Текст книги "Единственная ошибка лорда Бомонта (СИ)"

Автор книги: Надежда Ковалёва

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 13 страниц)

Глава 24. Ревность

Глава 24. Ревность

21 мая

Сэр Томас приехал в Бомонт-Холл раньше, чем Элизабет ожидала.

Элизабет была рада. Эдвард -заметно меньше.

–Кинкейд, -произнес он с той безупречной вежливостью, которая у Бомонтов означала, что хозяин дома вспоминает хорошее воспитание ценой большого усилия.

–Бомонт.

Томас поцеловал руку Элизабет.

–Леди Бомонт, -приветствовал Томас.

–Я все еще оборачиваюсь, когда так говорят, -призналась Элизабет.

–Я тоже. В моих воспоминаниях вы женщина, которая украла у меня четыре шахматные партии.

–Вы опять лжете. Я их выиграла.

–Три.

–Четыре.

Эдвард стоял рядом и молчал с подчеркнутым усердием.

–Я привез письма от обеих ваших сестер, -сказал Томас. -И коробку от Мэри.

Элизабет просияла.

–От Мэри? Что там?

–Она запретила открывать без свидетелей. Возможно, взрывчатка.

–У нее трое детей. Хуже.

Они ушли в малую гостиную. Эдвард остался в холле.

Николас спустился по лестнице и остановился на последней ступени.

–О, -протянул Николас.

Эдвард даже не обернулся.

–Что? -спросил Эдвард.

–Редкое природное явление, -сообщил Николас.

–Николас.

–Маркиз Бомонт ревнует жену к мужчине, которому она отказала пять лет назад.

–Я не ревную.

Николас спустился с последней ступени и невинно кивнул.

–Конечно.

–Он привез письма.

–Возмутительно.

–И коробку, -добавил Николас.

–Тогда дуэль неизбежна.

Эдвард повернулся к брату.

–У тебя нет занятий?

–Есть. Наблюдать за тобой сейчас значительно интереснее.

Из гостиной донесся смех Элизабет. Эдвард пошел туда.

Николас остался в холле и тихо сказал самому себе:

–Великолепно.

В малой гостиной Томас и Элизабет сидели на диване под выцветшими голубыми шелковыми стенами, между ними лежали письма. Французские часы на камине отсчитывали четверти назойливо звонко, а фарфоровая борзая смотрела на всех с тем выражением неодобрения, которое Элизабет уже начала считать семейным. Коробка оказалась полна домашних сладостей и детских рисунков. Один рисунок изображал Элизабет в огромной короне, рядом -очень высокий мужчина с квадратной головой.

–Это я? -спросил Эдвард с порога.

Элизабет подняла лист.

–Очевидно. Видите серое пятно у виска?

–У ребенка наблюдательность.

–Это семейное.

Томас посмотрел на Эдварда, затем на Элизабет. На секунду привычная легкость исчезла, и Элизабет увидела то, что он обычно прятал: не ревность уже, а короткую боль от жизни, которая могла сложиться иначе. Он отвел взгляд первым и усмехнулся над собой.

–Мне пора.

–Вы только приехали, -сказала Элизабет.

–Поэтому еще могу уйти достойно. Еще полчаса -и я начну выигрывать у вашего мужа в шахматы исключительно из дурного характера.

Эдвард поднял бровь.

–Можете попробовать.

–Вот видите? Уже начинается.

Томас взял перчатки, но перед дверью задержался рядом с Элизабет.

–Я рад за вас, -сказал он негромко. -И иногда мне все еще жаль себя. Эти две вещи прекрасно уживаются вместе.

–Спасибо за честность.

–Она обходится дешевле, чем пять лет дипломатии.

Только после этого он повернулся к двери.

Эдвард проводил его до холла сам. Томас уже надел перчатки, когда сказал:

–Можно дать вам один непрошеный совет?

–Судя по моей семье, запрет вас не остановит.

–Не остановит.

Томас взял шляпу у Харриса.

–Не делайте из нее доказательство собственной удачи.

–Объясните, -сказал Эдвард, нахмурившись.

–Я когда-то хотел жениться на Элизабет и был уверен, что мог бы сделать ее счастливой. Возможно, даже мог. Потом она отказала, и мне потребовались годы, чтобы понять: ее решение не было оценкой моей ценности. Оно было ее решением.

–Я это понимаю.

–Теперь -возможно. Но вы смотрите на нее так, будто получили то, что едва не потеряли, и иногда мужчины после такого начинают держать крепче, чем следует.

Эдвард стал холоднее.

–Вы считаете, я ограничиваю жену?

–Нет. Я считаю, вы способны. Как и я был бы способен пять лет назад. Поэтому говорю.

Несколько секунд они смотрели друг на друга, и первым заговорил Эдвард.

–Вы раздражаете меня, Кинкейд.

–Это взаимно, Бомонт.

–Но совет я услышал.

Томас кивнул и снова позволил себе улыбнуться.

–Тогда, возможно, однажды даже позволю вам выиграть в шахматы.

–Вон.

Томас рассмеялся и вышел. Эдвард вернулся к Элизабет уже менее довольным собой и потому, возможно, более полезным мужем.

–Вы только приехали, -сказала Элизабет Томасу.

–Вспомнил о срочном деле, -ответил Томас.

–Каком?

–Чрезвычайно срочном.

Он поднялся, поцеловал Элизабет руку и улыбнулся Эдварду.

–До встречи, Бомонт.

–Несомненно.

Дверь закрылась. Элизабет подождала три секунды.

–Вы ревновали, -сказала Элизабет.

–Нет, -поспешил ответить Эдвард.

Она подняла бровь.

–Ревновали, -сказала Элизабет.

–По-моему, визит затянулся, -возразил Эдвард.

–Он был здесь двадцать минут.

–Достаточно.

Она подошла ближе.

–Эдвард Бомонт, вы ревновали.

На скулах у него появился слабый цвет -признание красноречивее слов. Элизабет улыбнулась.

–Как жаль.

–Что?

–Мне понравилось.

Он моргнул.

–Что именно?

–Ваше ужасное настроение.

–Я не...

Она поцеловала его и лишила возможности закончить фразу.

Эдвард продержался несколько секунд, потом обнял ее за талию.

–Это нечестно, -сказал он, когда смог говорить.

–Что?

–Целовать меня во время спора.

–Вы начали эту привычку в библиотеке.

–Давно.

–Значит, я возвращаю долг.

Он поднял ее на руки. Элизабет ахнула.

–Что вы делаете?

–Переношу спор в менее общественное место.

–Ваши братья увидят.

Из коридора донесся голос Николаса:

–Мы уже стараемся не смотреть!

Эдвард застыл. Элизабет уткнулась лицом ему в плечо и рассмеялась.

–Я его убью.

–Завтра.

–Хорошо.

Он понес ее к лестнице, но у подножия остановился.

–Элизабет.

–Что?

–Я действительно ревновал.

Признание сразу лишило разговор последней легкости. Эдвард смотрел не на лестницу и не на дверь, а прямо на нее, будто впервые отказывался от возможности спрятать чувство за раздражением.

–Я знаю, -сказала она уже без улыбки. Признание далось ему заметно труднее, чем физически поднять ее по лестнице.

–Нет. Я хочу сказать правильно. Не потому, что не доверяю вам. Кинкейд знает вас дольше. Помнит жизнь, в которой меня не было. Иногда это раздражает.

Элизабет коснулась его щеки.

–У вас есть жизнь, в которой меня не было тридцать шесть лет, и я не собираюсь соревноваться со всеми, кто там жил, -сказала Элизабет.

–Разумно, -признал Эдвард.

–А вы собираетесь?

–С Томасом -возможно.

Она снова улыбнулась.

–Не запрещайте мне друзей.

–Не буду, -ответил Эдвард, и лицо его стало серьезнее.

Он произнес это без шутки. Элизабет уловила разницу сразу и перестала улыбаться: обещание было маленьким, но для человека, привыкшего защищать даже тогда, когда его не просили, далеко не пустым.

–Даже если они красивы?

–Это уже жестокость.

–Даже если танцуют лучше вас?

–Невозможно.

–Вот теперь узнаю мужа.

Он поцеловал ее и наконец понес наверх.

Элизабет еще смеялась, когда дверь спальни закрылась. Смех оборвался лишь тогда, когда Эдвард поставил ее на ноги и остался вплотную.

–Значит, вам понравилось, что я ревновал? -спросил он.

–Очень.

–Жестокая женщина.

–Вы сами женились.

–В состоянии помутнения рассудка.

–Неужели?

Она потянула его за лацкан сюртука, и ответ исчез в поцелуе.

На этот раз в нем не было осторожности первой ночи. Они уже знали друг друга -знали, где прикосновение заставит другого замереть, где поцелуй превращает шутку в тяжелое дыхание, как быстро Эдвард теряет знаменитое самообладание, если Элизабет проводит пальцами по волосам у его затылка. Это она и сделала.

–Нечестно, -пробормотал он у ее губ.

–Вы уже жаловались.

–И намерен продолжать.

Он прижал ее к двери, но тут же остановился, вопросительно глядя в глаза.

Элизабет ответила не словами. Она сама потянулась за следующим поцелуем.

Тогда Эдвард перестал быть осторожным маркизом хотя бы на несколько минут. Его губы скользнули по ее шее, ладони легли на бедра, поднялись к талии. Элизабет чувствовала через платье жар его рук и смеялась тихо, беззвучно, от чистого, детского счастья: этот мужчина, обычно такой собранный, хотел ее настолько явно, что никакое сомнение не выдерживало.

–Томас танцует лучше вас, -прошептала она, когда Эдвард расстегивал первую застежку на ее платье.

Он остановился.

–Вы решили умереть молодой?

–Проверяю пределы вашей ревности.

–Нашли.

Эдвард подхватил ее на руки снова, и теперь она уже не возражала.

До кровати они добрались, оставив по дороге его сюртук и одну из ее туфель. Вторая продержалась дольше, что показалось Элизабет настолько смешным, что она снова расхохоталась.

–Леди Бомонт, -сказал Эдвард с оскорбленным достоинством, -я пытаюсь вас соблазнить.

–Продолжайте. Просто пока одна туфля сопротивляется успешнее меня.

Он снял и бросил ее через плечо.

–Победа.

–Над обувью.

–Я начну с малого.

Но потом он поцеловал ее, и шутки исчезли сами собой.

Любовь между ними уже не была неизвестной территорией, однако каждый раз удивляла. Элизабет нравилось чувствовать его желание, нравилось отвечать собственным без стыда. Нравилось, что после всех лет, когда она старалась занимать в чужой жизни как можно меньше места, рядом с Эдвардом можно было быть жадной -к его рукам, его губам, его вниманию.

Когда позже дождь за окнами стал ровным и тихим, Элизабет лежала, прижавшись щекой к его плечу. Эдвард лениво гладил ее спину, и ревность уже казалась смешной и даже милой. Она подняла голову.

–Вы когда-нибудь хотели детей?

Эдвард повернул к ней голову.

–Это опасный вопрос после сегодняшнего вечера.

–Я серьезно.

Он подумал.

–Всегда предполагал, что они будут. Это не то же самое, что хотеть.

–А теперь?

Образ возник сразу: девочка с серо-зелеными глазами и его упрямством; мальчик, который наверняка научится плохим словам у Доминика раньше, чем читать.

–Теперь хочу.

Элизабет улыбнулась.

–Сколько? -спросила Элизабет.

–Одного, -ответил Эдвард.

–Одного?

–Я вырос с четырьмя младшими. Это достаточная подготовка к аду.

–Розалинда хочет шестерых племянников.

–Розалинда не принимает решений в моей спальне.

Из коридора тут же донеслось:

–Я все слышала!

Эдвард сел.

–Розалинда!

Шаги стремительно удалились. Элизабет спрятала лицо в подушке, смеясь.

–Я запру коридор.

–В вашем доме дверей больше, чем здравого смысла.

–И окон.

Она высунулась из-за подушки.

–Наконец-то признали.

Эдвард притянул ее к себе. Разговор о будущем был теплым и простым. Поэтому позже, когда он уснул, Элизабет долго лежала с открытыми глазами.

Утром двадцать второго мая они завтракали вдвоем на террасе. Остальные разъехались по делам, и редкая тишина показалась роскошью. Садовники уже работали у розовой стены; на лужайке сохла роса, из открытого окна столовой доносился звон посуды.

Эдвард читал почту. Элизабет отобрала у него одно письмо.

–Вы обещали хотя бы один завтрак без дел.

–Я сказал «попробую».

–Это не обещание.

–Поэтому я его и дал.

Она положила письмо себе под тарелку. Эдвард посмотрел на нее, и вдруг рассмеялся. Не коротко, не одним уголком рта -по-настоящему. Элизабет замерла. Она все еще редко слышала этот звук и каждый раз испытывала странную гордость, будто именно ей удалось открыть дверь в часть его характера, которую остальные считали давно утраченной.

–Что? -спросил он.

–Ничего.

–Вы смотрите.

–Запоминаю.

Он протянул руку через стол.

–Тогда запомните и это.

Поцеловал ее пальцы и больше не попытался вернуть письмо до конца завтрака.

Позже они прошли по саду до старой каменной скамьи за тисовой изгородью. Элизабет рассказала о детстве Мэри, Эдвард -о том, как Доминик однажды спрятал в классной комнате сову. Никаких признаний, никаких важных решений. Только два человека, у которых постепенно появлялись общие воспоминания.

Когда Элизабет вечером подумала о том завтраке, ей казалось невозможным, что между ними еще осталось что-то, способное действительно ранить.

Он хотел с ней детей. Хотел ее рядом. Строил планы, в каждом из которых она существовала как нечто само собой разумеющееся.

Почему же одно слово оставалось таким трудным?

Глава 25. Подарок, который ранит

Глава 25. Подарок, который ранит

23 мая

Утро до его приезда было неприлично хорошим. Элизабет завтракала в библиотеке, потому что Эдвард отказался выходить оттуда до подписания писем. Она принесла ему кофе и отвоевала угол письменного стола для собственной переписки.

–Это вторжение, -сказал Эдвард.

–Это супружеское право.

–В брачном договоре такого пункта нет.

–Пембертон плохо работает.

Она писала Мэри, он -управляющему. Каждые несколько минут один из них спрашивал у другого слово, дату или мнение. В какой-то момент Эдвард машинально придвинул ей чернильницу прежде, чем Элизабет протянула руку.

Она остановилась.

–Что? -спросил Эдвард.

–Ничего, -ответила Элизабет.

–Опасное слово.

–Я просто подумала, что привыкла к этому.

–К чернильнице?

–К вам.

Эдвард посмотрел на нее. На лице появилось то редкое выражение, которое она научилась распознавать: чувство было, слова еще искались.

Он протянул руку и коснулся ее пальцев.

–Надеюсь, эта привычка не станет для вас обременительной.

Элизабет улыбнулась. Поэтому, когда после обеда приехал Пембертон, Элизабет вошла в кабинет без всякого страха. На столе перед поверенным лежала папка с красной лентой. Поверенный поднялся, поклонился и по тому, как быстро стал собирать бумаги, она поняла: разговор касается ее.

–Я зайду позже, -сказала Элизабет.

–Нет, -ответил Эдвард. -Это как раз для вас.

Пембертон сел снова. Эдвард протянул жене документ.

–Я купил небольшой дом в Сассексе. На ваше имя.

Элизабет не сразу поняла.

–Дом?

–Поместье небольшое. Около двухсот акров, доход умеренный. Дом в хорошем состоянии, арендаторы надежные. Пембертон проверил титул.

Поверенный подтвердил кивком. Ее взгляд опустился на страницы, заполненные юридическим почерком.

Сверху стояло название -Хоторн-Коттедж, в восточной части Суссекса. Ниже перечислялись земли, арендаторы, годовой доход и длинная цепочка формулировок, понятных, вероятно, только юристам. Имя Элизабет повторялось несколько раз рядом со словами «для отдельного пользования».

Пембертон терпеливо объяснил суть. Купчая оформлялась не напрямую на замужнюю женщину, а на двух доверительных собственников. Они должны были держать Хоторн-Коттедж и доходы от него в пользу Элизабет; распоряжаться рентой можно было только по ее письменному указанию, а продажа или заклад поместья требовала ее согласия и действий попечителей. Эдвард не становился владельцем просто по праву брака.

–Иными словами, -сказал Пембертон, видя ее выражение, -милорд использовал все доступные нашей профессии способы, чтобы имущество оставалось вашим, даже если однажды вы с ним поссоритесь настолько сильно, что перестанете разговаривать с адвокатами.

–Пембертон.

–Я лишь упрощаю формулировку, милорд.

Эдвард подготовил все с привычной тщательностью -пожалуй, даже чрезмерно тщательно.

–Вы занимались этим давно? -спросила она.

–Сразу после свадьбы попросил Пембертона искать подходящий объект.

Значит, пока она училась засыпать рядом с ним, спорила о свечах и переставляла кресла, он уже строил для нее независимость.

Подарок тронул ее -и поэтому напугал сильнее.

К папке был приложен небольшой план дома: квадратный фасад, сад за низкой стеной, два старых тиса у входа. Элизабет вдруг представила себя там не одну, а с Эдвардом -как они спорят о том, куда поставить письменный стол, как он жалуется на низкую притолоку, как дети бегут по гравийной дорожке. Картина возникла легко и светло.

И поэтому следующая мысль оказалась такой страшной: он позаботился, чтобы этот дом мог существовать без него.

–Зачем?

Эдвард явно ожидал благодарности и поэтому не сразу услышал тревогу в ее голосе.

–Чтобы у вас была собственность, не связанная с титулом Бомонтов. Личная. Вы можете распоряжаться ею как захотите, -объяснил Эдвард.

–На случай чего? -спросила Элизабет.

–Ни на какой случай.

–Эдвард.

Он нахмурился. Пембертон внезапно проявил безупречное понимание человеческой природы.

–Думаю, остальное можно обсудить без меня. Милорд. Миледи.

Он исчез вместе с пустой папкой, оставив документы на столе. Элизабет подошла к окну.

–Вы помните, что я рассказывала о доме отца? -спросила Элизабет.

–Разумеется. Поэтому и купил этот, -ответил Эдвард.

–Чтобы я никогда больше не зависела от чужой милости.

–Да.

Элизабет провела пальцем по красной ленте на папке.

–Даже вашей.

На лице Эдварда ничего не изменилось, только пальцы, лежавшие на краю стола, перестали двигаться.

–Именно.

Он говорил искренне. И это делало больнее. Элизабет повернулась.

–Вы думаете, я все еще живу здесь как гостья, которой нужно приготовить запасной выход?

Эдвард удивился.

–Нет. Я хочу, чтобы вы знали, что никогда не окажетесь в положении, когда деньги заставляют соглашаться на то, чего вы не хотите.

–Это очень разумно.

Он услышал знакомый холод в ее тоне.

–Что не так?

Элизабет закрыла папку. Щелчок застежки резко отозвался в кабинете.

–Ничего. Все безупречно. Дом, доход, независимость. Вы снова все предусмотрели.

–Элизабет, это подарок.

–Нет. Это защита.

Эдвард нахмурился, словно только сейчас увидел, что они говорят о разных вещах.

–А разве одно исключает другое?

Она провела ладонью по краю стола. За последние недели страх рос тихо. Теперь подарок попал точно в него. Эдвард умел обеспечить будущее, предусмотреть потери, построить стены вокруг людей, которых не хотел потерять. Но стены -не слова.

–Я должна спросить вас кое о чем.

–Спрашивайте.

Она смотрела ему прямо в глаза.

–Вы меня любите?

Эдвард замер. Элизабет ненавидела себя за то, что в ту же секунду начала искать ответ в его лице. По тому, как расширились зрачки. По едва заметному движению горла. По тому, как он разжал пальцы.

Она уже достаточно долго переводила его молчание; сегодня хотелось услышать язык, который не требовал толкования.

–Элизабет...

–Просто ответьте.

Он открыл рот. Ни одного слова.

За окном садовник окликнул мальчишку, чтобы тот не наступал на новые клумбы. Где-то в коридоре рассмеялась Розалинда. Мир продолжал жить, и от этого было особенно страшно: ее счастье могло закончиться в совершенно обычную пятницу.

–Попробуйте словом «да», -сказала она.

–Я не хочу произносить это только потому, что вы спросили.

–А почему хотите произносить?

Эдвард провел ладонью по затылку и отвернулся к окну.

–Когда отец после смерти матери говорил нам, что любит, он иногда произносил это из-за закрытой двери кабинета. Слова были правильные. Дверь оставалась закрытой. Я еще юношей решил, что слова ничего не стоят.

Элизабет слушала, и боль в ней не исчезала.

–А я много лет жила среди людей, которые делали для меня все необходимое и никогда не спрашивали, чего хочу я. Поэтому мне недостаточно угадывать. Видите? У каждого из нас своя старая ошибка. Но жить с ней теперь придется не поодиночке.

Элизабет словно ударили. Не потому, что он сказал «нет».

Потому что спустя ночи в его руках, утренний кофе, планы о детях, доверие, смех, его привычку находить ее в любой комнате -он все еще стоял перед ней и не знал.

–Я не «люди», Эдвард. Я ваша жена.

–Поэтому слово должно что-то значить.

–Для меня оно уже значит.

Он поднял глаза. Лишь потом Элизабет поняла, что сказала больше, чем собиралась. Но отступать было некуда.

–Я люблю вас, -произнесла она.

Эдвард задержал дыхание; слова повисли между ними совершенно обнаженными.

Элизабет почувствовала ужас и облегчение одновременно. Вот и все: она отдала ему правду, которую берегла, и мир не рухнул -по крайней мере, пока.

–Я люблю вас, -повторила она тише. -И поэтому ваш дом в Сассексе пугает меня. Не потому, что я не понимаю щедрости. Я понимаю. Я понимаю вас во многом. Но я устала гадать, что для вас означает каждый жест.

Эдвард шагнул к ней.

–Лиззи...

Домашнее имя едва не сломало ее, и Элизабет отступила.

–Не надо. Не сейчас, если за ним снова будет объяснение вместо ответа.

–Я никогда не готовился к вашему отсутствию.

–Тогда почему так легко готовите для меня жизнь, в которой вас нет?

Эдвард шагнул к ней, но остановился, увидев, как она напряглась.

–Потому что я хотел дать вам то, чего у вас отняли.

Элизабет вдохнула, собирая остатки мужества.

–А я хочу вас.

Элизабет закрыла глаза на секунду. Слова уже прозвучали. Еще одна часть гордости лежала между ними.

–Мне не нужен запасной дом больше, чем нужен титул. Мне нужно знать, что когда вы просыпаетесь рядом со мной, это не просто привычка. Что когда хотите детей, хотите их со мной. Что когда ищете меня в комнате, это не потому, что хороший муж должен замечать жену.

Эдвард слушал, побледнев.

–Я не умею ответить быстро.

–Я ждала не быстрого ответа. Я ждала честного.

–И если я скажу сейчас, вы поверите?

Это был самый страшный вопрос. Элизабет посмотрела на него.

–Если скажете сейчас только потому, что боитесь меня потерять, нет.

Он отвел взгляд. Она поняла.

Отказа не прозвучало, но ответа тоже не было. В этот вечер разница между ними оказалась важнее всего остального.

Элизабет закрыла документы о Хоторн-Коттедже и положила ладонь поверх папки.

–Я не могу жить внутри вашего сомнения и делать вид, что этого достаточно.

–Что вы собираетесь делать?

–Сегодня -спать одна.

Лицо Эдварда изменилось так резко, что ей стало больно за него, но утешить его ценой себя она не могла.

Вечером Элизабет осталась в своих прежних комнатах.

Она не плакала перед служанкой. Не плакала, когда сняла платье. Не плакала, когда легла в узкую кровать, на которой спала до свадьбы.

Слезы пришли позже, когда дом стих и она по привычке протянула руку в темноту -туда, где последние недели лежал Эдвард.

Ладонь встретила холодную простыню. Тогда Элизабет свернулась на боку и прижала кулак ко рту, чтобы никто не услышал.

За несколько коридоров от нее Эдвард стоял у двери.

Он поднял руку, чтобы постучать, и услышал за деревом едва различимый звук.

За дверью слышался тихий плач. Его жена плакала из-за него.

Эдвард опустил руку. Каждый инстинкт требовал войти, обнять, объяснить, сделать что-нибудь -он всегда что-нибудь делал. Но теперь понял: исправить это поступком нельзя. Нельзя купить, организовать, защитить, распорядиться.

Нужно было знать ответ. А он все еще боялся назвать то, что могло сделать его зависимым от другого человека сильнее, чем долг когда-либо позволял.

Он ушел от двери. Это была следующая ошибка.