Текст книги "Мой личный доктор"
Автор книги: Надежда Мельникова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 13 страниц)
У меня аж корни волос начинают шевелиться.
– Господи! Что вы такое несёте?! А ещё уважаемый в обществе врач. Кандидат медицинских наук! Отдайте немедленно телефон.
Между нами завязывается драка.
– Мы же с ним вместе работаем! Что он подумает?! Вся школа будет в курсе, чем мы тут занимаемся. Позорище.
– Думаете, Шурик такое трепло?
– Почему нельзя было просто скинуть вызов?
– Значит, вам ревновать к официантке можно? А мне к Шурику – нет? О, снова звонит, – улыбается Ткаченко и, удерживая меня одной рукой на расстоянии, другой кладёт телефон на стол ловко ещё раз поднимает трубку.
Глава 26
– А зачем вам понадобилась Ульяна Сергеевна, уважаемый Шурик Иванович? – саркастически интересуется доктор.
– Николай! Он Николай Иванович! – Аж подпрыгиваю на диване.
Ну почему я не могу просто сходить на свидание? Почему со мной всегда что-нибудь случается? Ну зачем я позвала Шурика в больницу? Теперь всё перепуталось окончательно.
– О! Как я угадал отчество. Хотите поговорить с Ульяной Сергеевной? – смотрит на меня, издеваясь над моим коллегой. – Сильно хотите? Прямо до синдрома ущемления переднего кожного нерва?
Зыркнув на доктора исподлобья, пыхчу, как набирающий ход паровоз. Сама виновата, вроде бы взрослая, а как малолетка впутала в это всё Шурика, теперь вот расхлебываю.
– Да дайте же вы наконец мой телефон, Константин Леонидович! – Выхватываю у хохочущего доктора трубку.
Неловко перед оркестровиком, стыдно, гадко, жалко и… Главное, ужасно скучно слушать его невнятные возмущения. Шурик бубнит:
– Ульяна Сергеевна, с вами всё хорошо?
Работа есть работа. Я не хочу, чтобы коллега выплёскивал там свои эмоции из-за меня. Пытаюсь его успокоить:
– Я отлучилась поужинать, Николай Иванович. Что случилось?
– Что случилось? Вы ещё спрашиваете? Я вам сейчас скажу, что случилось! Вы, – судорожно захлебываясь, с обидой в голосе, – вы в конце дня по сети созвали небольшое совещание с молодыми учителями.
В ужасе понимаю, что он прав.
– Мы пришли, – ещё более печально, – а кабинет закрыт. Вас нет. А теперь ещё ваш телефон поднимает этот! Лекарь-болтун! Как это понимать, Ульяна Сергеевна?! Что вы себе позволяете? Нельзя вначале позвать людей, а потом забыть о них. Это же непрофессионально!
Прижимаю руку ко рту. В глазах темно. Голова кружится. Я гиперотвественный и правильный человек. У меня всё всегда сделано в срок. А тут я даже не вспомнила о назначенной мною же встрече. Господи…
Но тон… Тон оркестровика впечатляет. Вот поэтому никогда нельзя мешать работу и личное. Стоило чуть приманить Шурика, как он тут же возомнил себя имеющим право разговаривать со мной вот таким образом.
Правильно говорят – чёрт попутал. Только у меня не чёрт, а Ткаченко.
Как он появился в школе, так я вообще забыла обо всем на свете, сконцентрировавшись только на том, кто с ним уснёт первой.
– Хорошо, что в коридоре я встретил директора... – Шурик берет театральную паузу. – Он, конечно, в курсе, что вы пока ещё на больничном, но строго осудил подобные фортели, ведь сразу четыре молодых педагога сорвались с уроков…
– Вы рассказали директору, что я вас позвала, а сама ушла с работы?!
У меня сейчас инфаркт случится.
– А что мне было делать, Ульяна Сергеевна? Вы долго не отвечали, потом трубку поднял ваш этот Дуремар, а тут как раз директор. Прям вот мимо проходил. По коридору. Судьба, как говорится. Вот я и поинтересовался. Буквально секунды.
Со мной сейчас точно случится сильнейший сердечный приступ.
– Вы хотя бы понимаете, Николай Иванович, что вы меня этим подставили?
Доктор обнимает меня за талию.
Шепчет, поглаживая:
– Хватит болтать, Ульяна Сергеевна. Уже принесли салаты.
Целует в шею.
Теряю мысль! Злюсь! Возбуждаюсь! Снова теряю мысль! Пытаюсь собраться!
Как я могла забыть, что позвала учителей? Ужас. Со мной ни разу такого не было. Теперь ещё и директор в курсе. И всё из-за мужчины, которому всё равно с кем спать. Вернее, не так. Сейчас ему, безусловно, очень надо переспать со мной, а что будет дальше – неизвестно.
А Шурика несет. Он, кажется, тоже сошёл с ума от соперничества с доктором.
– Ульяна Сергеевна! Если вы профессионал, вы должны немедленно вернуться на работу и сделать то, что изначально задумали. А именно – провести совещание. Иначе получается, что вы брехло! – верещит Шурик.
Я в шоке. Ошарашенно моргаю. Вот тебе и милый верный малый. Из таких вот тихих обычно получаются самые кровавые маньяки.
– Что-то вы много себе позволяете, Николай Иванович! Рабочий день давно закончился. А свои ошибки я исправлю без ваших указаний.
– Неважно!
Он пыхтит, будто голодный еж. Слышно, как от возмущения он аж слюной захлёбывается. Полный дурдом.
– Достаточно. – Отбирает телефон Ткаченко и нажимает отбой. – Судя по обрывкам фраз, это больше не весело.
Несмотря на мои возражения, доктор прячет мой мобильный в свой карман.
– Это, между прочим, ваша вина, Константин Леонидович.
– Моя? Что такое? Что он вам сказал? Шурик дурак, а виноват я?
– Вот если бы вы не наговорили ему глупостей, он бы не сдал меня директору.
– Да когда же он успел совершить подобную гадость? – Берёт меня за руку, поглаживает пальцы.
– Я теперь в жизни не смогу расслабиться. Для меня важны мои достижения.
– Как же вас легко сбить с пути.
– Я натворила ерунды по работе. Представьте, что вы не пришли на операцию. Забыли про неё, проспали.
– Кстати, однажды... – смеётся доктор, а я закатываю глаза.
– Я переживаю. Шурик оказался очень мстительным.
– Чёрт с ним с Шуриком, ещё помиритесь.
Это режет слух. «Помиритесь» – как будто я нужна ему на какой-то короткий период времени, а потом могу возвращаться обратно к своему оркестровику. Или кому угодно другому.
– Вы не понимаете, Константин Леонидович. Это же директор! Начальство изменит ко мне отношение. Меня снимут с доски почёта.
Ткаченко берёт вилку, подхватывает сухарик вместе с кусочком курицы из салата. Несёт к моему рту.
– Вас и так снимут. Столько прогуляли с переломом и вывихами. Тут важнее, чтобы на доску позора не повесили.
– Что? – задумываюсь.
– Открывайте ротик, Ульяна Сергеевна, у вас потрясающая мимика. Знаете, лицевые мышцы позволяют нам разговаривать, жевать и выражать эмоции, а ещё мимические мышцы влияют на работоспособность мозга, они регулируют его кровоснабжение.
Ничего такого я не знаю, но послушно открываю рот. Это очень интимно и эротично. Но я все равно в растерянности. Он меня кормит с рук, вытирая красивыми пальцами подбородок. Однако нас снова прерывают, на столе оживает его айфон последней модели. На экране та самая медсестра, что возила меня на рентген. И всё бы ничего, но записана она как «Леночка» и на неё стоит очень фривольное – с высунутым языком – фото, явно сделанное его камерой.
Шурик, директор, сомнения, вино… Внутри клокочет обида, а сердце в сотый раз подряд наполнялняется жгучей ревностью.
Ну не могу я. Не могу, и всё тут…
– Да, Леночка. Слушаю.
Почему нельзя сказать Лена или Елена? Я, значит, Ульяна Сергеевна, а она Леночка?
– А Разумовский не может? Его же смена! Какой еще ротавирус? Когда он успел? Да врёт он всё, небось на рыбалку умотал с сыном.
Дальше доктор мрачнеет. Психанув, встает и отходит в сторону.
И мне становится неприятно. Потому что моему сослуживцу Шурику он шутя наговорил интимных гадостей, не задумываясь, как это отразится на моей карьере. А свои дела предпочитает скрывать. К тому же меня окончательно добивает, что мимо него проходит стайка девушек и одна из них, здороваясь, панибратски касается его плеча.
А другая, из той же кучки, улыбается ему. Они все, наверное, постоянные гости в этом заведении и видятся не впервые. И вроде бы всё логически объясняется, но разум туманят вино и соперничество. Я въедливо за ним наблюдаю.
Он неожиданно возвращается, достаёт из кармана мой мобильник, при этом продолжает разговаривать по своему телефону.
– Вам мама звонит.
– Да, мама, что?
Наталья Викторовна рассказывает, что она дома не справилась со своей ногой, упала. Вроде бы ничего серьёзного, но от страха поднялось давление и теперь ей боязно оставаться одной. Я, естественно, собираюсь поехать к ней.
Хочу сказать об этом доктору. Но вдруг замечаю, как именно он разговаривает по телефону со своей Леночкой.
Всё вроде бы по работе, но Ткаченко смеётся, запускает руку в волосы, пожимает плечами.
Ведь она всего лишь вызывает его на работу вместо Разумовского. Зачем так себя вести? Отчего так долго? Зачем флиртовать со всеми женщинами на свете?! Вследствие чего надо быть таким легкомысленным? Он же такой умный и интересный во время рабочего процесса, почему нельзя просто сказать: «Сейчас буду». Вот что они обсуждают?!
От страха за маму и от паршивых неприятностей на работе становится совсем грустно. Алкоголь увеличивает чувство ревности и обиды до размеров всего земного шара.
И, пока он бесконечно долго решает вопросы с этой своей Леночкой, я, схватив сумочку, выскальзываю из зала.
Глава 27
– Милая, где ты так долго была? – кричит с кухни мама.
Мы с Ткаченко так и не обменялись телефонами, я села в первое попавшееся возле ресторана такси, и ему не удалось меня остановить. Думаю, он оскорбился и поехал на работу.
– Выбирала гипоаллергенное средство для мытья посуды. Хотя я недавно смотрела передачу и узнала, что, оказывается, совершенно неважно, насколько дорого стоит ваш гель для мытья посуды, ибо у него одинаковый состав со стиральным порошком! И вот этот пенящий эффект моющему средству придает лаурилсульфат натрия, а его называют медленным убийцей! В общем, зря я это посмотрела, страшно теперь мыть посуду.
Захожу на кухню. Меня аж трясет. Ставлю бутылку со средством на раковину. С одной стороны, я думаю, что поступила правильно, а с другой – мне как будто даже жалко, что я ушла. Он же всегда звал её Леночкой, что изменилось? А эти девушки могли для него совсем ничего не значить. А с третьей стороны, если мне это неприятно, разве должна я терпеть?
– Так. – Мама замечает мою суету. – Что случилось? Когда ты начинаешь приводить научные факты, это означает, что ты очень за что-то переживаешь.
– Да всё нормально. Просто натворила дел по работе.
– Ты натворила? Не может быть. Ты же всегда очень правильный и ответственный работник. Ты, наверное, излишне строга к себе.
– Просто я была на свидании. И забыла кое-что сделать. – Взяв в руки полотенце, сажусь напротив мамы. Не могу успокоить внутреннее волнение.
– Ты была на свидании? – она с восторгом.
– Да, я была на свидании, – а я с грустью.
Дальше мама складывает руки в молитвенном жесте.
– Господи, господи, господи, пожалуйста! Пусть это будет он.
От её слов ещё больше не по себе.
– Как твое давление? – Встаю, откладываю полотенце в сторону, открываю холодильник, ищу приготовленный вчера суп.
Я ведь так и не поела в ресторане. Достаю кастрюлю, беру половник, оборачиваюсь на молящуюся мать.
– Угомонись уже, мама. Да, я была с твоим любимым Ткаченко.
– Спасибо всем высшим силам!
Потом она вдруг перестаёт радоваться. До неё доходит, что это не очень хорошо, раз я здесь, а он где-то там.
– А сейчас почему ты не с ним?
Молча пожимаю плечами. Очень не хочу выслушивать, что должна была отдаться за хлеб и вино, потому что он «такой» мужчина. А мне уже тридцать пять, и какая мне уже разница. И прочее бла-бла... Но мама мрачнеет.
– Какой ужас, я вытащила тебя из ресторана. Вот что это была за музыка... Я почему-то подумала, что ты в супермаркете или такси. У нас в «Северном» вечно как на дискотеке. Это я виновата. Я разрушила ваши отношения.
– Нет. Я бы всё равно ушла, ну потому что он... Мама, он кобель.
– Доченька, тебе тридцать пять! Что ты теряешь?
Опускаю глаза в кастрюлю. Я не знаю, как объяснить ей.
Звонит домашний.
– Наверное, соседка. Доченька подними, пожалуйста.
– Ты мне так и не сказала, как твоё давление и нога. – А дальше в трубку: – Алло!
– Здравствуйте, Ульяна Сергеевна, позовите, пожалуйста Наталью Викторовну.
От звука знакомого голоса в груди судорожно и часто ворочается сердце.
– Ткаченко?! Откуда вы знаете номер моей мамы?
– О, это долгая история, но я буду рад поделиться. Вы единственные пациенты травматологии, ну кроме совсем уж пенсионеров старше восьмидесяти, умудрившиеся оставить домашние телефоны в картах. Вначале я звонил вам домой. Вы меня порядком напугали, я уж было решил, что вы уехали к Шурику на разборки, но вы, к счастью, у мамы. А так как она тоже моя пациентка, дайте ей, пожалуйста, трубку.
Такая наигранная весёлость. Хреновый вы актер, Константин Леонидович. Задело вас за живое, что я сбежала с вашего стола.
Снимаю телефон с базы и отношу трубку матери, та включает громкую связь.
– Это тебя.
Я надеюсь, он встретился с Леночкой лично и смог договорить все те разговоры, что не успел по телефону.
– Как вы себя чувствуете, Наталья Викторовна?
– Спасибо. Уже лучше, – вздыхает мама, уже явно не зная, на чью сторону метнуться.
– Передайте, пожалуйста, своей дочери, что моя медсестра обнаружила себя беременной от некоего водителя-дальнобойщика и очень переживает по тому поводу, что у неё запланирована операция на межпозвоночной грыже. Она решила со мной проконсультироваться. Только сделала тест и испугалась. В большинстве случаев эта болезнь диагностируется в возрасте сорока-пятидесяти лет, но единичные позвоночные грыжи могут возникать и у молодых людей. Девушка испытывает боль, которая усиливается при физических нагрузках, а тут положительный тест на беременность. Она позвонила вызвать меня на рабочее место и расплакалась. Я постарался её успокоить.
– Я желаю вашей Леночке здоровья.
– Я так понимаю, у нас громкая связь. У меня осталось чуть меньше пяти минут, поэтому я хочу, чтобы вы, Ульяна Сергеевна, понимали, что это первый и последний раз, когда я оправдываюсь перед женщиной.
Мама ничего не понимает. Я теперь уже тоже. Поджав губы, испытываю смутное, непонятное волнение.
– Я упала, Константин Леонидович, – пытается разрядить обстановку мама.
– Ушиблись? Нуждаетесь в медицинской помощи?
– Больше испугалась.
– Если вдруг будет что-то не то: отёчность, дискомфорт, – обязательно обратитесь ко мне.
– Спасибо, Константин Леонидович.
– До свидания. И заберите доставку, у вас там из ресторана сейчас будет. Ульяна Сергеевна так и не поела.
Дальше гудки. Я отворачиваюсь к окну. Моя логика в полном раздрае, как и уверенность в собственной правоте. Всю ночь мне снится доктор. Он ласкает меня, трогает. Погружает в меня пальцы и кое-что крупнее, я сминаю простыни и изгибаюсь от желания. А утром, хмурая и несчастная, накормив маму завтраком и измерив ей давление, бреду в школу.
Стараюсь настроиться только на работу и быть как можно серьёзней, думаю, как быть с пропущенным совещанием.
Заворачиваю за угол и возле своего кабинета натыкаюсь на разъярённую Майку.
– Это тебе за то, что ходила с ним в ресторан! Шлюха!
Она размахивается и что-то плещет мне из бутылочки в лицо.
Глава 28
Медленно открываю глаза. Боли нет. Значит, это не кислота. Трясясь от страха, в немом ужасе смотрю на руки, весь гипс в бриллиантово-зелёных пятнах.
Зелёнка! Это зелёнка. Она облила меня дезинфицирующим средством. Это не опасно для здоровья, но как я это отмою? Как доеду домой?
Опустив голову, прячусь в кабинет, пока меня не заметили ученики и не сняли сенсационное видео с опозоренным завучем в главных ролях.
От ужаса и страха меня аж тошнит. Я идти не могу. Закрываюсь изнутри. В кабинете смотрю в зеркало.
И, вскрикнув, начинаю задыхаться от обиды и горько плакать. Не хватает сил дойти до своего места. Сползаю по стене, сажусь на корточки. И закрываю уши. Я никогда не дралась из-за парней, не соперничала с другими девушками и не устраивала разборок. Никогда не лезла в общую кучу. Не выбирала красавцев.
И в тридцать с лишним впуталась в какое-то говнище.
Но что мне делать? Сейчас восемь утра. Как я дойду домой? Как я поеду в такси?
Надо поискать в интернете, как это смыть, но мне так плохо, даже морозит, как будто температура поднимается.
В дверь кто-то тарабанит. Слышу голос Женечки. Не хочу я никого видеть, не могу ни с кем разговаривать. Не в силах, просто не в состоянии, и всё.
Крепко зажимаю уши руками. Сижу так. И пусть хоть ядерный взрыв. Никогда не буду больше с ним разговаривать. Ни к чему мне это. Сжимаю уши так, что голову практически сдавливает от боли. И плачу, плачу, плачу...
Сижу так несколько минут, затем, покачиваясь, тянусь к городскому телефону и звоню матери.
– Мама. – Не могу заставить себя говорить нормальным голосом, он сдавленный и хриплый. – Попроси, пожалуйста, соседа своего, Лаврентия Семеновича, чтобы приехал за мной в школу. – Жду, пока мама отохает. – Ничего не случилось, вернее, случилось, но я потом объясню. Ты не волнуйся. Нормальный у меня голос. Просто позови Лаврентия и дай ему платок какой-нибудь, а лучше пусть мотоциклетный шлем мне принесёт. И побыстрее, пожалуйста. Скажи, что я ему на бутылку дам. – Едва хватает сил закончить фразу. – Пусть зарегистрируется у вахтёрши и прямо в кабинет мой идёт. – Не могу сдержаться, повышаю голос, потому что она опять спорит: – Я потом тебе объясню!
Кидаю трубку. На стул не сажусь, боюсь испачкать его. Хотя я и стену могу испачкать. Но моральных сил не хватает это контролировать.
Ужасно мерзко. Чем больше думаю, тем обиднее становится.
Скидываю туфли. И сажусь на пол, придерживая гипс. Кажется, будто болит всё тело. Лаврентий дед мировой, он приедет быстро. А больше и попросить-то некого.
Сижу, закрыв глаза. И ощущение такое, что я уже нарыдала целое море слёз. Начинает болеть голова. Снова кто-то стучится. Опять Женечка.
А ещё звонит мобильный и городской. Я всех игнорирую и жду соседа. Как только он доберется, обмотаю голову, пойдём во время урока.
Отвратительное настроение, хуже некуда. Надо посмотреть на часы, засечь время. Но я не могу. Я вообще ничего не хочу.
Не знаю, сколько я так сижу на полу, сколько времени я безумно жалею себя, прижимая к груди гипс.
Но очередной громкий звук заканчивается тем, что в дверь засовывают ключ и она открывается. Только не это, хоть бы не Шурик или ещё кто похуже.
Надо встать! Надо взять себя в руки! Но я просто разбита этим унижением.
Узнаю балетки Женечки: белые, кожаные, с бантиками, на низком ходу. Рядом с ними вижу мужские ноги, но у Лаврентия вряд ли есть такие стильные чёрные брюки и мокасины.
А ещё он совершенно точно неспособен так легко поднять меня с пола. И рычать профессиональным тоном один и тот же вопрос:
– Глаза! В глаза не попало?! Самое главное – глаза!
Мотаю головой, сжав губы от обиды
И Лаврентий не пахнет дорогой туалетной водой. И уж точно Лаврентий не стал бы, утешая, гладить сильной и тяжёлой рукой по спине.
– Я убью свою маму! – хриплю, уткнувшись зеленой физиономией в плечо Ткаченко. – Я её саму скину с моста. Нет. Я точно её прибью.
Унизить меня больше просто невозможно.
– Кто это сделал? Кто-то из учеников? – злится. – Вы кому-то два поставили?
И жмёт крепче. Несёт куда-то, усаживает на стул.
Берёт мое лицо в ладони. Всё равно раскрывает веки и осматривает глаза, просит хорошенько поморгать. Дёргаюсь, отворачиваюсь.
Стыдно. Какой ужас. Позорище. Он последний человек, перед которым я хотела бы предстать в таком виде.
– Я пойду домой, – трепыхаюсь.
– Нет! Сядьте вот на этот табурет. Так, – даёт указания секретарю, превращаясь в сурового доктора Ткаченко, – нужны спирт и вата. Нет, спирт не пойдёт. Нужно что-то помягче, дуйте в аптеку за перекисью водорода, а лучше купите хлоргексидина биглюконат.
Сердце аж выпрыгивает из груди.
– Что вы здесь делаете? – Пытаюсь спрятаться от его прямого взгляда.
– Ваша мама позвонила в больницу, я уже смену закончил и собирался домой. Хорошо, что она меня поймала и выдернула помочь вам.
– Я просила её позвать соседа, – глубоко и тяжело вздыхаю.
– В коридоре есть камеры? В любом случае мы сделаем фото и подадим заявление. Такие вещи не должны проходить безнаказанно. Это административное правонарушение, за которое могут оштрафовать на несколько тысяч рублей, но, если зелёнка повредила глаза, это уже преступление. Дайте ещё раз посмотрю.
– Глаза не болят, и не щиплет, я их закрыла, видимо.
– Оскорбление может быть как в словесной форме, так и путём различных действий, унижающих вашу честь и достоинство. Поэтому мы подадим заявление.
– Нет, я не хочу, и вы, Константин Леонидович, уходите! Мне стыдно.
– Кто это сделал? Фамилия! Знаете, какой класс? Бывший ученик или ещё учится? Я сейчас его ремнём выпорю или уши оторву! Немедленно говорите, кто это! Не вздумайте защищать. Родителям дадут штраф.
– Это Майка.
– Майя?
Киваю. Доктор берёт ещё один стул и, широко раздвинув свои длинные ноги, садится напротив меня. Задумавшись, становится чернее тучи.
– Зачем она это сделала?
– А как вы думаете, Константин Леонидович?
В этот момент Женечка приносит всё, что он заказывал. Бегом она, что ли, гоняла, не пойму? Ткаченко на неё даже не смотрит. Непроизвольно касается моей головы, гладит по волосам. Дышит тяжело и глубоко, как будто собирается с мыслями. Затем забирает у неё всё, что нужно, чтобы меня отмыть.
– Если подавать заявление на мелкое хулиганство, то фото надо делать прямо сейчас.
– Она просто…
– Это ненормально! Эта женщина должна ответить за свой поступок! Ну же?! – Поднимает руку с намоченной в растворе ватой. – Делаем фото?
Прижав здоровую руку ко лбу, горько вздыхаю.
– Я не знаю.
– Зато я знаю. – Достает телефон, отводит мои руки, придерживает их, чтобы не мешала, и делает снимок.
Дальше Ткаченко подносит ватку к моему лицу и начинает аккуратно стирать зелёнку. Несмотря на то, что у него сильные, тяжёлые руки, он делает это по-мужски нежно.
– Она узнала, что мы были в ресторане.
Доктор какое-то время не двигается, понимая, что это его вина.
– Так, Ульяна Сергеевна, давайте закроем этот вопрос раз и навсегда. Мне от вашей подруги нужен только тест ДНК. Мы собирались сделать его вчера, но она не поднимала трубку, оказалось, что у пацана вирус. Он слёг, и сейчас, грубо говоря, не до теста. Я прятаться не собираюсь. Обдумав всё, вспомнив Майю в молодости, склоняюсь к тому, что он мой сын. Поэтому, как только он поправится, мы оба сдадим кровь. Дабы выяснить окончательно. Всё понятно? Вопросы?
– Нет вопросов, доктор. – Приоткрываю губы, внимательно слежу за его руками. – Вам что, делать больше нечего? Пошли бы отдыхать после смены.
– Ну, видимо, нечего, раз уж я так расставил приоритеты.
– Спасибо.
– Пожалуйста.
Продолжает вытирать зелёнку. Я немного успокаиваюсь.
А он вдруг замечает:
– Вы всё равно очень красивая, Ульяна Сергеевна.
– Да уж, – усмехаюсь.
– Точно вам говорю, вы сейчас как принцесса Фиона.
Не могу сдержаться. Подняв глаза, встречаюсь с ним взглядом, и мы улыбаемся друг другу. Удовлетворённо вздохнув, он смотрит на меня как и прежде – с нескрываемым сладострастным вожделением.
Глава 29
– И вообще, Ульяна Сергеевна, на больничном надо болеть, а не работать.
Красивые сильные руки маячат у меня прямо перед лицом. И, когда он так близко, я могу рассмотреть каждую чёрточку на его лице. Это так волнующе. Мне нравится его чуть загорелая кожа и морщинки вокруг глаз, придающие ему мужественности, ровные крылья носа и злотистая щетина. Пока он ухаживает за моим зелёным лицом, очень хочется поднять руку и погладить его в ответ, ощутив шершавость мужской щеки.
– Я потеряю всё, чего добивалась на работе, если буду так долго на больничном.
Мы оба шепчем, хотя нас никто не может слышать, но это придаёт нашей беседе некую нотку интимности, даже по коже ползёт сладкий холодок.
– Мне нужно собрать себя в кучу, я и так не помню, куда положила одну очень важную красную папку. А раньше я настолько хорошо всё знала, что даже не записывала. А с вами, доктор Ткаченко, мне теперь нужен перекидной календарь.
– Ничего вы не потеряете, Ульяна Сергеевна. Вы умненькая, добросовестная, ответственная. И вам нужен отдых. Где-нибудь на первой береговой линии. В шикарном номере с большой двуспальной кроватью.
– Зачем мне одной двуспальная кровать?
Мы встречаемся с ним глазами, доктор улыбается, продолжая обводить ватой контур моего лица.
– Приподнимите волосы, вот тут, возле уха, подержите, пожалуйста.
И что это значит? Нет, давайте разберёмся с береговой линией! Это предложение? Или ляпнул просто так? Ещё полчаса назад я планировала перестать с ним общаться, а теперь сердце бешено бьётся только от пары слов. Доктор шепчет всякую ерунду, а я уже растаяла как мороженое, представив нас вместе на отдыхе. На пляже, в ночном бассейне под светом луны.
Делаю, как он просит. Поднимаю волосы. Заботится обо мне, стирая зелёнку, а я уже и не помню, отчего так сильно расстроилась в самом начале. Тянет к нему, будто магнитом.
– Вы сейчас такая покладистая, Ульяна Сергеевна, что даже капельку страшно. Как будто вы это не вы. Непривычно.
– Я просто не умею стирать зелёнку с лица, а если вы психанёте и бросите меня, Константин Леонидович, я так и останусь зелёной ящерицей.
– Ах вот оно что.
Ткаченко, рассмеявшись, на какое-то время отвлекается.
– Выходит, вы у нас, Ульяна Сергеевна, расчётливая женщина?
– Скорее разумная и взвешивающая каждый шаг.
– Всегда на страже! Оберегающая мужчину от возможных посягательств других женщин.
– Если вы не хотите, чтобы вас ревновали, доктор Ткаченко, не стоит давать женщинам повод для ревности.
Доктор снова игриво улыбается.
– А вот это уже интересно. Выходит, если мужчина с кем-то поздоровался – это уже повод?
Каждый раз, когда наши глаза встречаются, мне не хватает кислорода. Это, конечно, не только физическое влечение. Он мне нравится. Потому что он вот такой, какой есть. Умный, образованный, интересный, остроумный, самоотверженный, воспитанный и привлекательный. Именно поэтому я ревную, злюсь, ревную, потом опять таю рядом с ним. А сейчас даже губы не могу разлепить. С разбегу плюхнулась в целую кучу поклонниц Ткаченко.
Изо всех сил стараюсь бороться с симпатией, но это с каждым днём всё сложнее.
– Так это вы у своей женщины спрашивайте, какой именно нужен повод. Я откуда знаю?
– Я хочу у вас узнать, Ульяна Сергеевна.
От его слов в груди вспыхивает пожар. И хорошо, что физиономия у меня сейчас зелёная и не так заметно, как по лицу ползут красные пятна смущения. Тут же вспоминаются слова моей чокнутой подружки. Даже думать о ней не хочу, но она на сто процентов права: «Ты просто не знаешь, каким может быть Ткаченко, когда пытается понравиться».
Он прёт на меня как танк. А я уже не могу просто взять себя в руки. Я дыхание своё едва контролирую.
– Я считаю, что надо уделять своей даме всё внимание без остатка, – и снова глаза в глаза, горячо, страстно, томно, эротично. – И если пригласили её куда-то…
– В ресторан.
– В ресторан. Не имеет значения, если пригласили, то не надо со всеми заигрывать.
– Надо смотреть в пол? – хрипит Ткаченко, его рука зависает у моего лица, как будто он забыл, что делать с ватой и моей кожей.
– Надо смотреть только на неё. – Мой голос звучит предательски сипло.
Как и всегда, когда находимся рядом, мы не можем справиться с взаимным влечением. Откинув вату в сторону, изменившийся в лице Ткаченко кладёт руку мне на затылок. И тянет на себя. Наши губы уже почти соприкасаются. Доктор тяжело дышит. Одна рука на моей шее, вторая – со средством – тянется вправо, и, не отводя взгляда, он ставит бутылочку на стол. Определяю по стуку.
– Я так и делаю.
– Нет. Вы так не делаете.
– Хорошо, тогда как надо?
Его магия заполняет меня с головы до ног, кожа покрывается мурашками.
– Вы не сможете, Константин Леонидович.
– Я многое могу, Ульяна Сергеевна. Иногда не спать по двое суток, спасая других людей. Порой по собственной инициативе.
– Не сомневаюсь, что вы многое можете, но не это. Вы такой человек.
– Какой?
– У вас есть вы. И думаю, вам этого достаточно.
Ткаченко дёргает меня к себе и, лизнув мою нижнюю губу, говорит быстрее, чем до этого:
– Сколько ещё вы будете меня мучить, Ульяна Сергеевна?
Удерживаю себя силой. Отстраняюсь. Не даю нашим губам соединиться.
– Пожалуйста. Только не в моём кабинете! – Дышу так громко, что оглушаю нас обоих. – Не на работе. Я не переживу ещё одно унижение, если кто-то нас увидит. Пожалуйста.
А у самой так сильно кружится голова, что я едва удерживаю себя в вертикальном положении. Ещё и гипс этот мешает. Я совершенно пьяна, но не от спиртного.
Доктор разжимает руку.
Отдаляется. По его лицу нервно бегают желваки, выдавая его напряжение. Удивительное дело, но мы возбуждаем друг друга, даже толком не прикасаясь. У меня никогда такого не было. У него, наверное, было. Не знаю, но опять ревную… У меня точно нет.
В этот момент в мой кабинет проскальзывает Женечка.
– Думаю, вы выглядите вполне прилично, – совершенно неигриво и практически равнодушно произносит доктор.
– Я вам воды принесла, Ульяна Сергеевна. В графине кончилась. Вам надо попить. За что она вас так? Она ревёт там, в учительской. Говорит, ей стыдно, но не знает теперь, как вернуть всё обратно.
– Все в курсе, что произошло? – Настроение меняется.
Господи, какой позор.
– А вы такой молодец, сразу же сориентировались, что надо делать, – Женечка делает доктору комплимент и так широко улыбается, что кажется, ещё чуть-чуть – и у неё порвётся рот.
Отворачиваюсь. Сползаю со стула. Беру свою сумочку. Сейчас он улыбнется ей в ответ и скажет что-то типа: он же врач, это его работа, и он обязан помогать людям. Ткаченко будет с ней милым и хорошим. И ещё одна женщина падёт к его ногам, восхитившись красотой, умом профессионализмом.
Хорошо, что скоро конец учебного года. Возможно, за лето всё как-то уляжется. Складываю свои вещи. Хочу помыть голову, хочу спрятаться…
Но доктор меня удивляет. Закрывая кармашек сумки, я поднимаю на него глаза, он смотрит только на меня. На Женьку ни полвзгляда.
– Знать лекарственные средства и их действие – моя работа. Всё собрали, Ульяна Сергеевна?
Опять меня охватывает смятение, дыхание становится тяжёлым.
– Пойдёмте. – Берёт меня под руку, ведёт по коридору. – Ведите себя естественно. Смотрите прямо и не дёргайтесь. Это она себя унизила, а не вы. Вы ничего плохого не сделали.
Он выводит меня из школы, умудрившись по пути вызвать такси через приложение. Я думаю, что он отвезет меня сам, но доктор, зевнув, сообщает, что у него в школе ещё осталось важное дело. Он устал. Отработал две смены. Не спал. Но всё равно хотел меня. И я хочу его. Эмоции хлещут по щекам. Я уже ничего не понимаю.
Но он сказал ехать, и я уезжаю домой. Не понимая, что это значит и что он собрался делать. Обернувшись, через заднее окно вижу, что Ткаченко возвращается в школу.
