Текст книги "Единственная ошибка лорда Бомонта (СИ)"

Автор книги: Надежда Ковалёва

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 13 страниц)

Глава 6. Бал

Глава 6. Бал

20 марта

Бал Розалинда задумала еще до оглашения завещания. После оглашения он приобрел, по ее словам, «дополнительную общественную пользу», а по мнению Эдварда -превратился в ярмарку невест под собственными люстрами.

Подготовка началась задолго до девяти. С четырех часов дом пах воском, горячим металлом от канделябров и цветами, которые Розалинда приказала поставить везде, где оставалось свободное место. Лакеи переносили стулья, музыканты спорили о расстановке, а миссис Паркер ходила по коридорам с лицом полководца перед сражением.

Элизабет одевалась вместе с Джорджианой. Ее темно-синее платье было старше большинства нарядов, которые появятся вечером, но хорошая ткань переживала моду лучше, чем плохая. Горничная уложила темно-русые волосы выше обычного и оставила у шеи мягкую прядь.

–Сапфиры, -сказала Джорджиана, открывая маленькую коробку.

–Нет.

–Почему?

–Потому что они твои.

–Потому что они мои, я могу дать их тебе.

Элизабет посмотрела на маленькие серьги.

–Если потеряю?

–Мама переживет. Возможно.

–Неубедительно.

Джорджиана сама застегнула серьгу у нее в ухе.

–Сегодня мне нужно, чтобы рядом была хотя бы одна женщина, которой все равно, насколько богат мужчина напротив.

Элизабет встретилась с ней глазами в зеркале.

–Все настолько плохо?

–Мама сказала, что лорд Бомонт танцует первый танец со мной.

–И?

–Генри будет знать.

Вот в чем была жестокость светских ритуалов: танец мог быть просто танцем для двух людей и обещанием для всех остальных.

–Тогда танцуй, -сказала Элизабет. -И не обещай ничего, чего не хочешь.

–Легко сказать.

–Я старше. Мне положено говорить легко.

Когда Элизабет спустилась в бальный зал, свечи уже горели во всех люстрах. Бело-золотые стены отражали свет, зеркала умножали людей, на галерее настраивали скрипки. В дальнем конце открытые французские окна вели на террасу, и холодный мартовский воздух временами пробивался сквозь тепло зала.

Эдвард стоял у колонны рядом с управляющим и проверял что-то в списке гостей. Когда Элизабет появилась на верхней ступени, он поднял глаза.

Всего на секунду. Потом снова посмотрел в список.

Но не перевернул страницу. Элизабет заметила и спустилась медленнее, чем обычно. Это было глупое маленькое торжество, о котором он даже не знал.

* * *

К девяти вечера у парадного входа выстроилась вереница экипажей. Музыканты заняли галерею. В бальном зале зажгли все свечи; в зеркалах отражались шелк, драгоценности и движение сотни людей. Французские окна открыли на террасу, хотя мартовский воздух был холодным: внутри быстро стало душно от танцев и духов.

Эдвард стоял у колонны и наблюдал, как сестра встречает гостей.

–Ты довольна? -спросил он.

–Безмерно.

–Я страдаю.

Розалинда поправила ему белый галстук.

–Страдание придает тебе благородства.

–Убери руки.

Розалинда отступила на шаг, оценила результат своей работы с галстуком и осталась довольна.

–Иди танцевать с Джорджианой, -велела Розалинда.

–Это приказ? -спросил Эдвард.

–Совет женщины, которой нужны сто тысяч фунтов.

–Твоя романтичность трогает.

–Моя практичность спасет нас всех.

Эдвард бросил на нее предупреждающий взгляд, но подошел к Джорджиане.

Она выглядела безукоризненно в белом платье с серебряной вышивкой. Волосы были собраны высоко, на шее лежала единственная нитка жемчуга. Вокруг нее уже кружили двое молодых людей, и леди Фенвик сияла так, будто лично устроила весну.

–Мисс Фенвик, вы обещали мне этот танец?

–Если вы хотите его получить, милорд.

Вежливый ответ. Правильная улыбка. Ни тени кокетства.

Оркестр заиграл вальс -танец, который уже вошел в моду, хотя самые строгие матроны все еще считали его чересчур вольным. Розалинда поэтому любила включать вальс в программу каждого бала.

Эдвард танцевал хорошо: когда-то мать настояла, чтобы старший сын не позорил фамилию на балах. Джорджиана двигалась легко, они не мешали друг другу, разговор был приятен и совершенно пуст.

Это должно было быть удобно. Потом Эдвард увидел Элизабет.

Она стояла у дальней колонны с Домиником. На ней было темно-синее платье без лишней отделки; у ушей мерцали маленькие сапфиры. Волосы, обычно собранные просто, сегодня были уложены выше, и у шеи выбилась мягкая прядь. Доминик что-то сказал, Элизабет рассмеялась и коснулась веера губами.

Эдвард пропустил шаг. Джорджиана подняла брови.

–Милорд?

–Простите.

Он никогда не пропускал шагов. На другом конце зала Николас заметил ошибку и чуть не подавился шампанским.

После танца Эдвард вернул Джорджиану матери. Розалинда тут же возникла рядом.

–Ты свободен, -сообщила Розалинда.

–От чего? -спросил Эдвард.

–От Джорджианы. Следующий танец она обещала лорду Вестерну.

–Я не спрашивал.

–Но обрадовался.

–Розалинда.

Она уже исчезла. Эдвард нашел Элизабет без труда. Сам факт раздражал: он не должен был знать, в какой части зала стоит женщина, с которой познакомился пять дней назад.

–Мисс Харрингтон, -обратился Эдвард.

–Милорд, -ответила Элизабет.

–Следующий танец свободен?

–Мой или ваш?

–Ваш.

–Тогда да.

Он протянул руку.

–Потанцуйте со мной.

Элизабет задержала взгляд на протянутой ладони.

–Просьба?

–Сегодня -да.

–Какой прогресс.

Она вложила пальцы в его руку. Первое прикосновение оказалось опаснее, чем он ожидал.

Не потому, что в нем было хоть что-нибудь неприличное. Напротив: ладонь к ладони, его рука у ее талии, между ними ровно то расстояние, которое допускал танец. И все же сквозь перчатку он чувствовал тепло ее пальцев, а когда Элизабет шагнула ближе на повороте, до него донесся легкий запах лимонной воды и свежего воздуха, будто она принесла в душный зал кусочек сада после дождя.

Эдвард сбился со счета. На один такт.

С ним такого не случалось даже в пятнадцать лет, когда учитель танцев бил тростью по его сапогам за каждую ошибку.

–У вас опять лицо человека, решающего государственное дело, -заметила Элизабет.

–Я считаю такт.

–По вашему лицу можно подумать, что государственный долг.

–Он проще.

–Ваша самооценка восхищает.

–Вы сегодня особенно добры.

–Бал действует на меня благотворно.

Он улыбнулся прежде, чем успел решить, что не стоит.

Элизабет увидела эту улыбку и сама на миг потеряла уверенность. Совсем чуть-чуть: замедлила вдох, опустила глаза, а потом упрямо подняла их снова. Эдвард поймал себя на нелепом удовлетворении. Значит, не только он замечал больше, чем следовало.

Музыка увела их в новый рисунок. На несколько секунд руки разошлись; затем Элизабет снова вернулась к нему. Ее юбка коснулась его колена. Не более чем шелк по ткани брюк -пустяк, который почему-то отозвался жаром под ребрами.

Она была не хрупкой красавицей из портрета. В ней было тепло, сопротивление, жизнь. Даже в танце Элизабет не следовала за ним бездумно: она отвечала на движение, будто продолжала их вечный спор без слов.

При следующем повороте он заметил маленькую родинку ниже ее левого уха.

Совершенно ненужная деталь. Такие детали мужчина не должен запоминать о женщине, которую не собирается желать.

–Что? -спросила Элизабет.

–Ничего.

–Вы смотрите.

–Вы замечаете.

–Это мой недостаток.

–Я думал, любопытство.

Она удивилась.

–Вы запомнили?

–К сожалению.

Элизабет рассмеялась. Этот смех, легкий и настоящий, прошел сквозь него куда глубже, чем музыка.

Эдвард внезапно понял две вещи. Первая: ему совсем не хочется отдавать ее следующему партнеру. Вторая: танец кончится через несколько тактов, и он уже ненавидит каждый из них за то, что тот приближает конец.

Когда музыка стихла, он отпустил ее талию не сразу. Лишь на мгновение позже, чем следовало. Элизабет на миг застыла. Их взгляды встретились, и в ее глазах мелькнуло то же настороженное узнавание.

Они оба отвели глаза первыми. Когда они остановились, кто-то коснулся ее локтя.

–Лиззи?

Элизабет обернулась, и лицо ее сразу изменилось -стало открытым, радостным.

Перед ними стоял высокий светловолосый мужчина около тридцати пяти лет. Хороший сюртук, спокойная уверенность, взгляд старого знакомого.

–Томас!

Эдварду не понравилось, как прозвучало это имя.

–Сэр Томас Кинкейд, -представила Элизабет. -Лорд Бомонт.

Мужчины поклонились.

–Мы знакомы давно, -объяснил Кинкейд. -Еще с тех времен, когда мисс Харрингтон воображала, будто умеет играть в шахматы.

–Я вас обыгрывала, -возразила Элизабет Томасу.

–Три раза из семи.

–Четыре.

–Три.

Они препирались с той легкостью, которую дают годы знакомства. Эдвард почувствовал неприятное стягивание где-то под ребрами.

–Следующий танец ваш? -спросил Кинкейд.

–Если не боитесь проиграть и в нем.

–Рискну.

Он увел Элизабет.

* * *

В середине следующего танца Джорджиана оказалась рядом при смене фигур.

–Лиззи.

–Что?

–Ничего.

Элизабет сбилась на полшага.

–Не начинай говорить как Розалинда, -предупредила Элизабет.

–Ты танцевала с ним иначе, -сказала Джорджиана.

–С кем?

–Ужасно неубедительно.

Музыка развела их в разные стороны. Через несколько тактов Джорджиана снова оказалась рядом.

–Мне он не нужен, -прошептала она.

Элизабет резко повернула голову.

–Я знаю, -ответила Элизабет.

–Тогда почему ты выглядишь виноватой? -спросила Джорджиана.

–Потому что ты говоришь посреди танца глупости.

–Генри говорит, что любовь делает людей смелее.

–Генри сейчас не рискует наступить сэру Томасу на ногу.

–Ты меня поняла.

Элизабет успела только бросить кузине предупреждающий взгляд, прежде чем фигура танца снова разделила их.

Когда музыка закончилась, она решила, что Джорджиана проводит с Розалиндой опасно много времени.

* * *

Эдвард остался у края зала и взял с подноса бокал шампанского.

–Не смотри так, -произнес Николас рядом.

–Как?

–Будто Кинкейд унес фамильное серебро.

–Я вообще на него не смотрю.

Николас сделал глоток.

–Разумеется.

–Она может танцевать с кем хочет.

–Несомненно.

Эдвард повернулся к брату.

–Ты сегодня особенно раздражаешь.

–Это потому, что сегодня ты особенно интересен.

Николас благоразумно отошел прежде, чем брат успел ответить.

У противоположной стены стояла Розалинда. Николас поймал ее взгляд и едва заметно указал бокалом в сторону Эдварда.

Сестра улыбнулась. Позже, когда последние гости уехали, Бомонты собрались в малой гостиной. Доминик расстегнул воротник, Натаниэль наконец получил свою книгу, а Розалинда сбросила туфли и забралась с ногами на диван.

–Успешный вечер, -сказала она.

–Если целью было измотать половину графства, -ответил Эдвард.

–Джорджиана прекрасно выглядела рядом с тобой.

–Да.

Николас лениво покачал бокалом.

–Но с мисс Харрингтон ты улыбался.

Эдвард нахмурился.

–Я улыбался и другим людям.

Натаниэль поднял голову от книги.

–Сегодня -нет.

–Вы что, считали?

–Не требовалось. Редкие события легче заметить.

Доминик усмехнулся.

–Попался.

Эдвард поставил бокал.

–Спокойной ночи.

Дверь закрылась. Николас повернулся к Розалинде.

–Ну?

–Еще рано.

–Но уже интересно.

Доминик посмотрел на них обоих.

–Если начнете вмешиваться, он вас убьет.

Розалинда подтянула подушку под спину.

–Только если поймает.

Глава 7. Сэр Томас

Глава 7. Сэр Томас

21 марта

К одиннадцати утра сэр Томас Кинкейд снова приехал в Бомонт-Холл.

К полудню Эдвард решил, что не любит его.

Кинкейд не давал причин для неприязни. Он был воспитан, небеден, служил несколько лет при дипломатической миссии в Вене и умел поддержать разговор без необходимости постоянно слышать собственный голос. Главным недостатком сэра Томаса было то, что рядом с Элизабет он чувствовал себя совершенно свободно.

Они сидели в зимнем саду. Сквозь стеклянную крышу падал мягкий свет; между кадками с лимонными и апельсиновыми деревьями журчал маленький фонтан. В воздухе пахло влажной землей и листьями.

Эдвард вошел искать Розалинду. Так он сформулировал это для себя.

Розалинда сидела с Джорджианой возле фонтана. Натаниэль устроился на подоконнике с книгой. Элизабет и Кинкейд стояли у апельсинового дерева, склонив головы над каким-то письмом. Ближе, чем ей хотелось.

–Эдвард, -обрадовалась сестра. -Как удачно.

–Это выражение всегда означает обратное. Что тебе нужно?

–Ничего. Томас предложил съездить к старому приорату после обеда.

Кинкейд обернулся.

–Присоединитесь, Бомонт? Говорят, от башни еще осталось достаточно, чтобы сломать себе шею живописным образом.

Эдвард собирался отказаться. Элизабет сложила письмо.

–У лорда Бомонта наверняка хватает важных дел.

Он посмотрел на нее.

–Мои дела могут подождать, -сказал Эдвард.

–Правда? -переспросила Элизабет.

–Иногда.

–Какое самопожертвование.

–Ради гостей.

Сэр Томас улыбнулся, ничего не заметив или сделав вид, что не заметил.

–Тогда после обеда.

Натаниэль перевернул страницу.

–Это ревность?

Эдвард медленно повернул голову.

–Что именно?

–Причина, по которой ты только что согласился на поездку, которой не хотел.

Розалинда закрыла рот ладонью.

–Нет.

–Понятно.

–Почему «понятно»?

–Если бы была ревность, ты бы тоже сказал «нет».

Эдвард смотрел на младшего брата долго и без выражения.

–Ты проводишь с Николасом опасно много времени.

–Я стараюсь избегать.

Элизабет засмеялась, и Кинкейд вместе с ней.

Эдвард решил, что приорат начинает нравиться ему все меньше.

После обеда компания выехала верхом. Руины находились примерно в двух милях от Бомонт-Холла, на невысоком известняковом выступе среди буков. От средневекового приората сохранились арка, часть западной стены и половина башни, увитой плющом.

Николас с Домиником тут же полезли наверх.

–Вы оба взрослые люди! -крикнул Эдвард.

–Поэтому нам никто не запретит, -отозвался Николас.

Розалинда подняла юбки и направилась следом.

–Нет, -сказал Эдвард.

–Да.

–Розалинда.

–Там невысоко.

Доминик высунулся из пролома.

–Я поймаю ее, если упадет.

–Это не улучшает ситуацию.

Натаниэль остался внизу.

–Я предпочту наблюдать естественный отбор с безопасного расстояния.

Элизабет рассмеялась, а сэр Томас предложил пройти к источнику за стеной. Они ушли по тропинке. Эдвард заметил это с опозданием.

Через несколько минут Розалинда спустилась и встала рядом с братом.

–Ты можешь пойти за ними.

–Зачем?

–Не знаю. Полюбоваться источником.

–Мне не интересен источник.

–Я заметила.

Эдвард повернулся к ней.

–Не начинай.

–Я ничего не делаю.

–У тебя лицо человека, который делает сразу несколько вещей.

Она улыбнулась и отправилась к Джорджиане. Эдвард остался на месте до тех пор, пока из-за стены не донесся смех Элизабет. Тогда он все-таки пошел к источнику.

Тропа была узкой. У каменного желоба Кинкейд рассказывал какую-то историю о Вене, но когда шум остальных остался за стеной, его веселость стала тише.

–Я был отвратительным другом перед отъездом, -сказал он.

Элизабет посмотрела на него.

–Это признание спустя пять лет?

–Дипломаты известны скоростью.

Она не улыбнулась, и Томас тоже перестал.

–Я уехал сердитым, -продолжил он. -Не только на себя. На вас тоже. Первые месяцы в Вене я ловил себя на надежде, что вы пожалеете о своем решении и напишете. Детское самолюбие в теле взрослого мужчины -довольно жалкое зрелище.

–Вы никогда этого не говорили.

–Потому что мне нравилось выглядеть благороднее, чем я был. Сейчас надоело.

Элизабет опустила взгляд на воду, бегущую по старому камню. В Томасе всегда было что-то удобное: знакомое лицо, надежный юмор, отсутствие требований. Оказалось приятно узнать, что и он способен быть несправедливым, обижаться, бежать от собственного стыда через пол-Европы.

–Я тоже была не особенно добра, -сказала она. -Решила, что если отвечу достаточно спокойно, никто не заметит, как страшно мне было.

–Я заметил. Просто предпочел обидеться.

–Тогда мы оба были моложе.

–К сожалению, это единственное оправдание, которое нельзя использовать дважды.

Она рассмеялась. В этот момент за стеной появились шаги. Элизабет подняла голову и увидела Эдварда. В его глазах мелькнуло что-то куда более пристальное, чем простое любопытство.

–Милорд. Я думала, источник вас не интересует.

–Я решил проверить состояние стены.

Сэр Томас оглядел развалины.

–Вы владеете и ими?

–Землей -да.

–Тогда, Бомонт, вы счастливый человек. У вас даже руины в приличном состоянии.

Элизабет рассмеялась. Кинкейд оказался забавным. Эдвард едва не пожалел об этом; раздражаться на скучного человека было бы значительно легче. На обратной дороге Томас снова ехал рядом с Элизабет. Эдвард держался возле Джорджианы, как требовала вежливость, но разговор с ней рассыпался на короткие фразы. Она несколько раз оглядывалась назад.

У ворот Бомонт-Холла сэр Томас попрощался, пообещав заехать снова, как только позволят дела.

–Буду ждать, -сказала Элизабет.

Томас задержал ее руку на секунду дольше обычного.

–Я привезу шахматы. Вы все еще должны мне реванш, -сказал Томас.

–Это вы должны мне четыре, -возразила Элизабет.

–Три.

–Ваше дипломатическое прошлое научило вас искажать исторические факты.

–Только если они мне невыгодны.

Он уехал. Эдвард, стоявший рядом, ничего не сказал.

Элизабет сняла шляпу и поправила выбившуюся прядь.

–Если будете продолжать молчать так громко, распугаете лошадей.

Эдвард подождал, пока конюх уведет лошадь, и только потом спросил:

–Вы давно знакомы? -спросил Эдвард.

–С Томасом? С детства. Его имение было в шести милях от нашего, -ответила Элизабет.

–Он часто приезжал?

–Раньше. Потом служил за границей.

–И никогда не женился.

Элизабет повернулась к нему.

–Вы теперь собираете сведения обо всех мужчинах, с которыми я разговариваю?

–Нет.

–Только на Томаса?

Эдвард взял поводья у конюха.

–Его биография общеизвестна.

–Разумеется.

В ее голосе было столько невинности, что он посмотрел подозрительно.

–Вы находите это забавным, -заметил Эдвард.

–Немного, -призналась Элизабет.

–Почему?

–Потому что еще неделю назад вы едва замечали мое существование.

–Я помнил окна.

–Как трогательно.

Эдвард помог ей снять перчатку, зацепившуюся за застежку поводьев. Его пальцы коснулись ее запястья.

–Я заметил вас в первый день.

Слова прозвучали непривычно прямо. Элизабет перестала улыбаться.

–Правда?

–Вы оскорбили мой дом через тридцать секунд после знакомства. Это трудно забыть.

–Вот теперь звучит привычно.

Он отпустил перчатку, но несколько мгновений оба стояли ближе, чем требовалось.

Доминик крикнул из конюшни, что Николас снова взял его седло без спроса.

Момент рассыпался. Элизабет ушла в дом, а Эдвард понял неприятную вещь: Кинкейд был не просто удобным объектом ревности. Он был мужчиной, который знал Элизабет еще до того, как она научилась быть осторожной в чужих домах.

Эдвард этого прошлого не имел. И хотел знать о нем больше, чем имел право.

Вечером Розалинда нашла Элизабет в гардеробной, где служанка раскладывала шляпки.

–Вы сегодня спорили меньше, -заметила Розалинда.

–С кем? -спросила Элизабет.

–С Эдвардом.

–Я едва с ним разговаривала.

–Именно. Он от этого был еще хуже.

Элизабет сняла перчатки.

–Ваш брат считает брак деловой сделкой и людей -пунктами в договоре.

–Это он так говорит.

–А что делает?

Розалинда присела на край кушетки.

–Помнит дни рождения детей арендаторов. Оплачивает врачей и делает вид, что это часть хозяйственных расходов. Когда мне было десять и я разбила колено, всю ночь сидел у двери, потому что я не позволяла ему войти. Утром сказал, что просто работал в коридоре.

Элизабет невольно улыбнулась.

–Это не доказывает, что он умеет любить женщину.

–Нет. Но доказывает, что он умеет любить.

Элизабет повесила перчатки на спинку стула.

–Если это сватовство, для вас оно необычно тонкое.

–Я совершенствуюсь.

Розалинда вышла прежде, чем Элизабет успела бросить в нее шляпкой.

Она осталась перед зеркалом одна. Отражение выглядело непривычно задумчивым. Элизабет нахмурилась ему.

–Даже не начинай.

Отражение, к сожалению, не послушалось.

Глава 8. То, чего он отдал семье

Глава 8. То, чего он отдал семье

22 марта

На следующий день погода испортилась. Дождь шел ровно и настойчиво, из тех, что не оставляют человеку приличного повода выйти из дома. Гости распределились по гостиным: кто-то читал, кто-то писал письма, Николас проигрывал Доминику в бильярд и обвинял кию в предательстве.

Элизабет нашла Розалинду в маленькой утренней комнате. Здесь было светлее, чем в парадных помещениях: ситцевые занавески, диван у окна, два старых кресла, на столе -корзинка с рукоделием, которой, судя по слою пыли, никто не пользовался.

Розалинда сидела на ковре и разбирала письма.

–Что ищете?

–Письмо мамы. Она однажды описывала Эдварда в двадцать четыре года, а я хочу доказать Николасу, что он умел улыбаться до тридцати.

Элизабет села в кресло.

–У вас есть доказательства?

–Сомнительные. Но я верю.

Она перебрала еще несколько конвертов, потом вдруг вытащила тонкий лист.

–Вот.

Элизабет не стала читать через плечо. Розалинда сама пробежала глазами строки и улыбнулась, но улыбка быстро потускнела.

–Мама умерла, когда мне было десять, -сказала она. -Вы знали?

–Только что она умерла давно.

–После нее отец... изменился. Не стал жестоким. Просто будто перестал замечать, что у него четверо младших детей.

Элизабет не перебивала.

–Доминику было двадцать один, Николасу восемнадцать, Натаниэлю пятнадцать. Эдварду -двадцать четыре. Он собирался на два года уехать на континент, хотел посмотреть Италию, Грецию. У него даже были куплены билеты до Кале.

–И он не поехал.

–Нет. Отменил все через неделю после похорон. Отец заперся в кабинете и передал ему половину дел, вторую половину просто перестал делать. Эдвард занялся поместьями, счетами, нами. Доминика вытащил из какой-то истории с дуэлью. Николаса отправил в университет. Натаниэлю сам нашел наставника. А меня... -Розалинда улыбнулась. -Меня, боюсь, уже было не исправить.

Элизабет посмотрела в окно. По стеклу текла вода, в саду ветви лип блестели черными линиями.

–Он ни разу об этом не говорил, -сказала Элизабет.

–Конечно нет. Эдвард считает, что говорить о жертвах неприлично, если ты сам их выбрал, -ответила Розалинда.

–Это похоже на него.

–Вы уже знаете его достаточно, чтобы так сказать?

Розалинда помолчала, затем поднялась.

–Хотите кое-что увидеть?

Она повела Элизабет по коридору к северной лестнице, которой гости редко пользовались. На площадке стояли напольные часы в темном корпусе, остановленные на без семи минут четыре.

–Они не идут?

–С дня маминой смерти. Отец приказал не заводить. Эдвард хотел убрать, но я устроила такую сцену, что он сдался.

На втором этаже Розалинда открыла дверь комнаты, которую Элизабет раньше принимала за закрытую гостевую. Воздух пах лавандой и старым деревом. Мебель была накрыта чехлами, у окна стоял маленький клавикорд, на стене висел акварельный пейзаж Италии. На туалетном столике осталась серебряная щетка для волос.

–Это была ее комната, -сказала Розалинда. -После похорон отец почти год не позволял ничего трогать. Потом перестал сюда заходить совсем.

Элизабет почувствовала себя незваной.

–Может, мне не следует...

–Я сама привела.

Розалинда сняла чехол с небольшого кресла.

–Эдвард приходил сюда по ночам. Думаю, отец не знал. Я однажды увидела его на полу у окна с бумагами. Ему было двадцать четыре, а выглядел он старше, чем сейчас.

–Почему с бумагами?

–Потому что отец перестал открывать письма управляющих. Эдвард приносил их сюда, чтобы не оставлять меня одну. Я спала на диване. Он работал. Так было несколько месяцев.

Элизабет посмотрела на итальянский пейзаж. Солнечный берег, белый дом, синее море. Мир, в который Эдвард собирался уехать и не уехал.

–Отец умер два с лишним года назад?

–Осенью четырнадцатого. Последние годы он был лучше. Иногда. Но Эдвард уже не умел отдавать дела обратно. Когда получил титул, для него мало что изменилось. Только люди стали кланяться ниже.

Розалинда провела пальцем по крышке клавикорда.

–Не жалейте его чрезмерно. Он это ненавидит.

–Я не собиралась.

–Хорошо. Сочувствие он воспринимает как попытку вторжения.

Элизабет улыбнулась.

–Это я уже заметила.

Когда они вышли, Розалинда снова заперла дверь. Напольные часы на площадке по-прежнему показывали без семи четыре. Элизабет подумала, что в Бомонт-Холле прошлое не было призраком. Оно стояло в коридорах, молчало в закрытых комнатах и объясняло людей лучше, чем они сами.

Через час Элизабет встретила Эдварда в коридоре. Он нес папку с бумагами, под мышкой -свернутый план участка.

–Мисс Харрингтон.

–Милорд.

Он уже прошел мимо, когда она спросила:

–Вы когда-нибудь были в Италии?

Эдвард остановился.

–Нет.

–Хотели?

Его взгляд слегка сузился.

–Розалинда много говорит.

–Иногда.

За окном дождь усилился, и несколько мгновений слышалось только его ровное шуршание по стеклу. Элизабет вдруг почувствовала, что разговор незаметно приблизился к чему-то, о чем Эдвард предпочел бы не говорить вовсе.

–Особенно о том, что ее не касается.

–Возможно, потому что вы ничего не рассказываете сами.

Он опустил папку на подоконник.

–К чему этот разговор? -спросил Эдвард.

–Ни к чему. Мне стало любопытно, -ответила Элизабет.

–Ваш главный недостаток.

–Вы помните подозрительно много моих недостатков.

Эдвард не ответил сразу.

–Италия подождет.

–Двадцать лет?

Она произнесла это мягче, чем собиралась. Двадцать лет были целой жизнью -слишком долгим сроком для мечты, которую человек каждый год откладывает на потом.

–Если потребуется.

–Все вещи могут ждать, если постоянно выбирать не себя.

Его лицо стало неподвижнее.

–Вы считаете, я сделал неправильный выбор?

–Нет. Я считаю, что правильный выбор тоже имеет цену.

Эдвард провел большим пальцем по краю папки. Когда заговорил, голос был тише:

–Доминик был готов сесть на корабль и не возвращаться. Николас полагал, что деньги растут в сейфе. Натаниэль мог забыть поесть три дня, если читал. Розалинда ночью плакала, а днем всем приказывала. Я не видел особого выбора, -сказал Эдвард.

–Вот именно, -тихо ответила Элизабет.

–Что именно?

–Вы до сих пор говорите так, будто выбора не было. Тогда не придется признавать, что вы от чего-то отказались.

Он поднял глаза. Элизабет вдруг почувствовала, что переступила невидимую границу. Это был не спор о браке и не шутка за завтраком. Она коснулась места, куда ее не приглашали.

–Простите, -сказала она. -Не мое дело.

–Нет.

Одно короткое слово остановило ее. Эдвард прислонился плечом к окну.

–Вы правы. Выбор был.

–И вы не жалеете?

–О семье -нет.

Он не сказал «ни о чем». Элизабет услышала разницу.

В дальнем конце коридора появился Доминик. Увидев их, он замедлил шаг, потом повернул обратно. Эдвард заметил.

–Мои братья совершенно разучились ходить по собственному дому, -заметил Эдвард.

–Они просто проявляют такт, -сказала Элизабет.

–Доминик?

–Хорошо. Возможно, страх.

Эдвард усмехнулся. Элизабет ушла первой.

До обеда им не пришлось встретиться снова. Около полудня в холле поднялся шум: из деревни прискакал мальчишка с запиской управляющего. В старом доме у мельницы после ночного дождя обвалилась часть дымохода; никто не пострадал, но вдова Тёрнер осталась с тремя детьми в комнате, куда лилась вода. Эдвард прочел записку на ходу.

–Доминик, со мной. Натаниэль, найди план восточного флигеля и скажи Паркеру приготовить две комнаты. Если дом до вечера не накроют, Тёрнеры будут ночевать здесь.

–Я могу послать рабочих, -предложил Доминик.

–Пошлем. И сами посмотрим, что там.

Он уже натягивал перчатки. Элизабет стояла у лестницы вместе с Розалиндой. Эдвард заметил их и на секунду задержался.

–К ужину вернусь.

Слова предназначались сестре; взгляд -Элизабет.

–Постарайтесь не чинить крышу лично, -сказала она.

–Ничего не обещаю.

Через три часа братья вернулись мокрые до колен и в известковой пыли. Эдвард спорил с управляющим о новой кладке, Доминик нес под мышкой детскую деревянную лошадку, которую, судя по всему, спасал вместе с хозяевами.

–Очень военная добыча, -заметила Элизабет.

Доминик посмотрел на игрушку.

–Мальчишка плакал громче, чем пушки у Алжира.

Эдвард передал слуге плащ.

–Тёрнеры останутся у сестры в деревне. Крышу накроют до ночи. Каменщика вызвали из Ньюбери.

Он произнес все это без малейшего оттенка героизма, словно речь шла о еще одной строке в расходной книге.

Элизабет вспомнила слова Розалинды: он считает неприличным говорить о жертвах, если сам их выбрал.

Возможно, дело было не только в семье. Эдвард вообще не умел замечать собственную заботу, пока она принимала форму работы.

За обедом он говорил с Джорджианой, как и полагалось. Но дважды, когда Элизабет смеялась словам Николаса, она чувствовала на себе его взгляд.

Теперь, когда он смотрел, Элизабет замечала это кожей раньше, чем глазами. Она отвернулась к окну, хотя дождь за ним давно перестал быть интересным.