Текст книги "Журнал Наш Современник №6 (2003)"

Автор книги: Наш Современник Журнал

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 19 страниц)

– Выбрось ты эту штуковину, легче будет.

– Почему?

– Да она тяжелее винтовки, всю душу оттянет. Знать, не слышал солдатского поверья: выбросишь – значит, о смерти думать не будешь, жив останешься.

– Глупость, предрассудки.

– Ну, как знаешь, я сказал, что слыхал.

Стало еще тревожнее. До этого не чувствовал этой граммовой “воинской ноши”. Как ни ворочался с боку на бок, закрыв глаза и стараясь заснуть, но мундштучок словно смотрел на меня, и на душе становилось мрачнее и тяжелее. Достал. Отвернул крышечку и снова вынул крохотный рулончик, развернул в полоску, сложил вдвое, и пальцы невольно разорвали пополам, потом еще раз, еще... Обрывки крепко зажал в ладони. Тихо открыл дверь, чтобы просунуть кулак. Разжал пальцы, и белые клочочки с моим “я” рванул с ладони обжигающий холодом ветер и унес в таинственную темноту...

Вспоенный и вскормленный на Волге, думал ли я, что боевое крещение мне придется принять у ее истока, в районе Селижарово, где разгружался наш эшелон? Не думал и о том, что по улицам воскресшего из пепла города-героя на Волге, о всемирной победе которого услышал в деревушке близ Андреаполя, будут ходить мои дети. И вот я уже вижу в руках дочери книгу “Чайка”. А перед глазами все та же деревушка: среди обугленных стен и остовов прокопченных избяных печей бойцы-эстонцы окружили русскую женщину, пристально вглядываясь в ее морщинистое, худое лицо, жадно ловят слова рассказа, как Лизу вели на расстрел. Свидетельница зверств фашистов, чудом сама уцелевшая, подвела нас к холму над заживо погребенными заложниками. Казалось, их стоны слышны были из-под земли, доходили до каждого без перевода. Это был предметный урок познания науки ненависти.

Картины событий в беспорядке проносятся в памяти. Я стараюсь сосредоточиться. Но нет, мне это не удается.

Как много их, друзей хороших,

Лежать осталось в темноте...

Когда эти слова тихо напевала моя младшая дочь, я смотрел на нее, и ком подступал к горлу. Она как будто бы догадывалась, о чем я думаю, и спрашивала: “Папа, у тебя были друзья на войне?”

Последний раз я видел капитана Казари за 12 часов до его гибели. Он в то время уже командовал лыжным батальоном. Я принес ему спецдонесение о боевой обстановке. Это было в 8 часов вечера. А утром Казари не стало. Мы, офицеры штаба дивизии, молча, с обнаженными головами отходили от его могилы. Мне никогда не забыть это предместье Великих Лук и высоту, которая называется Бобыли. И я говорил дочурке: “Тот, кто на войне видел смерть своих друзей, вечно будет помнить землю, где они зарыты”. Да, в памяти моей никогда не растают холмы мерзлой земли, под которыми лежат Николай Тропихин, Никола Варченко, Федор Ковальчук. Встреча с ними была очень короткой. Они разных национальностей, из разных частей, но их кровь, как и кровь Казари, слилась воедино в могильной земле навечно.

А зимняя дорога в видении сменяется голубой лентой. Да ведь это Луга! От нее рукой подать до Нарвы. И стук колес вагона перерастает в непрерывный гром. Так наша артиллерия выбивала немцев из Нарвы...

Город взяли. И взорванный мост, и разбитая ратуша, и исторический Иван-город с трещиной в стене, и разрушенные корпуса Кренгольмской мануфактуры – все это пролетает в памяти. Но ясно проступает лицо солдата Николая Некрасова. Из Нарвы он ушел в Эстонский корпус. Вернулся... на пепелище родного дома. Под обгоревшей балкой нашел обрывок фотографии отца и матери. А живы ли они?! Слезы душили солдата, но он не плакал, а только сурово вглядывался вдаль, за Нарву. Его решимости не могла противостоять ни одна сила. Скорее – на Таллин. А там вплоть до моря гнать и гнать фашистов без передыха. Это была безмолвная клятва солдата.

Рядом с Некрасовым в тумане встают солдаты Нагель и Эльмар Тамп, сержанты братья Мялло, ефрейтор Киви. И действительно, какой был туман, когда осенним утром мы подошли к Чудскому озеру. И как знаменательно, почти к тому же самому месту, где более 700 лет назад дружины Александра Невского громили немецких псов-рыцарей. Казалось, что вода покрыта чем-то серым, вроде ватина. Как это мешало видеть противоположный берег! А ведь за ним – мать-река Эмайыги, белые мызы, родные березки и близкие сердцу люди. Огонь! И яркое пламя, подобное огромному лучищу солнца, озарило воды озера. Переправа на родную землю началась.

А перед глазами уже зеркальные воды Суур-Вяйна – пролива, отделяющего Моонзундские острова. Солнце золотисто-багровыми лучами заката играет на глади. В местечке Виртсу притаились “катюши” и амфибии. Залп, другой, третий...

Мы не прошли с ходу на берег острова Сааремаа. В тот день три сильнейших взрыва сотрясли воздух. Дамба. Спешно перебрасывается саперный батальон на заделку воронок, чтобы выровнять дорогу наступающим войскам. С командного пункта я вижу среди идущих солдат и офицеров Валю Кикс. Вдруг взрыв, еще и еще... Начальник штаба армии генерал Головчинер охрипшим голосом по рации вызывает самолеты. Они уходят за пролив, где горизонт сливается с лесом. Немецкие пушки замолчали. С той стороны, навстречу потоку людей и машин, по дамбе двигаются подводы. Им все уступают дорогу. Везут раненых. Я не могу оторвать взгляда от безжизненного лица Вали Кикс.

...B 1945 году, в один из солнечных дней августа на берегу Балтийского моря в местечке Пирита я впервые увидел памятник “Русалка”. Он поставлен крейсеру того же названия, который в 1894 году, выйдя из Ревеля (Таллина) в Петербург, пропал бесследно со всем экипажем. Основание памятника вытесано из цельного камня в виде носа корабля, а на нем в полный рост возвышается русалка с поднятым над головой крестом. На гранитной плите, как бы лобовой части рубки крейсера, выбиты имена всех офицеров командного состава, а на бортах – имена нижних чинов и матросов. Как и в тот день, так и сейчас меня не покидает одна дума: вот такой бы монумент из белого-белого мрамора воздвигнуть и нашим прекрасным девушкам, погибшим на войне, выбить имя каждой золотыми буквами. Они это заслужили.

А колеса вагонов стучат и стучат на стыках... Вдруг от воспоминаний повеяло палящими лучами и всплесками морских волн. Сухумский берег усыпан телами отдыхающих. И я среди них вбираю в себя живительную силу солнца и воды. Лежу и думаю: когда я впервые увидел море? Холод пробежал по спине. Тогда берег тоже был усыпан телами... мертвыми. Я точно запомнил число и месяц. Это было в ночь с 12 на 13 октября 1944 года в приморском местечке Техумарди. Страшное зрелище предстало перед нами утром на берегу. Сравнить можно было только с картинами битв наших предков с иноземными захватчиками, когда сходились грудь с грудью и погибали в смертельной схватке. Наверное, и косточек не осталось бойцов противотанкового дивизиона, а подвиг их вечно будет жить в памяти народа как один из самых героических рукопашных боев, вошедших в историю Великой Отечественной войны. Отважные воины грудью преградили эсэсовцам путь из Курессаре на Сайму, не дали соединиться с Сырвенской группировкой противника. В этой схватке погибли полковник Г. Россе и майор М. Миллер.

Но кто из нас тогда мог подумать, что с той трагической ночи, когда воины противотанкового дивизиона в смертельной рукопашной схватке отбросят эсэсовцев к морю, пройдет 39 дней и ночей, прежде чем бойцы нашего корпуса выйдут на излучину Сырвенской косы? А я? Разве мог тогда думать, что мне еще придется пережить минуты и секунды, когда смерть от меня пройдет так близко, как никогда за всю войну.

Стоп. Снова придерживаю разбежавшуюся память. С трудом восстанавливаю относительную последовательность событий тех дней.

...18 ноября 1944 года. Артналет на немецкие укрепления. Низкие облака пронизывает пунктир снарядов “катюш”. У берега моря вода буквально кипит от взрывов. Первые пленные. Вечером мы снимаемся с НП и идем вслед за нашими пушками, ступая в глубокие колеи от колес, чтобы не завязнуть в грязи. Вдруг впереди вырастает огромный огненный столб, потом слева, справа. Забила немецкая корабельная артиллерия. Ложимся в грязь и уползаем с дороги. Я и мой товарищ по отделу, Анатолий Квашнин, скатываемся в траншею. Рядом что-то упало, и земля содрогнулась. Траншея осыпалась, на нас полетели затвердевшие комья земли. Я поднялся и в зареве отдаленного взрыва вижу, как в нашу сторону во весь рост идет человек. Он спрыгнул в траншею, закачался, но устоял. Ватник на нем был изодран в клочья. Приподнял чуть-чуть обе руки, и только тогда мы заметили, как капает кровь из набухших рукавов. На обеих руках у него измочалены кисти. Я быстро свернул цигарку, прикурил и вставил в его потрескавшиеся губы. Он жадно затянулся, и огонек осветил землистое лицо с воспаленными глазами. “Где санбат?” – спросил он так же спокойно, как затянулся махорочным дымом. Мы жгутами перетянули ему руки у локтей, помогли вылезти из траншеи, и он пошел, попыхивая самокруткой. Вот это человек! Какая сила воли! Перед такими и смерть отступает.

С рассветом обстрел прекратился. Мы выбрались из траншеи, прошли каких-нибудь 15—20 метров и остановились перед сучками, срубленными, как топором, с сосны, стоящей одиноко при дороге.

Это был след тяжелого снаряда. На месте, где он упал, грязь застыла кругами, похожими на замерзшие волны от брошенного в воду камня...

А солдаты корпуса идут вперед и вперед, сокрушая укрепления фашистов. И вот я подхожу к... камню, который меня спас и около которого я вспомнил, что есть еще такой камень там, на Урале, на берегу озера, откуда начался мой путь в пучину войны, где я часто думал о своей судьбе, о жизни человека и бессмертии Вселенной.

...Ночью горел одинокий дом. Огонь был хорошим ориентиром для наводки, но немецкие корабли молчали. Они заговорили, когда солнце было уже высоко, предвещая чудесный день. Взрывами снарядов первого залпа меня отбросило к стене уцелевшего от огня сарая и чем-то сверху ударило по голове. На какое-то время я потерял сознание. Очнувшись, пополз к берегу и наткнулся на этот камень. От взрывов все летело вверх: автомашины, деревья, лафеты и стволы пушек. Осколки резали землю, словно кто-то гигантским топором рубил ее со всего маху. Стоял сплошной гул и треск, все рушилось и валилось. Я лежал за камнем со стороны моря и в синеве горизонта видел вспышки залпов с кораблей. Закончилось так же внезапно, как и началось. Я старался обнять своего спасителя, ощупывая выбоины и острые выступы на противоположной стороне. Они были еще горячи от ударов осколков снарядов. Ни один из них не пробил броню, выкованную самой природой. И вдруг я слышу нарастающий гул голосов, выстрелы, крики: ура-а-а! Это наши ворвались на песчаную косу, немцев сбрасывают в море. Последняя пядь эстонской земли освобождена.   П О Б Е Д А!

Несколько раз повторяю про себя это слово. С ним столько связано воспоминаний. Оно было с нами в окопах, землянках под Великими Луками, Торопцом, на маршах под Невелем, Новосокольниками, Лугой, Нарвой, Тарту, Виртсу и памятных только нам местечках: Сапроново, Орехово, Демидово, Никиткино, Горовец. Это через них и сотни тысяч могильных холмов над погибшими в боях лежал путь к древней башне Таллина “Пик Германа”, над которой воины 354-го полка лейтенант Йоханнес Лумисте и ефрейтор Эльмар Нагельман вместе с русскими бойцами самоходно-артиллерийского полка полковника Сергея Чеснокова водрузили красный флаг...

Великая наша Победа вернула к мирной жизни тысячи деревень, сел и городов, разрушенных, сожженных и опаленных войной. С фронтов возвращались и воины. Навсегда врезалось в память то воскресное утро. От Москвы у каждого из нас был свой путь, но мы, ехавшие в вагоне солдаты и офицеры, решили пройтись по улицам столицы, прошагать по Красной площади, посмотреть Мавзолей и стены Кремля.

Вышли с вокзала, завернули за угол и остановились как по команде. Перед нами стояла небольшая приземистая церковь, возле нее – толпа. Вдруг мы услышали: “Пропустите, пропустите, воины идут!” По живому коридору мы прошли почти до алтаря, и женщина в пестрой косынке сунула мне в руку зажженную свечу.

Мы стояли молча, чуть склонив головы, а когда посмотрели друг на друга, увидели слезы. Да, мы плакали. Священник читал заупокойную молитву по всем убиенным и не вернувшимся с войны.

Не помню, как погасла свеча, как вышел из церкви с крепко зажатым в руке огарком. Короткий, кругленький, он напомнил мне ту свернутую в рулончик полоску глянцевой бумаги, что была в “смертнике”. Вынув мундштучок, я вставил в него огарок.

Теперь уже скоро свершится неизбежное. Заранее наказал положить мне его в карман брюк, а огарочек зажечь в изголовье – пусть догорит.

В памяти моей отчетливо запечатлелся и другой день. Я стою на берегу Волги. Ее я вижу впервые после войны. Там мой дом, к нему – дорога. Да ведь эта дорога всегда была со мной! Какой огненной полоской промелькнула она там, за камнем, на полуострове Сырве! Иду. И чем ближе, тем явственней слышу голос сержанта Нины Келамовой, звучащий тогда под Великими Луками в землянке в морозную, вьюжную новогоднюю ночь наступающего 43-го года:

Иду по знакомой дорожке,

Вдали голубое крыльцо,

Я вижу в знакомом окошке

Твое дорогое лицо...

Тогда я видел перед собой незабываемое, вечно дорогое лицо мамы. Она не дождалась меня... Сколько сынов за время войны остались без матерей! Но больше осталось матерей, которые никогда не увидят своих сыновей.

Мать русского, мать белоруса, мать эстонца, мать украинца, мать казаха, а боль одна – безысходная, неутешная. Я видел Долорес Ибаррури перед памятником своему сыну Рубену Руису, погибшему далеко от Испании, на подступах к русскому городу-герою. Сколько мужества и страдания в ее прекрасном лице. Руис умер со словами: “Но пасаран!” – “Они не пройдут!” – как умирали и Казари, Тропихин, Варченко, и Валя Кикс, Миллер, Россе, Ковальчук... Их кровь, как кровь миллионов павших защитников Союза Советских Социалистических Республик, сцементировала землю, о крепость которой разбились немецкие орды. Когда я гляжу на Мамаев курган, то вижу их перед величественным символом Матери-Родины. Они стоят, как стояли на фронте, в едином несгибаемом строю.

Из книги “Музыка как судьба” (продолжение) (Наш современник N6 2003)

георгий Свиридов

*   *   *

Жизнь наполнена сплошным, глубочайшим мраком. Этот мрак – бесконечность, от нерождения до смерти . Короткая, ослепительная вспышка света – жизнь человека. Видя окружающий мрак, густой и непроницаемый, или “пылающую бездну” (Тютчев) (что в сущности одно и то же – неразличаемый хаос), человек (одаренный художественным даром, талантом видеть, слышать и чувствовать) нет, не то...

Художник различает свет, как бы ни был мал иной раз источник, и возглашает этот свет. Чем ни более он стихийно одарен, тем интенсивней он возглашает о том, что видит этот свет, эту вспышку, протуберанец. Пример тому – Великие русские поэты: Горький, Блок, Есенин, Маяковский, видевшие в Революции свет надежды, источник глубоких и благотворных для мира перемен.

Долго ли продолжается такое свечение? Постоянен ли подобный свет мира? На это можно твердо сказать – нет. Такая вспышка, конечно, не есть постоянный, ровный свет. Да и есть ли такой? Может ли он быть вообще, длительный, ровный свет, наверное, есть.

Эпохи, в которые расцветало искусство, наиболее великое: например, Греческая трагедия, Шекспир, были очень короткие. Русское возрождение XIX века было ступенчатым движением с перерывами.

*   *   *

Кино – эрзац искусства, смесь, паразитарный тип искусства .

*   *   *

Функция души – не рационального, то, чем человек менее всего может управлять. Такая простота часто произносится с эпитетом божественная, необъяснимая, удивительная, вдохновенная, вызывающая восхищение. Только такая простота ценна в искусстве. Вымышленная простота, т. е. нарочитый примитивизм, – такая же манерность, как и нарочитая сложность. Ценна простота только вдохновенная, простота – как откровение, озарение. Подобную простоту нельзя сконструировать, она – результат вдохновения, озарения, откровения. Ее трудно анализировать и ей нельзя научить. Подобная божественная простота Глинки, Моцарта, Шопена обычно соединена с душевной глубиной, каковую также нельзя измыслить.

В наше время появляется очень много измышленного искусства.

“Будет поэзия без поэзии, где все будет заключаться в делании, будет мануфактур-поэзия”.

Гете36

Серьезная тема!!

*   *   *

Скоморохи и скоморошество

Стравинский начал служить “русскому” богатому искусству главным образом за границей (сначала русской буржуазии, потом эмигрантству, потом американо-еврейским дельцам и меценатам). А под конец писал “Библейские” (якобы!) сочинения по заказу государства Израиль. Все это не отнимает у него таланта, напротив – его большой талант дорого им и продавался.

Шостакович называл подобный тип художника “гениальные холуи” (сам от него слышал), и с этим определением трудно не согласиться. Современный тип скомороха почти начисто отрицает преданность Государству, как это было при “Железном занавесе”. Но “продажность” буржуазного типа, напротив, называется “свободное творчество”. Нет слов – регламентация во втором случае много меньше. Речь идет уже не о проповеди идей, с которыми иногда художник может быть не согласен, мягче говоря, не увлечен ими. Речь идет о том, чтобы служить развлечению, забаве, прихоти богатой и, даже иной раз, изысканной публики. Это льстит самолюбию художника, который из лакейского состояния (когда его презирают и выносят на тарелке деньги в виде, например, премии) повышен в ранг гения, “законодателя вкусов”. Но, по существу, остается “холуем”, ибо служит прихоти, удовольствию, забаве богатых, а не истине. Возникает вопрос: “А в чем истина?” Не в комфорте ли? Не в хорошей ли жизни? Ведь именно это написано на знаменах. Но тут уже ответить не трудно.

*   *   *

О понимании смысла творчества

Противопоставление: с одной стороны, тип художника, в сущности, в народном его понимании – не обособленного от народной жизни, а являющегося как бы частью ее самой (ср. “Художество” Чехова). Он – поет народ , поет народную жизнь, исходя из внутренней необходимости, он является как бы божественным голосом самой этой жизни (“божья дудка”). О многообразии народной жизни – это его функция, – он явление подлинно органическое, необходимое для народной жизни, ее важная составная часть, возвышающая общество. Он присущ именно данному обществу, естественно рожден им и непредставим в другом месте.

С другой стороны – художник-профессионал, если можно так выразиться, – “обособленное ремесло”, как бы эмансипированное в обществе, выделенное в отдельный клан, в отдельную социальную группу.

Если первый тип художника мыслим только как явление национальное, обязательно существующее внутри нации и несущее в себе дух, которым живет нация, то второй тип – явление наднациональное, космополитическое или, как теперь выражаются, глобальное. Это как бы “свободное” искусство. Недаром консерватории – эти учебные заведения, возникшие в Германии около 150 лет назад (в них, между прочим, не учился, кажется, ни один великий композитор, кроме Грига, во всяком случае, ни один германский композитор), давали своим выпускникам звание “свободного художника”. То есть человека, получившего некую сумму знаний и умений в области искусства.

*   *   *

Романс и Песня – наиболее распространенные, наиболее любимые виды музыки. Они проникают в самое сердце человека и живут в нем не только как воспоминания, ощущения; они живут в сердце сами , живые, можно вспомнить мелодию, запеть ее самому и т. д. В музыкальной среде полупрезрительно называются дилетанты , а на самом деле большие таланты и подлинные мастера, создавшие изумительные образцы искусства, которые живут до сих пор в сердцах тысяч и тысяч людей. “Однозвучно гремит колокольчик”, “Вот мчится тройка почтовая”, “Соловей мой, соловей”, “Не шей ты мне, матушка, красный сарафан”.

Бытовые приметы, воспетые в этой музыке, например: красный сарафан, ямщицкая тройка, домик-крошечка и т. д., давно уже ушли из жизни, а музыка все живет, волнует сердца!

Почему? Попытаться ответить! Что главное в музыке и стихах.

*   *   *

О скоморохах

...…во времена Бородина фактически зародилось профессиональное музыкальное образование – были открыты консерватории в Петербурге и Москве.

И в Европе профессиональное музыкальное образование началось в XIX веке. Первая консерватория (Лейпцигская) была основана Ф. Мендельсоном-Бартольди. Выпускники этой первой консерватории разъехались по различным странам Европы, откуда они были взяты для обучения в Лейпциге, и постарались организовать в своих странах подобные же учебные заведения.

Таким образом, два талантливых молодых музыканта из бессарабского местечка, братья Антон и Николай Рубинштейны (крещеные евреи), после окончания Лейпцигской консерватории сумели, пользуясь поддержкой при дворе, добиться права на организацию музыкальных учебных заведений в Петербурге и Москве, положив тем самым начало профессиональному музыкальному образованию в России. Все это, конечно, было ценным, но вопрос оказался не так-то прост! И не только в России, но и, например, в Германии. Общеизвестно, что как-то так получилось, вокруг консерватории и вокруг Мендельсона сплотился воинствующий музыкальный академизм (Сальери). Величайшие музыканты: Шуман, Лист, Вагнер – находились в резкой оппозиции к этому учебному заведению, а оно, в свою очередь, поносило их имена.

Надо сказать, что Антон Рубинштейн – сам очень талантливый и очень самоуверенный композитор, начал свою деятельность в России, как в дикой, варварской, музыкально необразованной стране.

Подобный взгляд мог, естественно, у него сложиться потому, что он Россию не знал и не имел желания узнать. Он чувствовал себя единственным проводником европейского музыкального образования и винить его за это особенно не приходилось. Это придавало ему вес в собственных глазах и при дворе его точка зрения разделялась полностью.

Но не так смотрело на дело высокообразованное русское общество, среди которого были представители русской родовитой аристократии. Некоторые из них были, к тому же, одарены необыкновенными музыкальными способностями. Я имею в виду: Бородина, Мусоргского, Римского-Корсакова, Стасова, Балакирева. Такая точка зрения на музыкальную Россию казалась им несправедливой и глубоко оскорбительной для их национального достоинства. Точка зрения консерватории и группы молодых, национально мыслящих русских музыкантов, которых презрительно называли “Кучкой”, вкладывая в это выражение обидный смысл (а Стасов в своей полемической статье назвал их “Могучей кучкой”), разошлась решительным образом во взглядах на пути музыкальной России. Отзвуком этой титанической борьбы за становление русской национальной музыкальной школы и явились, созданные Бородиным, типы музыкальных скоморохов Скулы и Ерошки.

*   *   *

Путь “левизны”, путь разрушения исчерпан Русской музыкой до конца, как он исчерпан Русской культурой. Здесь нет уже ничего принципиально нового (можно насаждать это взамен старой музыки), можно только продолжать разрушение, громоздить руину на руину. Вслед за разрушением архитектуры идет разрушение театра, музыки, живописи и т. д.

Денисов выводит всю музыку теперешнюю по-прежнему из экспрессионизма “Воццека” А. Берга, из австро-еврейского “лере” – ту ее часть, которую он считает ценной. Денисов – честный человек, его честность напоминает мне честность Шигалева из “Бесов”, который говорил: “...предупреждаю, что другого пути нет” .

*   *   *

Где же путь вперед? Очевидно – народное сознание , но не толпы, а именно народное, т. е. выборка лучшего, духовного. Гоголь, Пушкин, Достоевский, Блок, Горький. Из музыкантов только Мусоргский возвышался до откровения и может быть поставлен в один ряд с великими Русскими писателями по глубине и огромности задач и гениальности (силе) воплощения. Впрочем, он менее всего музыкант , вернее, музыка для него была средством поведать свои мысли по поводу очень серьезных вещей. Например, Россия, ее народ, властители (светские и духовные). Музыкантам он чужд, непонятен по существу, ибо все их воспитание отчуждает от него. Например, Шостакович мне говорил (давно еще): “Не понимаю, как он (Мусоргский) мог писать такие слабые сочинения, как фортепианные пьесы (“Гурзуф” и т. д.) рядом с “Борисом Годуновым”. Странный композитор”. “Борис Годунов” в подлиннике – это и есть то, что надо играть . Как с Рублевым – в конце концов вернутся к первоисточнику и он будет оценен по достоинству.

*   *   *

Русский дурак – отдал Алмазную гору веры и красоты за консервную банку цивилизации (причем – пустую!). Смиренно , совершенно безропотно, как перед Страшным судом.

*   *   *

10 июля 1978 года

Вспыхнувший интерес к жизни Ал Блока37. Спекулятивные мерзости А. Штейна и других. К сожалению, и “Блоковед” Орлов сочинил “повесть” о жизни поэта, пересказав своими суконными словами многое такое, что стало источником и первопричиной бессмертных стихов38. Какая глупость, какая пошлость и бездарность. Это делает человек, хорошо знающий биографию и произведения Блока, его записные книжки, статьи, дневники, в которых много сказано о подобном обывательском интересе к частной жизни художника, в сущности не подлежащей рассмотрению, всегда бесстыдному. Интерес обывателя к частной жизни знаменитого человека может быть объяснен, в первую очередь, обезьяньим чувством любопытства, но зачем потакает этому писатель? То же и книга Катаева о своих знакомых знаменитых и менее знаменитых знакомых39.

Во всем этом интересе есть что-то антипоэтическое, низкое, желание сделать гения “своим”, себе подобным. Это заметил еще А. С. Пушкин, когда писал об интересе общества к частной жизни лорда Байрона40. Теперь это стало повальным бедствием.

Люди, занимающиеся этим литературно (т. е. пишущие подобные произведения) – “Роман без вранья”41 или “Гамаюн” о Блоке, или книга Катаева, более претенциозная, но, в сущности, обывательская, – не заслуживают уважения и, даже наоборот, как-то вызывают у меня презрительное чувство.

*   *   *

Люблю Моцарта и все, что связано с ним: Шуберта, молодого Шумана, Шопена, Русский романс доглинкинской эпохи и самого Глинку больше люблю в романсе и симфонической миниатюре (“Вальс-Фантазия”, “Хота”, “Князь Холмский”), чем в опере, где он менее самостоятелен, что ни говори. Люблю все, что связано с Моцартом духовно, от века: Пушкина, Петефи, Есенина, Лорку.

*   *   *

Вспоминаю: возвращался однажды в Ленинград из Москвы. В “Стреле” оказался в одном купе с Нейгаузом. Он был немного навеселе, но в меру. Знал меня он мало (вспоминал “Трио”, хвалил). Было это году в пятидесятом или около того. Разговаривали о пианистах. Я спросил его мнение о тогдашних виртуозах. Как сейчас помню, было это в проходе у окна. Он, глядя на меня в упор, с улыбкой сказал: “Это же – торгаши”. Слова эти помню точно. Между прочим, речь шла и о его учениках. Хвалил же одного Рихтера.

Он под конец жизни совершенно разрушился как личность. Хвалил все, что угодно, вступил в деловой альянс с откровенными негодяями, позволяя спекулировать своим именем. Думая (о, наивность!), что он заставляет служить их себе; он сам стал слугой грязнейших людей.

*   *   *

Тридцатые годы – неоднородные. Начало их – 31—32—33-й годы – голод по России. В литературе и искусстве торжество крайних экстремистских движений. С одной стороны – ЛЕФ, с другой РАПП и РАПМ. Гнусные негодяи и тут и там. Травля и уничтожение Русской культуры. Разрушение церквей, уничтожение ценностей, уже никогда не восполнимых. Отмена ЛЕФа и РАППа, Горький, недолгая попытка поднять значение и роль творческой интеллигенции. Литература: Шолохов, Леонов, А. Толстой. Появление талантливых поэтов: Прокофьев, Корнилов, Васильев, Смеляков. Романтизм (поэтический). Кино “Чапаев” – лучшая советская картина, так и осталась лучшей, имевшая настоящий всенародный резонанс и успех. Стали выставляться Нестеров, Петров-Водкин, Рылов. Появление Корина. Рахманинова разрешили играть, а раньше он был под государственным запретом. С. Прокофьева перестали называть “фашистом”. В эти годы появилось его, может быть, лучшее сочинение – балет “Ромео и Джульетта”, прекрасное произведение. Интерес к Русскому (внимание к нему), возврат к классическим тенденциям. Но Есенин по-прежнему был запрещен, Булгаков, Платонов – не существовали.

После смерти Горького наступило совсем другое время. Фанерный, фальшивый Маяковский был объявлен “величайшим” поэтом, на первый план вышло иное. Привилегированные учебные заведения – Институт Философии и Литературы (говорили, что это возрождение Пушкинского Лицея), студенты состояли, в значительной степени, из определенных лиц. Господствовал дух Утесова, Дунаевского, Хенкина и других в более “интеллигентной” разновидности. Ленинград был (а теперь стал еще более) поражен этим духом. Руководство Ленинградского Союза Композиторов: председатель – Фингерт, ответственный секретарь – Иохельсон, 2-й секретарь – Кессельман, организационный секретарь – Круц. То же было всюду. Слова: Россия, Русский, Русские не существовали. Впервые я услышал это слово в названии пьесы Симонова “Русские люди” уже во время войны, когда потребовалась (и обильно!) кровь.

*   *   *

Важная запись

В истории (во времени, в жизни) бывают короткие вспышки патетического, подъема сил нации, выплеска, порыва стихийного, но подготовленного глухими годами безвременья, нравственной духоты. С начала века такими были первые годы 1901—1905. Впрочем, подъем начался с 1895—96 годов, с Ходынки. Горький “На дне”, и тут же сорняк декадентства, уход в тень Чехова.

Далее – грандиозные события Революции и Гражданской войны, 1917—1919 годы. Короткий период – 1934—1936 годы до смерти Горького, и тут же падение. Однако 1934—1935 годы дали возвращение многих писателей в литературу, ошельмованных ЛЕФом и РАППом и другими троцкистскими организациями, возвращение М. Нестерова, Петрова-Водкина, Палеха и других, но не всех (Булгаков, Платонов). Появление новых талантов в поэзии: П. Васильев, Корнилов, Смеляков (русских!).

В музыке появилось, несомненно, более очеловеченное искусство, что бы там ни говорилось. Прокофьев (которого я никогда особенно не любил, а тогда в особенности – он казался мне изжитым, устарелым) дал “Ромео и Джульетту” – яркую вещь, хорошие куски музыки в “Александре Невском” (вокальные, например, песня). Правда, все же это музыка – иллюстративная, бутафорская, изображающая чисто внешние, частные события, без духовной, внутренней силы. Стиль модерн – бессильный создать глубокий человеческий характер, заменивший характер – типом , маской, куклой ( типажем в кино), заменивший психологию – динамикой, размышление – действием.