там свою индивидуальную бутылку с напитками.

Лицо Проскурина мертвое и белое. Лиля, его жена, стоит рядом, закинув на гроб и тело мертвого мужа руки. Потом она села. Я стоял рядом и слышал, как она скомандовала садиться и родственникам. И Лилю жалко, я хорошо помню ее по прошлогоднему фестивалю в Гатчине. Как там тепло принимала публика П. Л., как аплодировала, как его любят. После отпевания в церкви Большого Вознесения его повезут хоронить на родину в Брянск. Петя из очень трудной семьи, и я, узнав его историю, поразился, как он сумел вытащить себя, потому что все было против него. При немцах его отец был старостой, скорее всего, как справедливый мужик по просьбе сельчан. Пришли наши, как водится, быстро захотели Луку поставить к стенке, но не расстреляли только благодаря случаю. Это один из тех редких писателей, который имел всенародную славу и любовь и которому все далось очень нелегко.

31 октября, среда. Дума, конечно, опозорила себя, не лишив права неприкосновенности депутата Головлева. (Фамилия тоже, конечно, говорящая в русской литературе.) То, что перед этим сообщили и корреспонденты, и правоохранительные органы, кажется мне вполне убедительным: мальчик, конечно, попользовался. Но мне кажется, что путинские сети его все же накроют. То, что происходит сейчас в политике, т. е. борьба со старым и новым воровством – а тронули не только министра путей сообщения Аксененко, но находят какие-то беспорядки и у Шойгу (и как им не быть, когда совершались такие безумия – завозили батареи на самолетах из Хабаровска во Владивосток!), – свидетельствует, по-моему, о твердом курсе на диктатуру закона. За всем этим я вижу волю Путина. Тут его отличие от Ельцина, и эта своеобразная расчетливость лучше. К счастью, и дочки Путина еще не подросли. А впрочем, все зависит от общих семейных установок.

Но все это размышления вечерней поры.

7 ноября, среда. По ТВ показали несколько демонстраций, которые коммунисты устроили в Москве и городах России. В Липецке даже жгли государственный флаг. Характер демонстраций изменился. Очень много красного цвета, значительно больше народа. Показывают по-прежнему людей пожилых, но молодых становится все больше и больше. На митингах коммунисты ставят в вину власти земельную реформу, втягивание России в американскую войну в Афганистане и т. д.

Показали еще одну демонстрацию – молодежи, скорее всего, это какая-то проправительственная организация. Молодежь была в фартуках и с метлами: они символически чистили Россию. Наводят чистоту в мозгах, призывают освободиться от каких-то имен и от каких-то газет. Я подумал, что чистят они свои мозги и от сложности нашей собственной истории. Молодежь мне казалась облегченной и слишком легко организуемой. В связи с этим я вспомнил и другое соображение Пруста из книги: о том, что после каждого витка революции возникает волна тоталитаризма.

22 ноября, четверг. В “Культуре” объявлен Совет при Президенте РФ по культуре и искусству. Президент хочет работать с новыми людьми. Можно выделить тенденцию: эстрада представлена Геннадием Хазановым, театр Константином Райкиным, Александром Калягиным, Олегом Табаковым и Евгением Мироновым. Самый опасный для президента и самый влиятельный цех – писательский – Эдвардом Радзинским, он же и по драматургии. Кино – Никитой Михалковым и Сергеем Жигуновым, у которого “в миру”, кажется, была другая фамилия. Не оставлена в стороне и другая, “внешняя” – подчеркиваю! – сторона культуры и искусства с художником-модельером Валентином Юдашкиным. Вот люди, которые теперь будут лоббировать искусство. Я понимаю, что это, наверное, не вкус президента, но и его понимание искусства как чего-то внешнего, эффектного, а не глубинного здесь наличествует. Возможно, мое раздражение связано с тем, что я хотел увидеть в этом списке себя? Откуда такие амбиции? Нет Дорониной, нет Распутина, нет почти никого из “народного” оппозиционного направления.

27 ноября, вторник. Вечером по TB, по второму каналу, прошла двухчасовая передача Елены Масюк о Курильских островах и наших в связи с этим отношениях с Японией. Передача такой силы, что в любой другой стране она вызвала бы, по меньшей мере, отставку губернатора тех мест. Конечно, ничего не произойдет. Но какая удивительная показана повсеместность предательства наших чиновников и общественных деятелей, их забвения интересов России, какая нищета, какое удивительное воровство и глупость! Такого портрета новой власти на телевидении еще не было. Я подозреваю, что все это делается не без указаний верховной власти, которая хотела бы изменений и предлога, чтобы схватить вора за руку. Иначе она погибнет и рухнет сама. А может быть, это только мои иллюзии? Больно за страну и за наш доверчивый народ. Какова власть инородцев! Линия Шеварднадзе, передавшая большую часть дальневосточного шельфа Америке, и соглашение о рыболовстве, подписанное с Японией Немцовым! Масюк говорила о Сахарове, Попове, Горбачеве, Собчаке как о предателях интересов России. Хотелось бы сказать, что они просто красовались, но один из приглашенных в передачу специалистов и свидетелей говорил об оплате поездок этих господ в Японию, об их книгах и гонорарах за счет японской стороны. Платное лоббирование. И как, в принципе, по дешевке.

29 ноября, четверг. Умер Виктор Петрович Астафьев. В этот день у нас был ученый совет. Первое интервью я дал “REN ТВ”. Приехал милый парень Роман, я наговорил ему то, что и должен был сказать. Астафьев великий писатель, и я всегда так считал. Негоже, конечно, здесь вспоминать, что покойный В. П. приветствовал расстрел Белого дома, но и забыть об этом не могу. Я ничего не могу забыть из прошлого. Этому пареньку и его камере я рассказал, как встречался с В. П. Астафьевым на радио и как он нарисовал мне свою царь-рыбу в альбоме. Незабываемым остались удивительные рассуждения В. П. о том, как в “Пастухе и пастушке” он писал сцену любви.

Но утро началось не с интервью, а с того, что пришла Надя Астафьева, слушательница ВЛК, и написала заявление с просьбой оказать ей материальную помощь в связи со смертью ее отца Виктора Петровича Астафьева – на билет. Я быстренько подписал все бумаги на 3500 рублей и сам отнес в кассу. Девочка неплохо пишет прозу и стихи. Самое поразительное в том, что Надя уезжала из той же аудитории, где много лет назад занимался ее отец. В. П. ведь заканчивал Высшие литературные курсы, т. е. Литинститут.

После ученого совета приехали ребята от Володи Кара-Мурзы. У них были интересные вопросы, и это меня привлекло. Например, о политической деятельности Астафьева и о его роли в избирательной кампании Ельцина. Ну, я так и сказал, как думал: что B. П. был большой художник, а в политике имел психологию люмпена, бомжа. Здесь сказалось его беспризорное детдомовское детство. А что касается его участия в предвыборной кампании Ельцина... Говорят, Астафьеву вроде пообещали Нобелевскую премию. Но ведь не Шолохов, здесь усилий государства оказалось мало. Надо взглянуть и правде в глаза. Царь литературы – все же роман. Здесь писатель выступает со своей картиной мира. Астафьев гениальный рассказчик. Я помню, как в отпуск взял новые, нечитанные рассказы Астафьева, среди которых “Лов пескарей в Грузии”, и его “Печальный детектив”. Начинал я с рассказов. Это было так возвышенно и с такой колдовской силой слова, что я себе поклялся, если так же он пишет и роман, я навсегда прекращаю писать. А вот сегодня я даже не помню, о чем “Печальный детектив”, хотя прекрасно помню сцены из “Пескарей”.