Текст книги "Журнал Наш Современник №6 (2003)"

Автор книги: Наш Современник Журнал

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 19 страниц)

Художник булгаковских произведений призван быть пророком.

Но почти всегда у булгаковского творца возникает искушение не исполнить своего пророческого предназначения, закрыться в подвале (“Мастер и Маргарита”) или мансарде (“Театральный роман”), уйти в себя, то есть “сойти на низшую ступень”, стать “художником для себя и немногих”.

Для М. А. Булгакова символом Творца, затравленного бессмысленной толпой, был А. С. Пушкин (пьеса “Последние дни”).

Общепризнано, что одним из множества источников романа “Мастер и Маргарита” была пьеса К. Р. (К. К. Романова) “Царь Иудейский”.

Возражения встретила догадка, что М. А. Булгаков использовал “Царя Иудейского” и при работе над пьесой “Последние дни” (“Пушкин”).

Возражения сводятся к тому, что пьеса К. Р. слишком слаба, бесконфликтна и поэтому не может служить образцом для прекрасного драматурга Булгакова.

Центральным героем пьесы “Царь Иудейский” является Христос, не появляющийся на сцене. В булгаковской пьесе также отсутствует на сцене главный герой – А. С. Пушкин. Учитывая сказанное нами о соотнесении в творческом сознании Булгакова Пушкина с Христом, думается, что в замысле “Последних дней” была учтена пьеса К. Р.

Попробуем привести дополнительный аргумент.

Для М. А. Булгакова А. С. Пушкин всегда был “солнцем русской поэзии”. Слова В. Ф. Одоевского звучат в булгаковской речи на диспуте 1920 г. Образ солнца сопровождает пьесу “Последние дни” (контраст света и тьмы. Пушкина и враждебного окружения). В картине дуэли возникает багровое зимнее солнце на закате.

Солнце возникает на всем протяжении действия пьесы К. Р. и несет подобную же символическую нагрузку.

Он, Праведник, Он, посланный нам с неба,

Он, солнце истины и Божий Сын,

Повис, простертый на кресте позорном.

И вы дивитесь, что погасло солнце...

Пускай навек Твои сомкнулись очи

И плотию уснул Ты, как мертвец,

Но светит жизнь из тьмы могильной ночи,

Сияя солнцем в глубине сердец.

Он, как жених из брачного чертога,

Из гроба вышел! Радостно с небес

Сияет солнце. Будем славить Бога!

Солнце на закате, символ конца жизни, появляется в ключевые моменты действия романа “Мастер и Маргарита”. В первой главе – страшный майский вечер на Страстной неделе, когда “солнце, раскалив Москву, в сухом тумане валилось куда-то за Садовое кольцо”. В последней главе – “Мастер повернулся и указал назад, туда, где соткался в тылу недавно покинутый город с монастырскими пряничными башнями, с разбитым вдребезги солнцем в стекле”.

В “ершалаимских главах” “Мастера и Маргариты” в руки к Пилату попадает некий “черновик”, “набросок” Евангелия. Приведем сцену чтения Пилатом свитка Левия Матвея:

“...Пилат морщился и склонялся к самому пергаменту, водил пальцем по строчкам. Ему удалось все-таки разобрать, что записанное представляет собою несвязную цепь каких-то изречений, каких-то дат, хозяйственных заметок и поэтических отрывков.

Кое-что Пилат прочел: “Смерти нет... Вчера мы ели сладкие весенние баккуроты...”

Гримасничая от напряжения, Пилат щурился, читал:

“Мы увидим чистую реку воды жизни. Человечество будет смотреть на солнце сквозь прозрачный кристалл...”.

Слова Иешуа, записанные Левием Матвеем, соотносимы со следующими изречениями из Апокалипсиса:

“И отрет Бог всякую слезу с очей их, и смерти не будет, уже ни плача, ни вопля, ни болезни уже не будет, ибо прежнее прошло”. Эта цитата приведена в конце “Белой гвардии”, изречение дорого М. А. Булгакову с тех времен. И еще: “И показал мне чистую воду жизни, светлую, как кристалл, исходящую от престола Бога и Агнца”.

Последняя запись напоминает строки из “Евгения Онегина”:

И даль свободного романа

Я сквозь магический кристалл

Еще не ясно различал.

“Магический кристалл” – это и душа Художника. Художник пропускает через свою живую душу события жизни героев. То, что под кристаллом понимается душа, косвенно подтверждает образное выражение (почти поэтический штамп), проскользнувшее в середине “Евгения Онегина”: “Зизи, кристалл души моей”.

У Булгакова человек будущего сквозь прозрачный кристалл смотрит на солнце. Обретя чистую душу, он способен к восприятию солнца истины.

1 июня 1824 г. В. А. Жуковский пишет А. С. Пушкину: “Обнимаю тебя за твоего Демона. К черту черта! Вот пока твой девиз. Ты создан попасть в боги – вперед. Крылья у души есть! вышины она не побоится, там настоящий ее элемент! дай свободу этим крыльям, и небо твое. Вот моя вера”.

Вероятно, М. А. Булгаков помнил об этом письме. “Крылат! Крылат!” – говорит Жуковский о Пушкине в пьесе “Последние дни”.

Стихотворение “Демон” (1823) стало критической точкой мировоззренческого кризиса А. С. Пушкина. Жуковский верит и надеется, что, изобразив “духа отрицания и сомнения”, Пушкин начинает освобождаться из-под его влияния.

Как известно, А. С. Пушкин набросал заметку “О стихотворении “Демон”, где осуждал критиков, углядевших в Демоне черты какого-то знакомого (Пушкин говорит о себе в третьем лице).

“Кажется, они неправы, по крайней мере, вижу я в “Демоне” цель иную, более нравственную.

Недаром великий Гете называет вечного врага человечества духом отрицающим. И Пушкин не хотел ли в своем демоне олицетворить сей дух отрицания или сомнения, и в сжатой картине начертал отличительные признаки и печальное влияние оного на нравственность нашего века”.

Общие мотивы “тоски внезапной”, “хандры”, “скуки” (“Мне скучно, бес”) связывают стихотворение “Демон”, первую главу “Евгения Онегина”, “Сцену из Фауста” (1825).

В последнем произведении появляется Мефистофель– гетевский “дух отрицающий”. “Печальное влияние оного на нравственность нашего века” получило воплощение в Фаусте.

А. С. Пушкин высоко ставил произведение И. В. Гете:

“Фауст” есть величайшее создание человеческого духа; он служит представителем новейшей поэзии, “точно как “Илиада” служит памятником классической древности”.

Но “в произведениях самого Пушкина встречаются лишь отдельные и случайные следы знакомства с Гете”.

В “Фаусте”, как считает В. М. Жирмунский, А. С. Пушкина привлекало своеобразное осмысление байронического разочарования и французского рассудочного скептицизма:

“Его отрывок из “Фауста” стоит вообще под знаком Мефистофеля как главного действующего лица: в нем Пушкин еще усиливает присущие этому образу черты рассудочной критики жизненных ценностей в духе французских “вольнодумцев” XVIII в., скептического “вольтерьянства”, разоблачающего наивный и мечтательный идеализм. Этот рационалистический “Фауст”, воспитанный в умственной традиции французской буржуазной мысли XVIII в., перекликается с разочарованными и пресыщенными жизнью байроническими героями молодого Пушкина, со скучающим Онегиным и др.”.

Любовь М. А. Булгакова к “Фаусту” известна и неоспорима, писатель пронес эту любовь через всю жизнь. Упоминания о “Фаусте”, фаустовские мотивы наполняют его произведения и письма.

Эпиграф к “Мастеру и Маргарите” взят из “Фауста”. Во внешнем облике Воланда много от Мефистофеля. Само имя “Воланд”, как известно, почерпнуто из “Фауста”, этим именем однажды представился Мефистофель. Воланд соглашается с тем, что он немец по национальности, как бы признавая за немцем Гете пальму первенства в изображении дьявола.

Из “Фауста” взято имя возлюбленной мастера...

Но история любви мастера и маргариты мало похожа на соблазнение Фаустом Гретхен. История знакомства и отношения мастера с Воландом не похожи на сделку Фауста с Мефистофелем. Булгаковская героиня мало чем напоминает гетевскую (только человечностью). Да и мастер всем душевным настроем скорее противоположен энергичному, самоуверенному, целе-устремленному Фаусту.

Кажется, М. А. Булгаков из всего идейного потенциала “Фауста” выделяет только линию “зла, невольно творящего добро”.

В 1825 г. А. С. Пушкин предполагал написать драму о Фаусте в аду. “Впрочем, Фауст в аду не является темой, близкой замыслу Гете. Если праздник в аду мог бы иметь точки соприкосновения с Вальпургиевой ночью, то обозрение адских мук скорее напоминает Дантов “Ад”. Во всяком случае, тревоживший воображение Пушкина образ доктора Фауста связан лишь именем и общей сюжетной ситуацией с “Фаустом” Гете” (В. М. Жирмунский).

В стихотворных “Набросках к замыслу о Фаусте” можно найти точки сближения с эпизодами “Мастера и Маргариты”.

А. С. Пушкин предполагает описать в пьесе бал у сатаны:

– Так вот детей земных изгнанье?

Какой порядок и молчанье!

Какой огромный сводов ряд,

Но где же грешников варят?

Все тихо. – Там, гораздо дале.

– Где мы теперь? – В парадной зале.

– Сегодня бал у Сатаны —

На именины мы званы —

Смотри, как эти два бесенка

Усердно жарят поросенка,

А этот бес – как важен он,

Как чинно выметает вон

Опилки, серу, пыль и кости.

– Скажи мне, скоро ль будут гости?

Непосредственно перед балом в спальне Воланда вспоминают о соседе Маргариты, силой волшебного крема превращенном в борова.

“– ...А борова к поварам!

– Зарезать? – испуганно вскрикнула Маргарита. – Помилуйте, мессир, это Николай Иванович, нижний жилец. Тут недоразумение, она, видите ли, мазнула его кремом...

– Помилуйте! – сказал Воланд. – На кой черт и кто станет его резать? Пусть посидит вместе с поварами, вот и все! Не могу же, согласитесь, я его пустить в бальный зал”.

Далее Пушкин описывает игру в карты со смертью.

У Булгакова перед балом Воланд и Бегемот играют в волшебные шахматы. Тогда же появляется Абадонна (демон смерти).

– Живой! – Он жив, да наш давно —

Сегодня ль, завтра ль – все равно.

У Пушкина так приветствуют гостя в преисподней.

Смерть приходит к каждому в свой час.

“Кроме того, никогда не было случая, да и не будет, чтобы Абадонна появился перед кем-нибудь преждевременно”, – говорит Воланд.

Сходство в булгаковском и пушкинском изображении нечистой силы обнаруживается с особенной ясностью, когда речь идет о бесовщине в народном представлении.

А. Амфитеатров, книгой которого “Дьявол в быте, легенде и в литературе средних веков” пользовался М. А. Булгаков при работе над “Мастером и Маргаритой”, писал:

“Почти во всех странах и во все века народ относится к черту гораздо лучше и добрее, чем учит и требует запугивающая церковь... Народ любит фамильярно приближать к себе сверхъестественные силы... Черт в народе резко отличен от черта богословов и аскетов. Народный черт нечто вроде скверного соседа... У черта есть дом, профессия, свои занятия, нужды, хлопоты... он ест, пьет, курит, носит платье и обувь”.

Бесовщину в простонародном представлении встречаем в таких пушкинских произведениях, как “Утопленник. Простонародная сказка” (1828), “Гробовщик” (1830), “Сказка о попе и работнике его Балде” (1830), “Гусар” (1833), “Вурдалак” (из цикла “Песни западных славян”, 1834).

Находим, например, сходство в сценах из “Утопленника” и “Мастера и Маргариты”.

Буря воет; вдруг он внемлет:

Кто-то там в окно стучит.

Из-за туч луна катится —

Что же? голый перед ним:

C бороды вода струится,

Взор открыт и недвижим,

Все в нем страшно онемело,

Опустились руки вниз,

И в распухнувшее тело

Раки черные впились.

И мужик окно захлопнул:

Гостя голого узнав,

Так и обмер: “Чтоб ты лопнул!” —

Прошептал он, задрожав.

Страшно мысли в нем мешались,

Трясся ночь он напролет,

И до утра все стучались,

Под окном и у ворот.

Сравним у М. А. Булгакова:

“Финдиректор отчаянно оглянулся, отступая к окну, ведущему в сад, и в этом окне, заливаемом луною, увидел прильнувшее к стеклу лицо голой девицы и ее голую руку, просунувшуюся в форточку и старающуюся открыть нижнюю задвижку.

Рука ее стала удлиняться, как резиновая, и покрылась трупной зеленью. Наконец зеленые пальцы мертвой обхватили головку шпингалета, повернули ее, и рама стала открываться. Римский слабо вскрикнул, прислонился к стене, и портфель выставил вперед, как щит. Он понимал, что пришла его гибель.

Рама широко распахнулась, но вместо ночной свежести и аромата лип в комнату ворвался запах погреба. Покойница вступила на подоконник. Римский отчетливо видел пятна тления на ее груди.

В это время радостный и неожиданный крик петуха долетел из сада”.

В “Мастере и Маргарите” можно найти мотивы стихотворения “Гусар”. М. А. Булгаков, видимо, издавна любил это стихотворение. Еще в “Белой гвардии” появляется молодица Явдоха, напоминающая и Панночку Н. В. Гоголя, и киевскую ведьму А. С. Пушкина.

То ль дело Киев! Что за край!

Валятся сами в рот галушки,

Вином хоть пару поддавай,

А молодицы-молодушки!

Прежде чем вскочить на веник и лететь на шабаш, пушкинская ведьма использует зелье, как и Маргарита.

Там с полки скляночку взяла

И, сев на веник перед печкой,

Разделась донага; потом,

Из склянки три раза хлебнула,

И вдруг на венике верхом

Взвилась в трубу и улизнула.

Остатки из склянки потихоньку выпил Гусар. Как булгаковские Наташа и “нижний жилец” Николай Иванович, Гусар становится жертвой остатков зелья.

Кой черт! подумал я: теперь

И мы попробуем! и духом

Всю склянку выпил; верь не верь —

Но кверху вдруг взвился я пухом.

Незадачливый Гусар попадает на бесовское игрище, картина которого тоже есть в стихотворении.

Жалкие маленькие бесенята, чертовы детишки, похоже изображаются Булгаковым и Пушкиным (“Сказка о попе и работнике его Балде”).

Вот, море кругом обежавши,

Высунув язык, мордку поднявши,

Прибежал бесенок задыхаясь,

Весь мокрешенек, лапкой утираясь...

Вынырнул подосланный бесенок,

Замяукал он, как голодный котенок...

Сравним у М. А. Булгакова:

“Буфетчик перекрестился. В то же мгновение берет мяукнул, превратился в черного котенка и, вскочив обратно на голову Андрею Фокичу, всеми когтями впился в его лысину. Испустив крик отчаяния, буфетчик кинулся бежать вниз, а котенок свалился с головы и брызнул вверх по лестнице”.

“На том месте, где лежали этикетки, сидел черный котенок-сирота с несчастливой мордочкой и мяукал над блюдечком с молоком.

– Это что же такое, позвольте?! Это уже... – он почувствовал, как у него похолодел затылок”.

М. А. Булгаков любил называть себя “мистическим” писателем.

Мистика в его произведениях соседствует с юмором, подается иронически. В этом он близок к Пушкину. У Пушкина к тому же вся эта “мистика”, как правило, описывается иронично, сродни “мистике” гоголевской, щедринской, булгаковской, сродни лучшим традициям последующей русской литературы. Таков прежде всего “Гробовщик”. Таков был, по замыслу, устный рассказ Пушкина, записанный В. П. Титовым и опубликованный им под названием “Уединенный домик на Васильевском”.

Действительно, иронично трактованная тема загробного мира в “Гробовщике”, явь, переходящая в сновидение и обратно, могли оказаться близкими М. А. Булгакову.

Как нам кажется, особенное влияние на “Мастера и Маргариту” оказала устная повесть “Уединенный домик на Васильевском”. Здесь ироничный мистицизм и простонародный взгляд на нечистую силу явлены во всем блеске.

Здесь черт максимально приближен к людям. Он ездит на извозчичьей пролетке (с номером 666), любит карточную игру, ссужает деньгами.

Особо отметим, что здесь нечистая сила заметает следы с помощью внезапного пожара (вспомним московские пожары в “Мастере и Маргарите”).

Как известно, А. С. Пушкин предполагал написать повесть “Влюбленный бес” (сохранился план, предположительно 1821—1825 гг.). Спустя несколько лет для рассказа в кругу светских дам он использовал уже готовый сюжет.

*   *   *

“Б е р т о л ь д

Золота мне не нужно, я ищу одной истины.

М а р т ы н

А мне черт ли в истине, мне нужно золото”.

Так в “Сценах из рыцарских времен” (1835) А. С. Пушкин отделил служение богатству от служения истине. Такое суждение восходит к евангельской проповеди:

“Никто не может служить двум господам: ибо или одного будет ненавидеть, а другого любить; или одному станет усердствовать, а о другом нерадеть. Не можете служить Богу и маммоне” (Мф., 6, 24).

“Иисус, взглянув на него, полюбил его и сказал ему: одного тебе недостает: пойди, все, что имеешь, продай и раздай нищим, и будешь иметь сокровище на небесах; и приходи, последуй за Мною, взяв крест. Он же, смутившись от сего слова, отошел с печалью, потому что у него было большое имение. И, посмотрев вокруг, Иисус говорит ученикам Своим: как трудно имеющим богатство войти в Царствие Божие! Ученики ужаснулись от слов Его. Но Иисус опять говорит им в ответ: дети! Как трудно надеющимся на богатство войти в Царствие Божие! Удобнее верблюду пройти сквозь игольные уши, нежели богатому войти в Царствие Божие” (Мк., 10, 21—25).

“В Пушкине кроются все семена и зачатки, из которых развились потом все роды и виды искусства во всех наших художниках”, – говорил И. А. Гончаров.

Добавим, что зерна основных тем, потом развитых классической русской литературой, тоже кроются в произведениях А. С. Пушкина. К ним отнесем и тему богатства, денег.

Тема денег в русской литературе (а ее вернее назвать темой нестяжательства), пожалуй, как никакая другая, показывает идейное единение отечественной классики на ниве гуманизма и созидания, выявляет ее единую кровеносную систему.

Это одна из тех редких тем, которая сама ведет исследователя по широким проспектам деклараций и дальним закоулкам подсознания русских художников, неизменно выводя к центру, сердцевине отечественной духовности – к творчеству А. С. Пушкина. Одним словом, это одна из тех тем, о которой В. В. Розанов мог бы сказать: “Сам-то я бездарен, да тема моя талантливая”.

Тема еще ждет своего кропотливого исследователя, мы же ограничимся кратким обзором, несколькими штрихами, предваряющими изучение в “Мастере и Маргарите” идейного значения данной темы.

Итак, А. С. Пушкин отделяет служение богатству от служения истине, более того, он отдает золото в ведение черта, тем самым противопоставляя истину и золото, как свет и тьму.

Набрасывая план будущего произведения “Влюбленный бес”, А. С. Пушкин вновь соединяет черта и деньги. Влюбленный бес “хочет погубить молодого человека. Он достает ему деньги, водит его повсюду...”.

“Властью тьмы” называет власть денег Л. Н. Толстой.

В центре повествования “Господ Головлевых” (1875—1880) М. Е. Салтыкова-Щедрина – душа, пораженная болезнью стяжательства – Иудушка. Страшно пробуждение этой души под живительным действием Евангелия.

Тема денег, богатства была затронута Пушкиным в ряде сочинений (в том числе “Сценах из рыцарских времен”, “Марье Шоннинг” и др.), но с особенной силой тема прозвучала в “Скупом рыцаре” (1830) и “Пиковой даме” (1833). Эти произведения стали “опорными” для развития темы денег последующими поколениями русских художников.

В образе Германна А. С. Пушкин вывел новую личность, волевого потомка небогатых обрусевших немцев.

Двойственен характер Германна, двойственна и сама реальность “Пиковой дамы”. Об этом В. В. Виноградов пишет:

“Определяется психологическая и общественно-бытовая раздвоенность личности героя, мотивированная “скрытностью”: с одной стороны, излишняя бережливость, умеренность и твердость, с другой стороны, честолюбие, сильные страсти и огненное воображение. И все это подчинено жажде “счастья”, то есть “капитала”, который “доставляет покой и независимость”. Таким образом, Германн открыто вступает в ряды “героев накопления”, алчных искателей богатства. Его мечта – “вынудить клад у очарованной фортуны”.

“Мир “сказки” окружает его и придает новую логику, новое направление его поступкам. “Три верных карты” семантически раздваиваются – так же как колеблется между двумя смысловыми сферами само понимание счастья, будущего богатства. В аспекте инженерной, обыденной действительности счастье – это “капитал”, утроенный, усемеренный, как основа покоя и независимости, в аспекте сказки – это фантастическое богатство, “клад”, который необходимо “вынудить у очарованной фортуны”.

Известно, что “Скупой рыцарь” написан отчасти под впечатлением “Венецианского купца” Шекспира, где А. С. Пушкин особенно выделял образ еврея-ростовщика Шейлока. Шейлок с готовностью идет на преступление, движимый местью и алчностью.

В произведении А. С. Пушкина рядом с Бароном появляется другой ростовщик – еврей Соломон, чуть было не толкнувший честного Альбера на отцеубийство, упомянув о яде.

Алчный, низкий, опасный искуситель, повсюду раскидывающий сети – таков этот герой.

В приветствии, которым встретил ростовщика Альбер: “Проклятый жид, почтенный Соломон”, – кроется формула отношения к еврею, добившемуся положения в обществе исключительно силой золота.

В произведениях русских классиков периодически встречается этот антигерой – еврей, духовная сущность которого полностью подчинена идее мамоны.

6 ноября 1923 г. М. А. Булгаков записал в дневнике:

“И читаю мастерскую книгу Горького “Мои университеты”. Несимпатичен мне Горький как человек, но какой это огромный, сильный писатель и какие страшные и важные вещи говорит он о писателе”. Трудно сказать наверняка, какое именно идейное положение горьковской книги поразило М. А. Булгакова.

Один из персонажей сравнивает истинного творца с Христом:

“– Это, знаете, – художники, сочинители. Таким же, наверное, чудаком Христос был”.

Мысль горьковского героя, судя по всему, могла оказаться близкой, запасть в душу.

В повести А. М. Горького вновь встречаем мотив отрицания “чертовой” власти денег.

“И выхватив из кармана пачку разноцветных кредиток, предлагал:

– Кому денег надо? Берите, братцы!

Хористки и швейки жадно вырывали деньги из его мохнатой руки, он хохотал, говоря:

– Да это – не вам! Это – студентам.

Но студенты денег не брали.

– К черту деньги! – сердито кричал сын скорняка”.

Известно, что в ранних рассказах А. М. Горький описал тип босяка (портового грузчика, вора, бродяги), противопоставив его миру чистогана, накопительства, в котором процветают “герои копейки”.

А. М. Горький описывает портовых босяков в “Моих университетах”, не скрывая своего авторского благоволения к ним.

“Там, среди грузчиков, босяков, жуликов, я чувствовал себя куском железа, сунутым в раскаленные угли, – каждый день насыщал меня множеством острых, жгучих впечатлений. Там предо мною вихрем кружились люди оголенно жадные, люди грубых инстинктов, – мне нравилась их злоба на жизнь, нравилось насмешливо-враждебное отношение ко всему в мире и беззаботное к самим себе. Все, что я непосредственно пережил, тянуло меня к этим людям, вызывая желание погрузиться в их едкую среду”.

Перечитывая сцену ограбления Василисы в “Белой гвардии”, обнаруживаем сходство в облике главного громилы с этим горьковским типом портового босяка.

“Как во сне двигаясь под напором входящих в двери, как во сне их видел Василиса. В первом человеке все было волчье, так почему-то показалось Василисе. Лицо его было узкое, глаза маленькие, глубоко сидящие, кожа серенькая, усы торчали клочьями, и небритые щеки запали сухими бороздами, он как-то странно косил, смотрел исподлобья и тут, даже в узком пространстве, успел показать, что идет нечеловеческой, ныряющей походкой привычного к снегу и траве существа. Он говорил на странном и неправильном языке – смеси русских и украинских слов, – языке, знакомом жителям Города, бывающим на Подоле, на берегу Днепра, где летом пристань свистит и вертит лебедками, где летом оборванные люди выгружают с барж арбузы”.

Персонаж – малоприятный. М. А. Булгаков явно не разделяет горьковского тяготения к свободным от власти общества уголовникам. М. А. Булгаков отрицает насилие даже над “героями копейки”.

Какой отталкивающий, с оттенком чертовщины, облик! Замогильным холодком веет от описания “нечеловеческой, ныряющей походки” “волка”. Может, оборотень?

Сравним. А. М. Горький в одном из эпизодов повести описывает такую же “ныряющую” походку жулика Башкина. Никакого инфернального оттенка в облике Башкина не появляется, автор любуется ловкостью своего босяка.

“Посвистывая, виляя телом, как рыба, он уплыл среди тесно составленных столов, – за ними шумно пировали грузчики”.

Осуждение, вернее, отторжение Булгакова-художника от босяков не означает его тяготения к стяжателям, “героям копейки”. Деньги затмевают человеческую душу, отдают ее в ведение черта. Освободившись от власти денег, человек обнаруживает свою истинную, гуманную сущность. Такие традиционные для русской литературы идеи заключены в сентенцию, шутливую по форме:

“Черт его знает, Василиса какой-то симпатичный стал после того, как у него деньги поперли,– подумал Николка и мысленно пофилософствовал: – Может быть, деньги мешают быть симпатичным. Вот здесь, например, ни у кого нет денег, и все симпатичные”.

*   *   *

Если мы будем отыскивать событие, послужившее толчком ко всем роковым происшествиям романа “Мастер и Маргарита”, то им окажется даже не сочинение мастером “евангелия от Воланда”, но позволивший ему приняться за работу выигрыш ста тысяч рублей.

“Жил историк одиноко, не имея нигде родных и почти не имея знакомых в Москве. И, представьте, однажды выиграл сто тысяч рублей.

– Вообразите мое изумление, – шептал гость в черной шапочке, – когда я сунул руку в корзину с грязным бельем и смотрю: на ней тот же номер, что и в газете! Облигацию, – пояснил он, – мне в музее дали”.

На полученные деньги мастер “нанял у застройщика две комнаты в подвале маленького домика в садике. Службу в музее бросил и начал сочинять роман о Понтии Пилате”.

Небеса не выдают денежные призы. По воле случая, “как черт на душу положит”, денежные потоки распределяет другое ведомство.

В ранней редакции этого эпизода читаем:

“– Можете вообразить мое изумление! – рассказывал гость, – я эту облигацию, которую мне дали в музее, засунул в корзину с бельем и совершенно про нее забыл. И тут, вообразите, как-то пью чай утром и машинально гляжу в газету. Вижу – колонка каких-то цифр. Думаю о своем, но один номер меня беспокоит. А у меня, надо вам сказать, была зрительная память. Начинаю думать: а ведь я где-то видел цифру “13”, жирную и черную, слева видел, а справа цифры цветные и на розоватом фоне. Мучился, мучился и вспомнил! В корзину – и, знаете ли, я был совершенно потрясен!..”

Мастер видит на облигации жирную и черную цифру “13” – “чертову дюжину”. Традиционно для русской литературы, деньги герою подсовывает сатана.

“– Ax, это был золотой век, – блестя глазами, шептал рассказчик, – совершенно отдельная квартирка, и еще передняя, и в ней раковина с водой, – почему-то особенно горделиво подчеркнул он, – маленькие оконца над самым тротуарчиком, ведущим от калитки”.

Мастер жестоко заблуждается, думая, что на чертовы деньги можно поселиться в золотом веке, в раю отдельно взятого подвальчика со всеми удобствами.

Подвальчик, то же подполье, больше близок к аду, чем к раю. Маленький, почти игрушечный тайный приют – чертова игрушка.

На чертовы деньги, в чертовом подполье мастер сочиняет роман о Понтии Пилате, который в ранних редакциях “Мастера и Маргариты” прямо именуется “евангелием от Воланда”.

В “Table-talk” А. С. Пушкина встречаем рассказ о необыкновенной страсти некоего В. А. Дурова – брата знаменитой “кавалерист-девицы”.

“Дуров помешан был на одном пункте: ему непременно хотелось иметь сто тысяч рублей. Всевозможные способы достать их были им придуманы и передуманы. Иногда ночью в дороге он будил меня вопросом: “Александр Сергеевич! Александр Сергеевич! как бы, думаете вы, достать мне сто тысяч?”. Эксцентричный Дуров думает украсть деньги, обратиться к Ротшильду, занять у государя...

М. А. Булгаков, тщательно собиравший материал для пьесы о Пушкине, конечно, был знаком со следующими пушкинскими письмами, в которых уже сам поэт мечтает овладеть суммой в сто тысяч рублей.

В письме жене из Болдина в сентябре 1834 г.:

“Ох! кабы у меня было 100 000! как бы я все это уладил...”.

В черновике письма Бенкендорфу весной 1835 г. (подлинник – по-французски):

“Чтобы платить все мои долги и иметь возможность жить, устроить дела моей семьи и наконец без помех и хлопот предаться своим историческим работам и своим занятиям, мне было бы достаточно получить взаймы 100 000 р. Но в России это невозможно”.

Пушкин мечтает о сумме, нежданно доставшейся мастеру. Еще одна нить незримо соединила Пушкина и мастера.

“Боже мой, если бы хотя часть этих денег!” – сказал он, тяжело вздохнувши, и в воображенье его стали высыпаться из мешка все виденные им свертки с заманчивой надписью “1000 червонных”.

В гоголевском “Портрете” художник Чартков нежданно-негаданно получает вожделенную сумму (кратную выигрышу мастера).

Заметим, что несомненна преемственная связь этих произведений Н. В. Гоголя и М. А. Булгакова. Наблюдается удивительное сходство в трактовке темы денег.

“Хвала вам, художник! вы вынули счастливый билет из лотереи”, – пишет жуликоватый подкупленный журналист, видимо, пытаясь красиво высказаться о редкостном даровании, доставшемся Чарткову. Но выходит как бы намек на денежный выигрыш в лотерею.

Странный ростовщик, живой и после смерти, ссужает Чарткова червонцами. Традиционно для русской литературы, он имеет черты антихриста.

Первый путь, намеченный им в воображении – это почти путь мастера. Работать, запершись у себя в квартире, не обращая внимание на внешний мир.

Но весь ужас в том, что нельзя на деньги, полученные от нечистой силы, вести святую жизнь. Художнику нельзя, связавшись с нечистой силой, в своих творениях прославлять свет и добро.

В “Портрете” отец художника Б. сталкивается с искушением, видимо, подстерегшим и мастера.

Он, начиная портрет ростовщика, вдруг испытывает притягательную силу зла, стремится оправдать его существование, показать с выгодных позиций. Свет льется сверху, как бы оправдывая и благословляя князя тьмы, который может убить, уничтожить всех святых и ангелов, оказаться притягательнее их.

“Окна, как нарочно, были заставлены и загромождены снизу так, что давали свет только с одной верхушки.

“Черт побери, как теперь хорошо осветилось его лицо!” – сказал он про себя и принялся жадно писать, как бы опасаясь, чтобы как-нибудь не исчезло счастливое освещение.

“Экая сила! – повторил он про себя. – Если я хотя вполовину изображу его так, как он есть теперь, он убьет всех моих святых и ангелов; они побледнеют пред ним. Какая дьявольская сила!”

Заметим это многозначное “черт побери” в устах художника, которого и на самом деле нечистый чуть не уловил в сети.

Человек не может удержаться на границе добра и зла. Мастер, в романе которого, как и в “Мастере и Маргарите”, сосуществуют добро (обаятельное в своей слабости, но уж очень немощное) и зло (деятельное, могущественное), не удерживается на грани бесстрастия, а соскальзывает в лапы сатаны, потому и не заслуживает света.

Признаем, что и М. А. Булгаков не избежал тяготения к веселой шайке Воланда, проделки которой радуют и забавляют автора и читателя.