Текст книги "Мой личный доктор"
Автор книги: Надежда Мельникова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 13 страниц)
Ткаченко поднимается и, качнувшись вправо, идёт мыться. Я сворачиваю в зал, лезу в шкаф, выбирая своё самое лучшее, новое, душистое полотенце.
Душевой кабинки у меня нет. Обычная ванна с синей шторкой, разрисованной морскими коньками и звездами. Открываю дверь в ванную комнату, меня тут же обдаёт горячим воздухом, шумит вода. Решаю просто положить полотенца и быть при этом как можно незаметнее, но Ткаченко не закрыл шторку до конца и отсюда хорошо видно его полностью обнажённое, испачканное пеной, немного смуглое, поджарое тело.
Я замираю. Он нереально хорош. У меня сейчас от его вида слюна потечёт, как у собачки Павлова. Так и буду всю оставшуюся жизнь на его имя и изображение открытым ртом реагировать. Ну не бывает таких мужиков, чтобы и умный, и развитой, и интересный, и профессионал своего дела, да ещё и красивый как Аполлон.
– Я бы тебя сюда пригласил, Ульяш, но, боюсь, я слишком устал, и может получиться позор, – намыливая рельефный живот и золотистый пах, флиртует из последних сил доктор Ткаченко.
Засмущавшись, кладу полотенце на стиралку. Стараюсь как можно скорее уйти.
– Если бы в моей школе работал такой завуч, я бы закончил на все пятёрки, – прилетает мне в спину.
– Можно подумать, ты закончил иначе. – Оборачиваюсь, утопая в горячем взгляде.
– Ну одна четвёрка всё-таки была, – несмотря ни на что, он поглощает меня взглядом с нескрываемой страстью, и в этот момент я уже точно никакой не завуч, я умственно отсталая инфузория-туфелька.
– Я пойду постелю... – Едва держась на трясущихся ногах, наконец-то покидаю ванную комнату.
Никогда не была сексуально озабоченной, но после увиденного в душе не могу разобраться с постелью. Стою и туплю посреди спальни. То ли подушку в наволочку засунуть, то ли наоборот – наволочку на подушку нацепить. Одной рукой сложно.
Слышу его шаги и активно нервничаю. Чуть оборачиваюсь, натыкаясь на ещё один горячий взгляд. Обстановка крайне напряжённая. Ещё чуть-ть, и вспыхнет окружающий воздух. Доктор, обмотав бёдра полотенцем, становится позади меня и, опаляя горячим дыханием, страстно целует в шею. По телу мелкими волнами бежит дрожь. Роняю подушку и, задохнувшись, забываю обо всём.
– Давай помогу. Одной рукой не справишься. Что нужно делать? Простынь поменять? Пододеяльник? Наволочки?
Положительно кивнув, всё ещё чувствую, как горит кожа на шее, там, где он её коснулся настойчивыми губами.
– Спасибо.
Доктор тут же делает всё, что нужно. Причём так ловко у него всё это получается, что, залюбовавшись, я почти не дышу. И очень-очень нервничаю. Не каждый день такой шикарный мужик помогает мне заправлять постель. А Костя работает руками и не сводит с меня глаз при этом.
– Ульяша, не пугай меня, скажи что-нибудь. А то мне начинает казаться, что в тот момент, как я отмыл тебя от зелёнки, мне досталась какая-то другая завуч. Похвали меня за работу в присущей тебе уничижительной манере.
Усмехнувшись, немного выхожу из транса.
– Ну хвалить-то тебя, доктор, особенно нечего, вон как криво всунул одеяло в пододеяльник, какие-то несуразные горы.
– Я, между прочим, людей спасал и вымотался. И даже если тут немного оплошал, – пихает кулаком одеяло, а оно всё равно не проталкивается, – то у меня ещё много положительных качеств.
– А я очень сильно тебя уважаю, как профессионала. Знаешь, когда ты начинаешь эти свои штучки про пинцеты для осколков, молотки, долота, стамески – м-м-м... Я млею. Но, – игриво вздохнув и состроив ему глазки, – это не меняет того факта, что ты абы как всунул одеяло в пододеяльник. Теперь плечам и животику будет тепло, а ножкам холодно.
Услышав меня, Ткаченко заливается смехом. Расслабляется ещё больше. И мне как-то легче. Рада, что ему нравится вот так болтать со мной ни о чём.
– Ах ты, заместитель директора по учебно-воспитательной работе, ну-ка иди сюда, ко мне! – Бросает одеяло и хватает меня.
Мы вместе падаем на кровать.
– Осторожнее! Я, между прочим, травмированный человек! Мой гипс! – хохочу, краснея и отбиваясь.
– Его давно пора снять.
– Это решит мой врач.
– Я думал, что я и есть твой врач! – Валяет меня по кровати, а я хохочу.
– Ты отказался накладывать мне гипс, так что у меня другой врач.
– А ты мне не дала сделать себе укол!
Попрекаем друг друга, смеясь и обнимаясь.
– Зачем тебе это надо было? Вот объясни мне, пожалуйста. Мне вполне могла сделать укол медсестра. Почему ты вдруг так сильно захотел сделать его собственноручно?
Он зависает надо мной, убирая волосы с лица. Трется носом о нос. Заводит, дурманит, сводит с ума.
– Я захотел с тобой всё сразу, как только вышел из перевязочной, стукнув тебя дверью. Ты стала вопить как резаная, я обернулся, увидел и будто завис.
– Представляю, чем ты занимался с медсестрой в той перевязочной.
Он заставляет меня смотреть на себя, берет моё лицо в ладони.
– В твоём понимании, Ульяша, одну половину дня я кого-то лечу, а вторую – с кем-то беспрерывно трахаюсь.
– А разве не так?
– Нет, Ульяна, не так. Мы действительно накладывали гипс. И с той медсестрой у меня ничего не было. А насчёт тебя с Шуриком ещё надо разобраться. И вообще я устал.
Скатившись с меня, падает рядом. Кладет нас обоих на бок. Меня к себе спиной, утыкаясь в ямочку на моей шее. Тянет ближе, как спрут, обнимая длинными руками, обхватывая сильными ногами.
– Спокойной ночи, Ульяна.
– Я хотела убрать со стола.
– Потом уберём. Баю-бай. Тебе нужно набраться сил.
– Шесть часов вечера, доктор Ткаченко.
– Всё равно спи, потому что, когда я высплюсь, у тебя спать уже не получится.
– Но…
– Тише, Ульяша, просто спи, и всё.
От его жарких слов у меня аж мурашки по коже. И хочется заурчать ласковой кошечкой.
– Что значит завис? – не хочу спать и упрямо спрашиваю спустя несколько мгновений тишины и ровного дыхания.
– Не мог насмотреться на тебя. И складывалось такое странное впечатление, будто уже знал до этого тысячу лет. Вот такие ощущения у меня были при первой нашей встрече. Она меня ошеломила. А уж твои юмор и сарказм...
– А что с ними?
– Они великолепны. Всё, спи.
Он притягивает меня к себе ещё плотнее, приказывая закрыть глаза. И что мне остаётся? Разве я смею ослушаться доктора? Его профессиональные рекомендации невозможно игнорировать.
Счастливая и пьяная от чувств, я засыпаю.
Глава 35
Но выспаться мне не удаётся. Открываю глаза, пытаясь определить, который сейчас час. В спальне темно. В окно заглядывает луна, звезд почти нет, фонари привычно не работают. По ощущениям час или два ночи. А ещё я абсолютно голая, хотя спать ложилась в пижаме, состоящей из майки и шортиков. В полудрёме, до конца не понимая, то ли мне это снится, то ли происходит наяву, я получаю щедрые поцелуи и обильные ласки.
Тяжёлые мужские руки, кажется, везде. Лёжа на боку чувствую, как Ткаченко, откинув в сторону волосы, страстно мусолит мою шею, гладит руками плечи, бока, проскальзывает к груди. Отбрасывает одеяло, стараясь погрузить меня негу удовольствия как можно глубже.
Тело тут же наполняется жарким желанием, я начинаю дышать чаще, выдавая себя с головой. Теперь он точно знает, что я проснулась и совсем не против.
Моя спина прижата к его груди. Поняв, что я уже не сплю, Ткаченко разворачивает моё лицо к себе и припадает к губам.
Поцелуй выходит мокрым и жарким. Мы начинаем синхронно постанывать. И, в то время как мой рот занят его губами, Ткаченко гладит мою грудь, возбуждает ещё сильнее. Соски превращаются в твёрдые камушки. В низу живота сладко тянет. Заёрзав, я не успеваю понять, что происходит. Пропускаю волнительный момент, когда Константин, нахально задрав мою правую ногу, скользит внутрь.
Доктор берёт меня, толкаясь до самого основания. Властно сжимая, не даёт даже повернуться. Несколько плавных движений, от которых я теряю способность мыслить. И только охаю и ахаю, задыхаясь.
А потом, оставив мой рот в покое и крепко зафиксировав одной рукой шею, он начинает жестко и ритмично вбиваться в уже не принадлежащее мне тело.
Постыдно открыв рот, лишь успеваю хватать всполохи удовольствия. Они обжигают кожу. Эти вспышки кайфа убивают меня. Они гонят вперёд. Они управляют моим сознанием.
Никогда не занималась сексом с мужчиной таким образом, будто от меня совсем ничего не зависит. Но именно так это делает Ткаченко. Он швыряет меня в океан страсти, заставляя тонуть и захлёбываться. Он не даёт мне даже подумать о чём-то то другом, кроме наслаждения.
Константин Леонидович переворачивает меня как ему удобно, скручивая в такой позе, что мне остаётся только стонать и сгребать в кучу простыни. Принимать, принимать, принимать… Изголовье кровати совсем не благопристойно бьётся о стенку моей спальни, наверняка пугая пошлыми намёками соседей. А я кричу в полный голос, потому что доктор Ткаченко умеет что-то такое, чего не умел ни один из моих мужчин. Он буквально забрасывает меня на седьмое небо, и, задрожав всем телом, я превращаюсь в тряпичную куклу, глупо улыбающуюся и кивающую головой по воле хозяина.
Но мой обладатель не даёт мне даже дёрнуться, увеличивает скорость до бешеного темпа и, жёстко зафиксировав бёдра, доводит себя до мощного финала. Я всё ещё дрожу. Но не узнаю своё тело, всё так странно и необычно. Мне как будто не хватило, хотя точно было. Это подозрительное ощущение ползает под кожей, и я не понимаю, откуда оно появилось. Оно скребётся когтями и требует ещё…
Липкие, вспотевшие и обалдевшие после оргазма, мы находим рты друг друга.
– Офигеть, как с тобой легко и вкусно! – хрипит доктор мне в губы, жадно целует и зачем-то опускает руку вниз, протискиваясь между нами. Облизывает языком лицо и виски. Пошло собирая пот, царапая мои щёки своей грубой щетиной.
– Ты можешь ещё.
– Что? В смысле?! – не понимаю, о чём он.
Я уже проскочила пик удовольствия. Но потом, когда помогала ему, сжимая как можно крепче, словно пересела на поезд в обратную сторону. И, как только доктор касается меня пальцами, иступление переходит в сладость. Всё накатывает по новой. Удивительно, что Костя это почувствовал.
– Ну же, солнце, давай!
Он целует меня, облизывает, сосёт, неистово ласкает и крутит, теребит и врывается, и это должно быть уже чересчур. Но всё только нарастает. Оказывается, во мне столько нерастраченной страсти, что я действительно очень быстро скручиваюсь в новом приступе экстаза. Прихожу в состояние одури.
Смотрю на него, продолжая вкушать блаженство. Мне нравятся его мускулистые руки, его мокрое, рельефное тело, его горящие похотью глаза, его ненасытность и какой-то недюжинный, чёрт его дери, во всех вопросах профессионализм. Как будто он знает, на какие кнопки жать, чтобы глупая завуч музыкальной школы снова взорвалась как праздничные фейерверки. И всё по новой: и дуга в пояснице, и искусанные губы, и громкие стоны к ужасу соседей.
– Ух ты, – разглядывает, не скрывая жадного восторга, – какой отзывчивый мне достался заместитель директора. Ты так легко откликаешься на мои ласки. Пойду найду попить, нам нобходимо восстановить водный баланс. А ты лежи, отдыхай. – Встаёт, вижу очертания его высокой крепкой фигуры. – Немного отдышись, и мы продолжим.
Глава 36
– Телефон. – Выбираюсь из-под одеяла.
– Мой или твой?
– Твой.
Он продолжает меня трогать, а я не могу больше обниматься, ласкаться, целоваться, у меня уже всё онемело. Но от ситуации в целом ужасно смешно.
– Разумовский, судя по мелодии звонка, такой у меня стоит на него.
Потянувшись, абсолютно голый Константин Леонидович ставит ноги на пол.
– Ну и что этому старому пню не спится? У него же есть его сачки, прикормка, мыло, червячки. Не даёт отдохнуть. Поспать. Если он уже не помнит, как его жену зовут, то у меня пока ещё другие интересы.
Слушаю доктора и параллельно ищу свой телефон, нашариваю на полу и, разблокировав экран, смеюсь ещё громче.
– Костя! – зову его, угорая.
– Да, Ульяш, что случилось?
Кручу мобильный и не верю. При этом его собственный телефон продолжает орать на всю квартиру.
– Уже сутки прошли, как ты ко мне пришёл.
– Да ну?!
– Посмотри на дату.
– Вот это мы дали, госпожа заместитель директора! – Встаёт и, почесав верхнюю часть голой ягодицы, начинает бродить по квартире. – Вот почему так жрать охота. Вот это да! Я даже не заметил. Мы то просыпались, то засыпали, то... сама понимаешь. – Поворачивается ко мне. – Хватит ржать, Ульяна Сергеевна, это всё ты со своими заманчивыми выпуклостями и впуклостями. Капец. Такого со мной ещё не было. Как я мог столько часов подряд удовлетворять тебя?
Пожимаю плечами, а он перетряхивает одежду, поднимая с пола штаны и рубашку.
– Да где мой телефон, ё-моё? Разумовский там уже небось уработался. Бедный мужик.
– Кто-то работает, а кто-то дырку протёр на моих простынях, – набрасываю халатик и шаловливо смотрю на него искоса.
Не могу. Это так смешно, что мы забылись и оба не заметили, как прошло столько времени.
С халатом идея так себе, потому что если здоровую руку засунуть получается довольно элегантно, то руку с гипсом приходится несуразно пропихивать в рукав.
Плюнув на телефон, Ткаченко идёт ко мне и, заигрывающе глядя в глаза, помогает одеться. Поправляет халат на груди. Не преминув как следует облапать. Словно примагниченные, мы тянемся друг к другу и, забыв, о чём разговаривали, начинаем целоваться.
– Ты не завуч, – делает перерыв, на глубокий вдох, – Ульяна Сергеевна. Ты ведьма.
– Вот это комплимент, – ошарашенно смеюсь.
– Да-да, ты красивая, умная и скрутила меня по самое не балуй. Теперь я знаю, почему в средневековье вас жгли на кострах пачками. Это же невозможно. Мои медицинские мозги вообще не работают.
И снова обмен улыбками и долгий взгляд глаза в глаза.
– Твой телефон на кухне, доктор Ткаченко.
Деловито иду к плите, пытаюсь придумать, чем его накормить, а сама тихонько подсматриваю за тем, как он разговаривает по телефону. Ему идёт даже это.
Сердце млеет, тело млеет. Всё млеет. Хлеб не режется, яйцо не жарится, даже батон застрял в тостере. Ужас, сейчас доктор решит, что я полнейшая неумёха.
– Это у нас ужин, завтрак или обед? – Поговорив по телефону, возвращается ко мне доктор.
– Думаю, всё сразу. Вообще я умею готовить, просто одной рукой не очень удобно.
Почему я опять смеюсь? Костя меня обнимает, а я смотрю на почерневшее яйцо и хохочу без остановки.
– Завуч смешинку проглотил. – Снова эти запретные поцелуи в шею, от которых я ничего не соображаю. – Завтра утром выйду на работу. Вроде бы соседнее здание собираются переоборудовать под больницу, пока наше будут восстанавливать. Люди продолжают болеть, ломать руки и ноги. Их надо лечить. Так что труба зовёт..
– Это точно. – Отвлекаюсь на доктора и его ласки и в какой-то момент касаюсь сковороды там, где нет ручки.
Обжигаюсь. Вскрикиваю.
– Здравствуйте, приехали. Ты уже прямо не отходя от кассы травмируешься. Пантенол есть? – Дует на мой пальчик.
Указываю на полку, где аптечка. Получаю нагоняй за то, что половина лекарств просрочены и нет всего того, что необходимо иметь для первой помощи.
– Садись, я сам всё сделаю.
Послушно забираюсь на табуретку. А Костя, натянув боксеры, приступает к готовке. Любуюсь им и улыбаюсь как дурочка.
Потому что прямо сейчас я открываю ещё один талант доктора Ткаченко. Хорошо, что сутки назад я оставила курицу оттаивать в холодильнике. И теперь Ткаченко, порывшись в его недрах, тщательно промывает под холодной проточной водой бледную птичку, а затем, опять же крайне профессионально, подсушивает её бумажным полотенцем. Дальше разогревает подходящую сковороду. В хорошо подогретое растительное масло закладывает порционные кусочки. И, включив нечто итальянское и крайне мелодичное на своём телефоне, доктор готовит и пританцовывает.
А я наблюдаю за ним и не могу даже шелохнуться. Он жарит мясо на сильном огне в раскаленном масле буквально по паре тройке минут с каждой стороны, при этом играючи переворачивает кусочки.
Дальше делает средний огонь, прикрывает сковороду крышкой и снова идёт к холодильнику. Достаёт оттуда овощи. Режет помидоры и огурцы. Интересуется солью и перцем. А я, открыв рот, продолжаю им любоваться.
Чувствую, как учащается пульс. Очень-очень сильно обостряется восприятие, не могу отвернуться. Внутри появляется необъяснимая энергичность, хочется танцевать рядом с ним, и весь мир неожиданно видится исключительно в положительном ключе.
Становится плевать на Майку, на Шурика, на работу и всё остальное. Какая разница, что там с ними, если такой мужчина передвигается по моей кухне и готовит для нас двоих еду? У нас всё было уже несколько раз подряд, а он никуда не исчез. Он всё ещё тут, рядом со мной.
Сейчас даже корявый, полузасохший фикус на подоконнике кажется вечнозелёной декоративной пальмой. Я как будто вижу жизнь ярче, привлекательней, ощущаю себя частицей мироздания.
А доктор Ткаченко делает маленький огонь, добавляя очищенный и измельчённый чеснок. На кухне, нагоняя аппетит, стоит сладковато-пикантный аромат. Доктор позволяет чесноку отдать его по полной, а затем объявляет, что жареная курица на сковороде готова.
– Приятного аппетита, красавица! – Ставит прямо передо мной полную тарелку, подает вилку и нож.
– Спасибо, выглядит очень заманчиво. Есть ли что-то, чего доктор Ткаченко не умеет? – улыбаюсь и, откусив кусочек, с наслаждением смакую его на языке.
– Стихи у меня получаются так себе. Сколько ни сочинял, всё какая-то ересь выходила.
И снова не могу не засмеяться. Подавившись, кашляю. Ткаченко хлопает меня по спине.
– Могу я остаться у тебя до утра?
Наши взгляды снова пересекаются. Я счастлива. Он не хочет уходить.
– Оставайся, конечно.
– Утром пораньше выеду и заскочу домой переодеться.
– Хорошо. Подбросишь меня в поликлинику?
Кивнув, доктор Ткаченко жуёт. Я делаю то же самое, а внутри просто нескончаемая радость. Улыбаюсь как идиотка, не могу скрыть бурлящий восторг. Будто в детство вернулась, когда каталась на каруселях с пони и зайцами!
Глава 37
– Это что такое? – смотрит мне на ноги следующим утром мой личный доктор.
– А что? – пугаюсь.
Вроде бы самый лучший наряд надела и любимые туфли. И точно знаю, что мне идёт это хлопковое приталенное платье цвета беж. Оно красиво облегает фигуру, подчеркивая достоинства. А доктор Ткаченко так хмурится, будто я мешок холщовый с дырками натянула.
– Туфли.
– Ну да. Мои любимые бежевые лодочки. – Собираю одной рукой подол, прижимая его к себе, чуть нагнувшись, растерянно смотрю вниз.
– Ты сейчас прям очень сильно задела мои травматологические чувства. Разреши. – Подходит ко мне доктор и, наклонившись, аккуратно берёт мою ногу за щиколотку, снимает туфлю и бросает её в угол, затем то же самое проделывает со второй ногой.
Охаю. А доктор ведёт меня обратно в зал.
– Я думал, что этот вопрос давно решён. И мы к нему больше не возвращаемся. Вот. – Порывшись на дне моего шкафа-купе, находит похожего цвета балетки на низком ходу.
Обувает меня, параллельно делая массаж стоп. Это невероятно приятно, и я плыву... Уже начинаю задумываться о том, чтобы притормозить с выходом из дома. С Ткаченко так всегда: чем больше секса, тем сильнее его хочется.
– Я не могу пойти в балетках. Я так совсем низенькая.
– У тебя очень красивые ноги, Ульяша, можно сказать, идеальные.
Он сидит передо мной на корточках, гладит икры, целует коленки. Проникновенно смотрит снизу вверх.
– И я не хочу увидеть на них натоптыши и деформацию пальцев стоп. А ещё при ношении каблуков страдают колени. Мне это прям как ножом по медицинскому сердцу, понимаешь?
Ничего я не понимаю. Когда он меня трогает и так ласково со мной обращается, всё плывет и мозг ни капли не соображает. И раз доктор просит, я послушно надеваю «тапки» на сплошной подмётке.
– Умница моя, а ведь есть ещё артриты, артрозы и отёчность. Ну зачем нам отёчность? – Эротично ползёт ладонями по моим ногам вверх, забираясь под юбку.
Припадаю к стене спиной. Прибалдев, забываю, куда шла. Вроде бы было утро, и, кажется, мы собирались на выход. Он – ехать на работу, а я – в поликлинику. Но мне уже ничего не надо. Душа горит, и, очевидно, я испытываю очень пылкую влюбленность.
Но доктор вытаскивает руки из-под моей юбки и, улыбнувшись, целует меня, глупую и пьяную, в губы.
– Пошли, Ульяш, а то опоздаем. Ещё много дел.
Как я куда-то пойду, когда ноги не слушаются? Но он помогает. Закрывает дверь ключом и берёт меня за руку. Усаживает в машину, пристёгивает ремнём, параллельно целуя в губы. Мой сосед выгуливает собаку и, увидев наши с доктором пылкие отношения, едва не врезается в столб.
Это смешно и стыдно. Но я нашла своего доктора, и неважно, что подумают соседи, у меня просто горит внутри. И я не могу взять себя в руки. Ткаченко подмигивает и заводит мотор автомобиля.
А я, засмущавшись, отворачиваюсь к окну. Смотрю на соседа, на собаку – и тут меня осеняет!
– Костя?!
– Да, Ульяш. – Выкручивает руль, направляясь к поликлинике.
– А как же твой пёс? Он же один так долго. Всё то время, что ты был у меня дома, твоя собака была одна в квартире?
Доктор молчит, поворачивается, смотрит на меня, мрачнеет, потом снова переводит взгляд на дорогу, затем съезжает с трассы и тормозит на обочине.
Это что значит? Меня пугает этот манёвр. Нехорошее предчувствие.
– Ульяш, солнце. Сейчас будет трудно, но мы должны это пережить. Графа выгуливает, кормит и досматривает моя подруга. Ну собачница. Ты видела её в парке.
Мне это не нравится. Мне всё не нравится. Меня коробит это сочетание «моя подруга». Что значит «его»? Никакая другая женщина не должна звучать так рядом с ним. Никакая другая не имеет права так словосочетаться рядом с ним. Сейчас я такая дикая собственница, что аж в глазах темно. Боже, я не смогу это выдержать. Я всегда была ревнивой, но с Ткаченко… С ним это достигло такого максимума, что закладывает уши, а планета останавливается. Я готова убивать.
– Ты же был у меня. Как она могла?! – Голос в миг садится и хрипит. – Вы что, живёте вместе?
– Дыши. – Он резко отстёгивает ремень и берёт моё лицо в свои ладони, гладит пальцами, смотрит в глаза не отрываясь. – Сейчас главное – не ссориться по глупости. Ты меня слышишь, Ульяна Сергеевна? Мы не должны переругаться!
Меня начинает потряхивать. Очень сильно крыть!
– Мы не живём вместе. У нас с ней свободные отношения, и у неё есть ключи от моей квартиры. Когда надо, когда я на дежурстве, когда я с женщиной, она выгуливает Графа.
– Господи, господи, господи! – Пытаюсь высвободится, отбиться, вырваться, убежать.
Мне бы ударить его чем-нибудь. Накрывает так сильно, что аж тошнит.
– Не пущу! Дыши, Ульяна! – Хватает меня и жмёт к себе, гладит, обнимает.
Мокро и страстно целует куда-то в щёку и ухо.
– Я не буду это терпеть! Слышишь меня? Костя! Я не могу! Другую ищи! Не могу я так! Я не буду делиться!
– Знаю. Дыши! Сейчас отпустит.
Такое ощущение, что на меня упала огромная плита. Давит на голову и грудь. Я пытаюсь вывернуться, но он не размыкает рук.
– Я сказал тебе правду, Ульяна, чтобы ты не придумывала лишнего. Чтобы ты знала меня. Но это не значит, что так продолжится.
– Не могу делиться, – тупо повторяю. – Если ты так привык, то нам не по пути.
Доктор смеётся. У меня же кружится голова, как будто упало давление.
Мне плохо.
– Ты уже бросаешь меня, завуч с Доски почёта? Я заберу у неё ключи, если хочешь. Я поговорю с ней. Но я доктор, ты меня тоже пойми. Мне нужен был кто-то, кто сможет выгулять мою собаку, пока я на смене.
– И кто-то готовый для секса в любую минуту.
– И это тоже. – Опять правда.
Такое ощущение, что он усыпил меня и вскрыл черепную коробку! Конечно, мне больно! Я хочу позвонить маме. Как в детстве. Хочу поплакаться, спрятаться, забраться под стол.
Но доктор не отпускает.
– Я скажу ей, что всё кончено и между нами ничего больше не будет. Что теперь у меня есть ты. Хорошо?
Киваю.
– Дыши, солнце.
Опять киваю.
– Я могу ехать?
Я не знаю. Смотрю в его лицо. Боже, я поехала, как Майка. Надо успокоиться. Надо угомониться. Он говорит дышать, и надо дышать.
А доктор, выбрав момент, целует меня в губы. Он ловит их своими, и какое-то время я не отвечаю, но потом расслабляюсь. Пока наш поцелуй не превращается в монотонную, равномерную, взаимную ласку.
Ткаченко медленно отпускает меня.
– Молодец. Сейчас мы заедем в полицию и подадим заявление на твою подругу, не думай, что я спущу ей эту хрень по отношению к тебе, потом в поликлинику, я поеду переодеваться и на работу, вечером сразу вернусь к тебе.
Я сажусь ровно.
– Всё хорошо, Ульяш?
– Да, – выдавливаю, пытаясь успокоиться.
– Отлично, тогда я завожу мотор.
Глава 38
В полиции в основном говорит он, а я в растерянности. Я, взрослая женщина на должности, которая всегда считала себя адекватной, умной и самодостаточной, так запуталась в том, что происходит, что и двух слов связать не могу.
У меня таких отношений никогда не было. Всегда спокойно, равномерно, плавно. А сейчас я ничего не соображаю. Кто бы спас меня от доктора?
Было очень хорошо, потом вдруг плохо, а дальше что? Я боюсь.
– Всё нормально? – спрашивает Ткаченко и снова усаживает меня в машину.
Сколько ещё подобных сюрпризов ждёт меня впереди? Как я буду жить? Работать? Спать, думая, что к нему на приём придет кто-то моложе, красивее, сексуальнее меня?
Я понравилась ему своей гордостью, независимостью, дерзостью, а после проведённых вместе суток я просто растаяла, как лёд в кипятке.
Но оказалось, что и мне Ткаченко не по зубам.
– Всё отлично. В порядке.
Он снова за рулём, но смотрит на меня искоса. И я поглядываю на него тайком.
Как так вышло, что его прикосновения просто расплавили мой металл? И всё. Я умудрилась раствориться в нём. И потерять голову окончательно.
Я боюсь быть с ним, а ещё сильнее боюсь остаться без него.
– Я бы с тобой пошёл. Но по времени совсем не успеваю.
– Всё в порядке. Я отлично, – говорю то же самое, только наоборот, выскальзываю из машины и иду в сторону поликлиники.
Доктор догоняет меня у пластиковой двери, в которую то и дело вползают старенькие бабушки.
– Ты меня не поцеловала. – Разворачивает к себе, касается губами лба, кладёт подбородок на мою макушку и обнимает двумя руками, прижимая к груди. – Просто ушла, и всё.
Это хорошо, что он чувствует, как история с собачницей меня перепугала. Поэтому и не даёт уйти. Чуть отводит в сторону, так, чтобы не стоять в проходе.
– Не о таком принце ты мечтала, да, Ульяна?
– Я никогда не мечтала о принце. Я хотела победить в ежегодном Всероссийском конкурсе учителей, который проводится Министерством просвещения. А ты сбил меня с панталыку.
Смеюсь, правда, грустно, и он тоже улыбается, но не так, как обычно.
– Как мне доказать, что у меня к тебе всё серьёзно?
Запрокидываю голову, смотрю ему в глаза.
– Это правда, что ты изменил жене в ваш с ней медовый месяц?
И тут всё становится ещё хуже, чем было. Доктор меняется в лице. Не то чтобы он пугается. Но мой вопрос вводит его в ступор. Как электрошок.
Мне плохо. Уже и не надо отвечать. И так всё понятно.
– Какое это имеет отношение к нам с тобой, Ульяна?
Зажмуриваюсь, как от физической боли.
– У всех есть прошлое, Ульяна, я не могу изменить того, что было.
– Почему?
Доктор вздыхает.
– Она очень сильно ревновала меня, без повода устраивала истерики, швыряла предметы, дралась. А я был гораздо моложе, совершил глупость. Не спорю. Теперь понимаю, что не любил. И в тот момент решил сделать так, чтобы обвинения не были голословными. Видишь это? – Он расстегивает ворот рубашки, демонстрируя небольшой шрам на плече. – Поступок идиотский, грязный, не спорю, мы просто не смогли найти общий язык и наломали дров. Оба.
– Ты сводишь с ума всех женщин, попадающих в радиус твоего поражения, Ткаченко.
Он неровно дышит.
– Ульяна. С тех пор я стал старше и мудрее, да и ты вряд ли кинешься на меня с ножом.
Молча смотрим друг на друга.
– Я тебя не потяну, доктор Ткаченко, – печально смеюсь. – Тебе нужна взбалмошная молоденькая медсестра, которая будет визжать и прыгать, как только ты появишься на пороге. Вы с ней будете ходить на концерты, слушать рок-музыку и трахаться на пляже.
У него снова звонит телефон. Поморщившись и не сводя с меня взгляда, он выуживает мобильный из кармана.
– Разумовский, твою мать. Мне надо на работу. – Снова смотрит на часы, но не отпускает меня, опять тянет к себе, заглядывает в глаза. – Что-то мне подсказывает, что кое-кому очень даже понравится трахаться на пляже, несмотря на то, что она совсем не медсестра.
Несколько секунд он думает, затем загребает меня локтем за шею и таким образом обнимает. Не даёт выпутаться, перезванивая коллеге.
– Да. Я буду через час. Да. Не ори ты так, господи. Отработаю. Просто ситуация сложилась таким образом, что я опоздаю.
– Что ты делаешь? Иди на работу.
– Что я делаю, Ульяна? Пытаюсь не упустить своё счастье.
Он поднимается со мной на нужный этаж поликлиники, сидит в очереди, затем заходит в кабинет. Они с моим участковым травматологом знают друг друга, и его оставляют на приёме.
Наконец-то мне снимают гипс. Непривычно видеть свою руку свободной. Кажется, всё хорошо.
– Отвези меня домой, пожалуйста, – прошу доктора, пройдя физиопроцедуры.
Но он не слушается.
– Нет, мы едем ко мне. Хочу тебя кое с кем познакомить.
– Странный ты человек, доктор, у тебя уже была одна бешено-ревнивая баба, а ты зачем-то нашёл себе ещё одну.
– Я учёл ошибки прошлого и не наступлю на те же самые грабли ещё раз.
Почему-то соглашаюсь, наверное, потому, что, несмотря на все сомнения, хочу быть с ним. Мне дико нравятся его прикосновения, вкус его губ, цвет глаз и запах: мужской и терпкий.
Но не это главное. Дом, в котором живет доктор Ткаченко, оказывается по другую сторону от парка. Совсем недалеко от моего.
И тут меня ждёт персональный ад. Оказывается, собачница обитает на первом этаже в его подъезде. И он знакомит нас, представляя меня своей девушкой. Забирает у неё ключи и вручает мне. Девица не особо довольна, смотрит на меня со злостью и завистью, но доктору всё равно. И, пока он переодевается, мы с Графом ищем общий язык. Собака настроена доброжелательно, бегает вокруг меня, а я осматриваюсь, изучая типично холостяцкую берлогу доктора. Сразу видно, что здесь не живёт женщина.
После того, как он собирает всё необходимое, мы выходим на улицу. Собака с нами.
– Поздравляю, Ульяна Сергеевна, теперь ты будешь гулять с Графом во время моих внеурочных затяжных смен.
Охаю. К этому жизнь меня не готовила.
– От тебя одни неприятности, доктор. И это мы ещё тест ДНК не сделали на твоё внебрачное отцовство.
– Оптимально гулять с Графом два-три раза в день, – с улыбкой игнорирует Ткаченко мой выпад. – Но просто так гулять с собакой на поводке недостаточно. Прогулку должны дополнять активные физические упражнения. Хотя об этом я тебе чуть позже подробно расскажу и даже распишу. А ещё его надо кормить. Ты возвращаешься раньше и графику тебя стабильный, так что теперь это на твоей совести.
