Текст книги "Единственная ошибка лорда Бомонта (СИ)"

Автор книги: Надежда Ковалёва

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 13 страниц)

Глава 22. Любовь поступками

Глава 22. Любовь поступками

8–12 мая

К концу первой недели Элизабет перестала спрашивать себя, где ей сидеть за завтраком, и начала оставлять книгу на столике в библиотеке так, будто всегда имела на это право. Миссис Паркер больше не называла ее «миледи» через каждую фразу. Слуги перестали замирать, когда новая хозяйка заходила на кухню. Даже старый дворецкий Харрис позволил себе однажды сказать, что лорд Бомонт «будет недоволен, но переживет», когда Элизабет распорядилась перенести семейный обед на час позже.

Бомонт-Холл постепенно переставал быть декорацией чужой жизни.

Однажды утром Элизабет вышла из дома и увидела Эдварда во дворе. Он разговаривал с пожилым арендатором в поношенном коричневом сюртуке. Мужчина мял в руках шляпу и явно чувствовал себя неуютно.

–Урожай прошлого года был плохим, милорд. Я верну к осени, если позволите.

Эдвард пролистал бумагу, которую принес управляющий.

–До октября ничего не платите. После жатвы посмотрим.

–Но договор...

–Договор никуда не денется. Вы -тоже, надеюсь.

Старик кивнул так резко, что едва не уронил шляпу.

Эдвард заметил жену только когда тот ушел.

–Вы подслушивали?

–Вы разговаривали посреди двора.

–Удобное оправдание.

–Я собиралась спросить, почему в книгах аренды возле фамилии Уилкинса три года подряд стоит другая цифра.

Эдвард поморщился.

–Я надеялся, вы не заметите.

–Я же предупреждала о своем главном недостатке.

–Любопытство?

–Наблюдательность.

–Вы постоянно меняете список.

Они пошли к дому.

–Вы уменьшили ему аренду после смерти сына?

Они дошли до ступеней. Элизабет остановилась, и Эдварду пришлось повернуться к ней. Ей вдруг захотелось увидеть его лицо в тот момент, когда он будет отрицать очевидную доброту собственного поступка.

–Да.

–И никому не сказали.

–Не было причины.

Элизабет остановилась на ступенях.

–Вам кажется, что добрые поступки перестают быть добрыми, если их назвать?

Эдвард задумался.

–Возможно.

–Странная логика.

–Работала тридцать шесть лет.

–Тогда пора менять.

Он подал ей руку, помогая подняться на последнюю ступень.

–Вы намерены реформировать весь мой характер?

–Не весь. Оставлю несколько недостатков для разнообразия.

В тот же день она узнала, что Эдвард регулярно оплачивает лекарства для семей служащих. На следующий -что после смерти одного из работников он устроил его старшего сына в конюшню, а младшему нашел место в школе. Он делал это без театральности, обычно через управляющего, и раздражался, когда Розалинда рассказывала о подобных вещах за столом.

Через день они вместе поехали в приходскую школу. Формально Эдвард собирался проверить счета на ремонт крыши; Элизабет хотела увидеть класс, о котором миссис Паркер говорила с таким уважением.

Школа помещалась в длинном каменном доме у церкви. Внутри пахло мелом, влажной шерстью и угольным дымом. За партами сидело около тридцати детей, и половина немедленно перестала читать, когда вошел маркиз.

–Продолжайте, -сказал Эдвард.

Никто не продолжил. Элизабет наклонилась к нему.

–Вы пугаете детей.

–Я ничего не сделал.

–Именно. Попробуйте улыбнуться.

–Это обязательно?

–Для образования нации -да.

Он подчинился. Получилось неубедительно, но один мальчишка на задней парте хихикнул, и напряжение исчезло.

Учительница показала протекающий угол крыши и список нужных книг. Эдвард сразу согласился оплатить ремонт. На книги посмотрел дольше.

–Почему только мальчикам арифметика? -спросила Элизабет.

Учительница растерялась.

–Так принято, миледи.

–Это не ответ.

Эдвард повернулся к ней.

–Вы собираетесь реформировать и школу?

–Пока только таблицу занятий.

–Я должен был ожидать.

В карете обратно они спорили о том, стоит ли девочкам учить счет так же долго, как мальчикам. Эдвард утверждал, что у школы не хватит учителей; Элизабет -что это задача, а не довод против. К концу дороги он пообещал найти вторую учительницу, если она составит смету.

–Вы только что дали мне работу, -сказала она.

–Вы сами ее потребовали.

–Это другое.

–Объясните разницу.

–Не сейчас. Я занята победой.

Он рассмеялся. За эти дни Элизабет уже научилась узнавать его заботу без пояснений. Она появлялась в оплаченных счетах врача, в починенной крыше и в лошади, оседланной прежде, чем Розалинда успевала попросить.

В субботу они провели почти весь день вне дома. Сначала заехали к кузнецу, затем к вдове Тёрнер, чью крышу чинили в марте, и закончили на ферме Уилкинса. По дороге их дважды останавливали дети, одна старуха вручила Элизабет банку крыжовенного варенья, а молодой арендатор попросил Эдварда посмотреть нового жеребенка.

Элизабет ожидала, что маркиз будет терпеливо исполнять обязанность помещика. Вместо этого увидела мужчину, который помнил, какая корова болела прошлой зимой и у какого мальчишки были проблемы с чтением. Уилкинс показал жеребенка, и Эдвард присел прямо в солому, чтобы животное не шарахалось от его роста.

–Только не говорите Николасу, -сказал он, когда жеребенок обнюхал его рукав.

–Почему?

–Он сочинит балладу о маркизе и конюшне.

–Я помогу с рифмами.

–Тогда развод неизбежен.

Элизабет засмеялась, а фермер сделал вид, что ничего не услышал.

На обратном пути пошел мелкий дождь. Вместо кареты они укрылись в старой сторожке у северной рощи -квадратной каменной постройке с лавкой, маленьким очагом и окном, из которого виднелось поле. Эдвард развел огонь. Элизабет распустила мокрые завязки шляпы и повесила ее на гвоздь.

–Вот и романтическая прогулка, -сказала она. -Сырая сторожка, дым и запах мокрой шерсти.

–Вы забыли крыжовенное варенье.

–Тогда все спасено.

Они ели хлеб из дорожной корзины и варенье прямо из банки маленькой ложкой, найденной в ящике. Эдвард испачкал большой палец и не заметил. Элизабет потянулась, стерла каплю и лишь потом поняла, насколько домашним стал жест. Он поймал ее руку.

–Что?

–Ничего.

Но не отпустил. Дождь стучал по крыше, поле за стеклом расплывалось серо-зеленым пятном. У Элизабет возникло странное ощущение, будто этот час она будет помнить через много лет -не свадьбу, не бал, не скандал, а плохую ложку, мокрую шляпу и его ладонь вокруг ее пальцев.

Вечером после ужина семья разошлась раньше обычного. Эдвард читал в библиотеке, Элизабет устроилась на диване с письмом Энн. Когда она закончила последнюю страницу, в комнате было тихо. Эдвард сидел в кресле, запрокинув голову, с закрытыми глазами.

–Эдвард?

Ответа не последовало. Он уснул.

Элизабет никогда раньше не видела его таким беззащитным. Без нахмуренных бровей, без контроля, без готовности встать на защиту семьи. Просто усталый мужчина, который доверился дому достаточно, чтобы заснуть у огня.

Она взяла плед и накрыла ему ноги. Потом вернулась на диван, но читать уже не смогла. Через четверть часа Эдвард проснулся.

–Который час?

–Половина одиннадцатого.

Он посмотрел на плед.

–Вы накрыли меня.

–Нет. Домовой.

–У нас нет домового.

–Теперь есть.

Эдвард поднялся, подошел и поцеловал ее в макушку.

–Спасибо.

Ни один не сделал из этого события. Позже Элизабет почему-то вспоминала плед на его коленях и сонное «спасибо» чаще, чем многие красивые фразы.

Однажды ночью она лежала рядом с ним и слушала дождь.

–Вы когда-нибудь просто говорите людям, что любите их? -спросила она.

Эдвард повернул голову.

–Кого именно?

–Братьев. Розалинду.

–Они знают.

Элизабет повернулась к нему на подушке, пытаясь разглядеть выражение его лица в темноте.

–Откуда?

–Я не позволил Николасу умереть от собственной глупости. Дважды.

–Очень трогательно.

–Розалинда получила пони в семь лет.

–То есть «я люблю тебя» выражается в фунтах, шиллингах и спасении от дуэлей?

–Практичный язык.

Элизабет улыбнулась в темноте.

–А ваша мать говорила?

Он замолчал.

–Да, -ответил наконец. -Часто.

Ответ прозвучал после долгой паузы. В темноте Элизабет не видела его лица, зато почувствовала, как рука на ее плече стала неподвижной. Воспоминание о матери по-прежнему жило в нем там, куда он пускал немногих.

–Вам нравилось?

–Тогда я не думал об этом.

–А теперь?

Эдвард провел ладонью по ее плечу.

–Теперь иногда хотел бы услышать еще раз.

Элизабет едва не спросила: А мне? Вы можете сказать мне?

Не спросила. Она прижалась к нему ближе, и Эдвард обнял ее.

Пока это действительно казалось достаточным. На следующий день в деревне заболела жена кузнеца. Элизабет узнала об этом от миссис Паркер и отправила лекаря. Вечером Эдвард положил перед ней за ужином короткую записку.

–Что это?

–Счет врача. Уже оплачен.

–Я просила отправить его.

–Знаю.

–Тогда зачем показываете?

–Чтобы вы знали: в следующий раз не спрашивайте разрешения.

Она подняла глаза.

–Это мой дом тоже?

Эдвард ответил без паузы:

–Да.

Два простых слова тронули глубже, чем сапфиры, розы и свадебная церемония вместе взятые.

Элизабет протянула руку через стол. Он взял ее пальцы.

В дверях появился Николас, увидел сцепленные руки и тут же шагнул назад.

–Я приду, когда закончится сентиментальность.

–Никогда, -сказала Элизабет.

Эдвард задержал на ней взгляд. Она первой не выдержала и засмеялась. Николас из коридора простонал:

–Боже, что вы с ним сделали?

Эдвард отпустил ее руку только для того, чтобы бросить в дверь салфеткой.

Глава 23. Партнер

Глава 23. Партнер

13–20 мая

В середине мая Эдварду пришлось провести несколько дней в Лондоне: заседание по делу одного из семейных трастов и встречи с банкиром нельзя было перенести. Элизабет поехала с ним.

Лондонский дом Бомонтов стоял на северной стороне Гросвенор-сквер, неподалеку от выхода на Брук-стрит. После простора Беркшира он казался почти вертикальным: четыре этажа светлой штукатурки, черные кованые перила, высокая дверь с веерной фрамугой и узкая лестница, которая заставляла гостей встречаться друг с другом чаще, чем им хотелось. Из передних окон верхнего этажа виднелись кроны площади; с задней стороны -крыши конюшен и тесный двор.

Гостиная была отделана зеленым шелком, над черным мраморным камином висело зеркало в позолоченной раме, а два мрачных голландских пейзажа заставляли Элизабет подозревать, что один из прежних Бомонтов намеренно выбирал самые дождливые картины Европы. На второй день она переставила два кресла так, чтобы можно было сидеть у окна, не отворачиваясь от собеседника. Эдвард остановился в дверях.

–Они стояли иначе.

Элизабет сняла перчатки и оглянулась.

–Вам мешает?

–Нет, -признал он.

–Тогда?

–Проверяю, замечаю ли еще собственный дом.

–И каков результат?

–Удручающий.

Первое утро в Лондоне началось с визитных карточек. К одиннадцати серебряный поднос в холле был заполнен так плотно, что лакей принес второй.

Элизабет перебирала знакомые фамилии и испытывала странную смесь веселья и раздражения. Несколько женщин не отвечали на ее визиты годами. Теперь те же имена сопровождались теплыми записками с просьбой непременно заехать.

–Титул действует быстрее хорошего характера, -сказала она.

Эдвард просматривал почту у камина.

–Хороший характер переоценен, -сказал Эдвард.

–Ваш -особенно, -ответила Элизабет.

–Хотите выбросить карточки?

–Нет. Хочу запомнить.

–Для мести?

–Для точности.

Он поднял глаза и улыбнулся. После обеда они нанесли три обязательных визита. Карета весь день двигалась короткими рывками: с Гросвенор-сквер на Брук-стрит, затем к Нью-Бонд-стрит и обратно через Пиккадилли. На мостовой громыхали экипажи, у дверей модных лавок теснились лакеи, продавцы цветов выкрикивали цены, а возле парка ветер нес запах влажной земли и конского пота. Лондон не давал человеку забыть, что он находится среди тысяч чужих жизней.

К третьему дому Элизабет устала не от визитов, а от непрерывной городской суеты и необходимости улыбаться людям, которых она едва знала. Вечером, после первого приема, раздражение наконец получило вполне конкретное имя. Она села в карету и стянула перчатки с большей силой, чем требовалось.

–Что случилось? -спросил Эдвард.

–Леди Уэстон сегодня назвала меня «дорогой Элизабет».

–Это преступление?

–Три года назад ее лакей сказал, что ее нет дома, когда я пришла с визитом. Я видела ее в окне.

За стеклом кареты проплывали фасады Пиккадилли, люди на тротуарах и ряды экипажей. Элизабет смотрела наружу, чтобы не показать, насколько давнее унижение все еще способно задеть ее.

Эдвард нахмурился.

–Хотите, чтобы мы перестали ее принимать?

Элизабет повернулась к нему.

–Вы серьезно, -сказала Элизабет.

–Разумеется, -ответил Эдвард.

–Нет. Это было бы мелочно.

–Я могу быть мелочным за двоих.

Она рассмеялась.

–Вот за это я вас и...

Слово уже было на языке. Элизабет замолчала. Эдвард повернул голову.

–И?

–Терплю.

–Трусиха.

–Простите?

Он посмотрел в окно.

–Ничего.

Но она поняла: заметил. Вечером они отправились на бал к герцогине Стэнмор. В Лондоне на них смотрели иначе, чем в Беркшире. Их брак был неожиданностью сезона; люди хотели увидеть женщину, ради которой Эдвард Бомонт нарушил собственную репутацию человека, неспособного на импульсивность.

–Они ждут, что я сделаю что-нибудь скандальное, -сказала Элизабет у стены.

Эдвард склонился ближе.

–Не разочаровывайте, -сказал Эдвард.

–Вы разрешаете? -спросила Элизабет.

–В разумных пределах.

–Скучно.

–Если нужен настоящий скандал, можем уйти через десять минут и не возвращаться до утра.

У нее потеплели щеки.

–Милорд.

–Вы начали.

Его улыбка заставила забыть на секунду о зале.

Прежде чем Томас успел появиться, к Розалинде подошел Кристиан Вейл. Он приехал в Лондон двумя днями раньше и теперь, в черном вечернем фраке, выглядел еще спокойнее среди блеска герцогини Стэнмор.

–Вы обещали мне танец, -сказал он.

Розалинда подняла брови.

–Когда? -спросила Розалинда.

–В восемнадцать лет, -ответил Кристиан.

–Мне было шестнадцать.

–Значит, я терпеливо ждал дольше.

–Вы ничего не ждали. Вы уехали.

Фраза прозвучала чуть резче, чем требовала шутка. Кристиан перестал улыбаться.

–Верно. Тогда позвольте попросить сейчас.

Розалинда вложила пальцы в его ладонь с видом женщины, делающей одолжение музыке, а не мужчине.

Элизабет наблюдала, как они выходят в танец.

–Он смотрит на нее иначе, -сказала она.

Эдвард проследил за ее взглядом.

–Я заметил.

–И ничего не делаете?

–Розалинда убьет меня, если я начну делать что-нибудь раньше, чем произойдет преступление.

–Очень зрелый подход.

–Я женат около двух недель. Я быстро учусь.

Во время следующей фигуры молодой лорд Кэрроу перехватил улыбку Розалинды. Кристиан увидел это тоже. Ничего не изменилось в его лице, только рука на талии партнерши стала чуть тверже.

Элизабет не сказала ни слова. Эдвард тоже. Но, когда танец закончился, супруги одновременно посмотрели друг на друга и едва удержались от улыбки.

Потом к ним подошел сэр Томас Кинкейд.

–Леди Бомонт. Бомонт.

–Томас, -обрадовалась Элизабет.

Эдвард приветствовал его вежливо. Настолько вежливо, что Элизабет сразу заподозрила неладное.

Томас недавно вернулся из Бата и передал новости от ее сестер. Мэри и Энн были здоровы; их письма лежали у него в дорожном портфеле, но на бал он приехал прямо с другого визита. Томас пообещал завезти их в Бомонт-Холл, когда будет ехать на запад, и Элизабет так обрадовалась семейным новостям, что не сразу заметила, как Эдвард становится тише. Сэр Томас заметил первым.

–Бомонт, вы не возражаете, если я украду вашу жену на один танец?

–Это зависит от ее мнения.

Элизабет удивилась. Еще несколько недель назад он ответил бы за нее.

–Я потанцую, -сказала она.

Эдвард кивнул. Во время танца Томас спросил:

–Счастливы?

Элизабет даже не задумалась.

–Да, -ответила Элизабет.

–Тогда все хорошо, -сказал Томас.

–Не все просто.

–Ничего хорошее не бывает совсем простым.

Вернувшись к мужу, она увидела, что тот держит бокал и смотрит на Томаса так, будто служба Кинкейда при дипломатической миссии была личным оскорблением.

–У вас странное лицо, -сказала Элизабет.

–Обычное.

–Нет. Это лицо человека, который хочет что-то запретить и вспоминает, что обещал учиться.

Эдвард едва заметно усмехнулся.

–Возможно.

–Прогресс.

–Не радуйтесь раньше времени.

Наутро после бала Элизабет проснулась позже Эдварда и нашла его не в кабинете, а за маленьким столом у окна спальни. Рядом стояли два подноса с завтраком.

–Вы не ушли работать? -спросила Элизабет.

–Уже работаю, -ответил Эдвард.

–В моей спальне?

–Нашей.

Он подвинул к ней чашку.

–Кофе. Две части молока.

–Одна с половиной.

–Вы вчера пили с двумя, -заметил Эдвард, нахмурившись.

–Потому что молоко было слабое.

–Невыносимо.

–Но наблюдательно.

Она села напротив. На столе лежали приглашения, визитные карточки и письмо банкира. Когда-то подобная утренняя сцена показалась бы Элизабет невозможной: муж с титулом, который обсуждает с ней не погоду и шляпки, а то, каких людей стоит принимать и почему.

–Леди Уэстон прислала еще одно приглашение, -сказал он.

–Примем.

–Вчера вы ее ненавидели.

–Я могу не любить человека и все равно быть вежливой.

Она сложила карточку приглашения и положила поверх остальных. Новый титул дал ей власть отвечать тем же холодом, но пользоваться ею почему-то не хотелось; слишком хорошо она помнила, каково стоять по другую сторону закрытой двери.

–Пугающая зрелость.

–Учитесь.

–Прочтите последние два абзаца, -сказал он, передавая ей письмо банкира. -Мне кажется, он пытается спрятать повышение комиссии среди красивых слов.

Элизабет прочитала, нашла еще одну уловку, которую Эдвард не заметил, и коснулась пальцем нужной строки.

–Вот здесь.

–Вы правы, -сказал он, наклоняясь через стол; их плечи соприкоснулись.

–Быстро сказали, -заметила Элизабет, глядя на него.

–Я тренируюсь.

Позднее в тот же день они выбрались в Гайд-парк в модный час. Элизабет раньше бывала там с Фенвиками, но всегда сидела рядом с Джорджианой, пока тетка считала подходящие экипажи. Теперь она сидела рядом с Эдвардом в открытом ландо и с неприятным удовольствием наблюдала, как те же люди замечают ее первыми.

–Леди Морланд чуть шею не свернула, -сказала она, когда очередная дама поклонилась особенно низко.

–Не злорадствуйте.

–Почему?

–Потому что я тоже злорадствую. Получается неприлично много на один экипаж.

Они проехали вдоль Роттен-роу. Всадники, коляски, блеск сбруи, яркие зонтики -весь Лондон словно вышел показать себя самому себе. На другом конце дорожки Элизабет заметила Розалинду верхом рядом с Кристианом. Он говорил что-то, от чего она смеялась, запрокинув голову.

Эдвард тоже увидел.

–Вы опять ничего не будете делать? -спросила Элизабет.

–Практикую зрелость, -ответил Эдвард.

–Как ощущения?

–Ужасные.

Элизабет положила ладонь на его рукав.

–Держитесь.

Он накрыл ее пальцы своими.

На несколько минут им удалось просто ехать среди толпы, не обсуждая наследство, родственников и общество. Элизабет поймала себя на том, что любит даже лондонский шум, пока рядом сидит он. Сразу после этой мысли она испугалась собственной уверенности и начала считать лошадей впереди.

Их оказалось одиннадцать. Это не помогло.

На следующий день после завтрака Эдвард закрыл папку с письмами.

–Пойдемте.

–Куда?

–На улицу. До того как кто-нибудь пришлет еще одно приглашение.

Они вышли без большой свиты, только с лакеем на приличном расстоянии. Прошли по Брук-стрит к Нью-Бонд-стрит, где витрины ювелиров и книготорговцев отражали экипажи. Элизабет остановилась у книжной лавки, Эдвард -у карты Беркшира в соседнем окне.

–Мы даже смотрим в разные витрины, -сказала она.

–Зато остановились одновременно. Это брак.

В книжной лавке Элизабет нашла издание, которое давно хотела прочесть, и машинально положила обратно, увидев цену. Эдвард заметил.

–Возьмите.

–Нет.

–Почему?

–Потому что я могу сама решить, стоит ли книга этих денег.

Он замолчал, потом кивнул.

–Справедливо.

Через пять минут Элизабет вернулась к полке и купила книгу на собственные деньги. Эдвард не предложил оплатить. Только забрал сверток, когда они вышли.

Этот маленький жест понравился ей больше, чем если бы он купил всю лавку.

На следующий день они разбирали счета лондонского дома. Элизабет обнаружила, что поставщик вина дважды выставил одну и ту же доставку. Эдвард проверил записи и отложил перо.

–Вы уверены, что не хотите работать у меня управляющим? -спросил Эдвард.

–Сколько платите? -поинтересовалась Элизабет.

–Вы уже получаете половину всего, если Пембертон правильно составил брачный договор.

–Ужасные условия труда.

–Проживание включено.

–Начинает нравиться.

Они просидели над бумагами до вечера. Эдвард спрашивал ее мнение не из вежливости, а потому что хотел его услышать. Элизабет заметила это и ничего не сказала -боялась спугнуть перемену.

Двадцатого мая они вернулись в Бомонт-Холл. На следующее утро Розалинда устроила шарады, «потому что семейство сделалось невыносимо серьезным после женитьбы Эдварда».

Николас заявил, что взрослые мужчины не должны унижаться подобными играми. Через десять минут он изображал Юлия Цезаря с салфеткой на голове.

–Король? -предположил Доминик.

Николас яростно покачал головой.

–Повар? -сказала Розалинда.

Он схватился за грудь и рухнул на диван. Натаниэль вздохнул.

–Цезарь.

Николас вскочил.

–Наконец-то!

–Ты плохо изображал.

Элизабет смеялась до слез. Эдвард за игрой не следил. Он смотрел на жену. Розалинда села рядом.

–Счастлив?

–Да.

–Скажи ей.

Он нахмурился.

–Она знает.

Розалинда закрыла глаза.

–Мужчины.

–Что?

–Ничего.

Через комнату Элизабет поймала взгляд мужа и улыбнулась. Эдвард ответил ей, затем протянул руку через спинку дивана и на секунду коснулся ее пальцев.

Розалинда увидела этот жест и закатила глаза.

–Безнадежно, -пробормотала она.

Эдвард услышал.

–Я тоже тебя люблю, Розалинда.

Сестра чуть не подавилась. Элизабет рассмеялась, а он вернулся к шарадам, совершенно довольный собой.