Текст книги "Мой личный доктор"
Автор книги: Надежда Мельникова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц)
– И тогда вы будете со мной? – привычным жестом поправляет очки и смотрит как на восьмое чудо света.
– А как же?! Аккурат до вашего дома, пока не положу на бочок и в люлю. Я не могу вас бросить, вы же покалечитесь. За руль транспортного средства вам точно нельзя. А я, как завуч, отвечаю за свой педагогический коллектив в полной мере.
«Значит, вы всё-таки с Шуриком, предпочли его помощь», – вспоминаю слова доктора. Ну вот что он так смотрит? Так жёстко, даже с моей близорукостью заметно. Гордый взгляд убивает меня, с каждой минутой леденит, как мороз…
К нему в машину забирается Майка. Сама открывает дверь и залезает на переднее сиденье. Он не обращает внимания и уверенно идёт к нам.
– У вас всё в порядке, Ульяна Сергеевна? Мне показалось, что он, – надменно кивает в сторону Шурика, – пьяный.
– Да, я такой. А тебе-то что надо, мерзкий докторишка?
Не могу сдержать смеха. Хотя ситуация, конечно, ужасная.
– Мне не отдают паспорт.
– Пойдёмте, Ульяна Сергеевна, разберёмся.
Он соображает за секунду. Доктор обходит меня, идёт к дверям больницы, к регистратуре. И по блату за минуту получает документ. Я набираю воздуха, чтобы поблагодарить его, но он не возвращается на улицу, где остался поддатый Шурик. Подхватив ключи, он быстро шагает в свой кабинет. К нему вяжутся какие-то пациенты, он сообщает, что не работает.
– Стойте! Вы куда? Зачем?
– Забыл кое-что отметить в карте. Наталья Викторовна моя пациентка.
Карту давно забрали обратно в регистратуру, чего он там забыл? Спешу за ним. Мне ведь нужен паспорт.
Влетаю в кабинет, он отходит в сторону, пропуская. Затем быстро закрывает нас обоих изнутри. И я попадаю в сети, как безмозглая бабочка, летящая на яркий свет.
Потому что доктор тут же сжимает меня в объятиях. Подталкивает к стене. А я даже сопротивляться не могу: одна рука в гипсе, у другой только два пальца рабочие. От желания, страсти, ревности и душевных терзаний вообще ничего не могу. Даже вскрикнуть. Как не хотеть того, кого очень хочешь?
Доктор совсем не стесняется, находит губы, впивается в рот жарким поцелуем и давит всем телом к стене. Трогает попу, натирая, лаская, пытаясь снять с меня штаны.
– Ненавижу этого твоего Шурика. Жалкого!
Его руки то сзади, то спереди, то грудь мнут, то попу сжимают. Я за ним не успеваю. Наша взаимная страсть душит меня, делая покорной, на всё согласной дурочкой.
– Трахну тебя прямо на столе, рабочем, там, где лекарства выписываю. Так что твоему Шурику и не снилось, потом сзади, на кушетке, где осматривал. Ты меня мозгов лишаешь! – Хватает ртом воздух и целует, целует, целует. – Отталкиваешь, посылаешь. Я злиться на тебя стараюсь, но в итоге хочу ещё сильнее. А этот чмошник… На фиг он тебе сдался?
Все видели, что мы сюда пошли. Там мама, Прохор, пьяный Николай и чокнутая Майка. И целая больница пациентов.
Он целует меня, кусает, мучит, я пытаюсь его оттолкнуть, но задыхаюсь от наслаждения. Так хорошо, что аж страшно. Его руки везде, он как спрут. Он меня стискивает, лишая воздуха.
А дальше стук! Резкий!
– Константин Леонидович, нам инструменты нужны. У Разумовского весь набор ушёл. А у вас щипцы и расширители в шкафчике ещё были. Смена закончилась. А Разумовский принял сверх меры.
Позор! Они все всё понимают, но меня в этом пьяном, страстном, безумном бреду волнует другое:
– У вас с собачницей что? – задыхаюсь, отодвигаюсь и задаю вопрос, чтобы остыть и убедиться в своей правоте.
– Не понял? – Тянет к себе, трогает между ног, водит рукой по ткани.
– С той бабой в парке. С собакой. Это девушка ваша, доктор Ткаченко? Возлюбленная?
– Да прям возлюбленная. – Продолжая гладить, жарит языком по шее. – Было пару раз, да и всё.
«Было пару раз». Смотрю на него бешеными глазами. Вроде красивый свободный мужик и никому ничего не должен. И я не имею права что-то предъявлять. А меня всё равно отрезвляет.
А ещё в скважине поворачивается ключ. Подхватываю брошенный на пол паспорт. И бегу.
– Мы подумали, плохо вам, доктор, – дружно смеются медсёстры.
Точно, именно так они и подумали.
Глава 22
На улице понимаю, насколько сильно я устала. Подбираю с асфальта брошенный букет, двумя пальцами приподнимаю сидящего на бордюре Шурика.
– Отпустил вас ваш злой волк?
– Помогите мне ваш велосипед прикрепить к велопарковке, я смотрю, у вас тут и замок есть. Паспорт у меня, – бью себя гипсом по карману.
Пока мы с пьяным Шуриком пристёгиваем велосипед и несколько раз роняем то ключи, то замок, то само транспортное средство, из больницы как ни в чем не бывало выходит Ткаченко.
Только лицо каменное. Без какой-либо весёлости и страсти. Пытаюсь уговорить Шурика оставить велосипед. Оркестровик очень переживает, что его украдут. Как бы между прочим поднимаю глаза на доктора, он садится в машину. На душе гадко. И от этого «было пару раз» должно было отрезать под корень. Но быстрый взгляд снова и снова находит его. Интересно: куда он везёт мою подругу? Хотя нет, совсем не интересно, вот только сердце стучит, как молот, и даже немного тошно, что развернулось всё это странно и дико.
Мы с Николаем, практически обнявшись, топаем по пешеходному переходу через дорогу. Машина доктора трогается, едет прямо на нас. Наш же Тянитолкай явно нацелен не на скорость передвижения, а скорее на результат: добраться бы уже до такси, а потом и домой, без дополнительных потерь. Достаточно уже того, что Шурик из помощника неожиданно превратился в балласт. Одним словом, быстро не получается. А доктор явно не планирует останавливаться. Тормозит в последний момент практически у самых моих ног.
Ну давай, сделай мне ещё одну травму.
Повернувшись, встречаюсь с ним глазами. О его мрачный взгляд сквозь лобовое стекло можно порезаться. Доктор Зло давит на клаксон.
Прошу Шурика поторопиться, а у самой аж всё горит внутри. Да уж, не умеет наш добрый доктор принимать отказы.
Как только мы покидаем зебру, Ткаченко давит по газам, и машина резко срывается с места. Спину обдаёт сквозняком. Становится совсем грустно.
На этот раз вперёд я усаживаю Шурика.
Сама сажусь с мамой и просто отдаю ей паспорт. Отворачиваюсь к окну.
– Что случилось, доченька? – Мама чувствует моё настроение.
На коленях ободранный букет оркестровика, а в душе полный бардак. Смотрю, как мимо летят дома и фонарные столбы, и сама не понимаю, что случилось.
– Взаимное недопонимание, мама, случилось.
– Интересно, куда он Майку повёз. Неужели добилась своего?
– Мама, я тебя умоляю – молчи.
– Ладно.
Прохор качает головой, а Шурика неожиданно тянет на философию:
– Я, Ульяна Сергеевна, отца никогда не знал. Моя мама говорила: есть такие мужчины, что как тигры в клетке, к ним за решётку лучше не заходить. А то плакать придётся. Вот ваш докторишка – он такой. Ну его к чёрту.
Ничего не отвечаю, продолжаю смотреть в окно. Было так весело, а стало вдруг тихо и грустно.
В следующий понедельник я иду на работу. Мне не сняли гипс, но если надо что-то писать, мне помогает наша секретарша Женечка. Ну не могу я больше дома, просто не хочу. Устала в четырёх стенах.
Прокручивая пальцем колесико мышки, смотрю планирование работы дополнительных кружков, факультативов и курсов в школе. Майку я в свой первый рабочий день ещё не видела. Она мне не звонила, и я ей тоже. Знаю только, что, судя по табелю, она на работе.
Я так и не спросила, куда они тогда поехали. Обычно мы списываемся несколько раз за день, а сейчас полная тишина. Ни я, ни она не хотим говорить о нём. Протрезвевший Шурик столько раз извинился, что очень сильно надоел. Но в этом он весь. Такой милый и жутко навязчивый. Впрочем, мысли снова возвращаются к травматологии.
Иногда я думаю о том, что доктор переспал с моей подругой мне назло, и тело прошибает холодным потом. Затем я начинаю себя ругать, объясняя самой себе, что вообще-то он может спать с кем угодно. И это мои проблемы, что я на этом зациклилась. И я его вообще на дух не переношу. Так и кукую я в кабинете целый день, особенно никуда не высовываясь.
В конце рабочего дня сижу за монитором, набираю одним пальчиком текст, заполняю таблицу, разрабатывая план открытого урока.
И не сразу понимаю, что в дверь кабинета стучат. Люди – это замечательно, а то в какой-то момент мне стало казаться, что по мне здесь вообще никто не скучал.
Привстаю, думая, что это кто-то из учителей. На мне чёрная узкая юбка, белая блузка и каблуки. Неудобно, опасно и грозит новыми травмами, но я люблю выглядеть именно как завуч, а не как завхоз или работник какой-то другой сферы.
Обхожу стол, присаживаюсь на краешек и широко улыбаюсь, прошу войти.
Улыбка резко сползает с лица. Ждала кого-то из девочек, надеялась выпить чая с конфетами.
– У вас тут пропускная система, Ульяна Сергеевна, не хуже, чем на режимном объекте, тётка на вахте всё с моего паспорта списала.
В горле мигом пересыхает. Особенно когда наши глаза встречаются.
Трижды меняю позу, а он осматривает меня с ног до головы. Жалею, что блузка и юбка красиво подчеркивают все мои достоинства.
– Это школа, вдруг у вас дурные намерения. – Обхожу стол, возвращаюсь на место, хотя пульс частит как ненормальный. – Чем обязана?
– Я же просил вас не носить такие каблуки.
– Вы за этим через полгорода ехали? Поругать меня за каблуки? Откуда вы знаете, что я на работе?
На последний вопрос он не отвечает.
– Нет, я приехал к Майе. Она не поднимает трубку. А я никого в этой школе больше не знаю. У вахтёрши расписания учителей не оказалось, только классов, поэтому я заглянул к завучу.
Он приехал к ней, к моей подруге, они сошлись на почве общего сына. Доктор просто не нашёл нужный кабинет. Он, наверное, и с Костей уже познакомился. А тест ДНК можно сделать и на выходных. В платной клинике его делают дней шесть или семь. Да-да, я погуглила! У них неделя.
Меня пробивает мышечной слабостью. Хоть и сажусь на своё место, чтобы взять нужный лист бумаги, но не могу справиться с дрожанием рук. Даже сидя ощущаю болезненность в икроножных мышцах, чувствую жжение кожи. Да чтоб меня. Слабачка. Сама же его оттолкнула.
– Она в кабинете три десять.
– Спасибо.
– Пожалуйста, но на уроке нельзя. Подождите в холле.
– Как ваша рука? Не беспокоит?
Не твоё дело! Зачем-то встаю. Перекладываю бумаги стоя.
– Спасибо уже лучше. Скоро снимут гипс.
– После того как снимут, вам показаны пассивные упражнения, разминка пальцев, плеча. Недели через три после снятия гипса можно приступать к тренировкам с утяжелителями. Вообще, у вас хороший специалист по месту жительства, он назначит физиотерапию. Обязательно пройдите её.
Стараюсь спрятать все эмоции. В сотый раз перекладываю бумажки и ручки с карандашами. Несколько раз подряд. Поднимаю взгляд. Ткаченко смотрит в упор, глаза в глаза.
– Хорошо, подождите в холле, Константин Леонидович.
– Как скажете.
– Будьте любезны.
Когда он выходит из кабинета, я тут же падаю в своё кресло, задохнувшись. В то же время злюсь и, не сдержавшись, скидываю часть того, что лежит на столе, на пол.
Глава 23
– С вами всё в порядке, Ульяна Сергеевна? – Услышав грохот, доктор тут же возвращается обратно в мой кабинет.
– Да.
– Я подумал, что вы упали на этих своих ходулях.
– Я не упала, – встаю из-за стола, смотрю на него и задыхаюсь, как будто мои лёгкие уменьшились в размере. – Просто неудачно навела порядок.
Обхожу своё рабочее место, присаживаюсь на корточки, глядя ему в глаза. Наклоняться с гипсом неудобно, а так юбка до треска ткани обтягивает зад. Доктор не может этого не заметить. Он, не скрываясь, следит за каждым моим движением.
Подходит ближе. Присаживается рядом. Тянется за рассыпавшимися бумагами. Случайно касаемся пальцами. Нас обоих бьёт током, он улыбается.
Дышу ещё чаще. Поза неудобная: голова не соображает и зад перевешивает. Плюхаюсь на пол. Вот это позор. Меня пробирает смех. Неловко барахтаюсь. А «этот», нет чтобы, смутившись, удалиться, как сделал бы джентльмен, распускает руки и, обняв меня, поднимает. Смотрит изучающе и чересчур пристально, отчего по коже начинают бегать приятные мурашки. Тело уже на всё согласно и даже в кабинете завуча, если надо. Доктор смеётся. Воздух между нами становится совсем плотным.
«Нет, я приехал к Майе», – вспоминаются его слова.
Воображение подкидывает миллион вариантов их встречи. Ревность ядовитой змеёй затягивается в петлю на шее. И я, несмотря на то что плавлюсь и едва ли не теряю сознание от волнения рядом с ним, выпрямляюсь и поправляю двумя пальцами одежду. Отступаю.
– Так, – с серьёзным лицом смотрю на настенные часы, а у самой аж венка дёргается на шее. – До звонка ещё есть время. Посидите в холле, доктор Ткаченко. Я попрошу секретаря, чтобы предупредила Майю о вашем прих…
– Да, что с вами не так, Ульяна Сергеевна? – Всплеснув руками, доктор без приглашения плюхается на маленький диван в углу моего кабинета.
– В смысле? – Делаю особенно суровое выражение, сажусь на рабочее место.
– Да вас же трясёт аж, когда я к вам прикасаюсь. Я такую реакцию на себя ни у одной женщины не встречал, но вы упорно делаете вид, что вам всё равно. Это так верность ничтожному Шурику проявляется?
– А вы Шурика не обзывайте, он, в отличие от вас, очень хорошо знает это слово.
– Слово «трясёт»? – Перекидывает ногу на ногу, берёт журнал посещаемости учеников седьмого класса по фортепиано.
– Слово «верность»!
Жарит взглядом – и снова в журнал.
– Я так понимаю, с Шуриком у вас исключительно платонические отношения, ибо для того, чтобы заняться сексом, вам, Ульяна Сергеевна, необходимо обменяться кольцами у алтаря и дать клятву на крови. – Вчитывается в список. – Ты смотри, сколько пацанов на фортепиано учатся. Неожиданно.
– Ну мы в этом плане с вами, Константин Леонидович, прям противоположности. С кем угодно и где попало – это, безусловно, ваш стиль. В кустах, так в кустах. Почему бы и нет? На стоянке у мусорного бака? Пожалуйста.
– А вы, Ульяна Сергеевна, не завидуйте.
– А я не завидую, я осуждаю. – Попой пододвигаю кресло к столу и, уставившись в монитор, начинаю крутить колёсико, изображая бурную деятельность.
– Бедный Шурик! – Отрываюсь от монитора, наши взгляды встречаются. Затем доктор берёт следующий журнал.
– Не такой уж он и бедный, – размышляю. – Видели, какой у него велосипед? Не три копейки, между прочим, стоит. Рама добротная, сиденье кожаное. У него там и тормоз имеется.
– Про тормоз могли бы не рассказывать, оно и так понятно.
– Знаете. – Сощурившись и откинувшись на кресле, устраиваю поудобнее гипс и перестаю крутить колёсико мышки. – Я всегда полагала, что доктора очень занятые люди. Ну там смена, потом ещё смена, и ещё смена. И всё это без воды, питья и сна. А у вас, я смотрю, много свободного времени разгуливать по чужим рабочим местам.
Дверь в кабинет открывается.
– Ульяна Сергеевна, вам ещё нужна моя помощь? А то мне на почту надо, – заглядывает в щёлку Женечка и, увидев доктора, смущается, цепенеет, какое-то время не двигается. – Ой, у вас посетитель. Извините, я не знала, что вы свободны, – хихикает, путая слова, – то есть заняты.
Закатываю глаза, поражаясь её реакции на доктора.
– Нет, Женечка, спасибо. Идите на почту.
Наша секретарша смотрит доктору в глаза и прощается конкретно с Ткаченко, хотя я их даже не знакомила.
Затем мы снова остаёмся наедине.
– Несчастная Майка, с вами, Константин Леонидович, страшно ходить по улицам. Того гляди отобьют. Причём я имею в виду – прям физически. Соперницу за хвост – и лицом об коленку.
Он смеётся.
– У нас с Майей, как вам известно, общее дело. Не стоит к ней ревновать.
Усмехнувшись, меняю позу. Рука под гипсом теряет чувствительность.
– Понаделали делов. Теперь надо в школу их водить.
Не прекращая ухмыляться, доктор смотрит на меня в упор.
– Вот как в вас, Ульяна Сергеевна, может сочетаться такая яркая сексуальная привлекательность и непрошибаемая душнила?
Недовольно поджимаю губы. Нервничаю. Двумя пальцами кручу серёжку в ухе.
– Я тоже не понимаю, как можно быть таким легкомысленным в личном плане и знатоком своего дела – в профессиональном?
Он внимательно следит за мной. Горячим, страстным взглядом. Уже и журнал не читает. Только меня смущает. А я даже так, на расстоянии, чувствую желание. Кошмар. Я скоро себе металлические трусы на замке прикуплю, чтобы от доктора спрятаться.
Нет, ну как на него Женечка засмотрелась?! Уму непостижимо! Она же у нас такая скромница. Я вообще не думала, что она по этой части. В смысле интересуется отношениями и мужчинами. А тут аж обомлела. Слова перепутала. И так со всеми. Все женщины от него без ума.
А что, если она ему тоже понравилась? И сейчас он из моего кабинета выйдет и припустит за ней? И будет у него уже три поклонницы в этой школе.
Хочется стукнуться головой о рабочий стол! Откуда столько эмоций? Я же его даже к дивану ревную, ручку которого, он так страстно поглаживает, продолжая сверлить меня взглядом.
– А вот и звонок! – Натягиваю широченную улыбку, радуясь грохочущей трели под потолком. – Кабинет три десять, Константин Леонидович, – напоминаю доктору, возвращаясь к своему колёсику и монитору.
Глава 24
– Проводите меня, – не даёт мне выставить себя из кабинета Ткаченко.
– Куда?
– В кабинет три десять.
– Чего это ради? Вы меня на рентген не провожали. – Я как ребенок, ей-богу.
– Зато я провожал вашу маму.
– Вот вашу маму я могу проводить в три десять. А вас – нет.
– Ну и характер у вас, Ульяна Сергеевна.
Мы с ним так и застреваем на пороге. Я пытаюсь его выставить, а он меня – забрать с собой.
– Угу. Недаром меня завучем сделали. Это не профессия, Константин Леонидович, а призвание.
– И что я только здесь делаю? – смеётся Ткаченко.
А меня от лучиков вокруг его глаз аж ведёт. Это преступление против человечества – быть настолько красивым. Как же ему идёт улыбка.
– Думаю, у вас спортивный интерес, Константин Леонидович.
– До скольких вы работаете?
– Не скажу.
– У вахтерши узнаю.
– В кого вы такой навязчивый? Пес у вас, насколько я помню, очень даже воспитанный.
– А в кого вы такая зануда? Мама вроде весёлая.
– Идите уже к Майке! – Позволяю себе фривольность: толкаю его в каменное плечо одним здоровым пальчиком, а он так жарко на меня смотрит, что хочется раздеться.
– Не боитесь, что уйду навсегда?
– Боюсь, конечно, но что делать.
– Я всё равно вас победЮ, Ульяна Сергеевна, – игривый взгляд.
– Нет такого слова, Константин Леонидович.
Какая-то ругань у нас смешная получается. Хоть и поджимаю губы, но улыбаюсь.
– Может, слова и нет, зато есть действие.
Не успеваю сообразить, как Ткаченко делает несколько шагов обратно в кабинет, берёт со стола мой телефон и уходит.
Охнув, захлопываю дверь и спешу за ним по коридору. Доктор легко теряется среди галдящих учеников, спешащих на следующий урок.
– Отдайте телефон, – пытаюсь сказать чуть громче, но школа шумит переменой. Сейчас время тех, кто учится в общеобразовательных школах в первую смену, потому здесь хватает учеников. По утрам обычно гораздо спокойнее.
Само по себе здание небольшое, а желающих обучаться музыке много.
Бежать не могу: во-первых, боюсь грохнуться, во-вторых, я столько раз отчитывала за это учеников, что не могу себе позволить подобное.
Мне таки не удаётся догнать доктора до кабинета три десять. В итоге, когда он оказывается возле Майки, я вынуждена мяться в начале коридора и постыдно коситься на них. А он как ни в чём не бывало засовывает в карман мой мобильный.
Совсем обнаглел. Сейчас позвоню в полицию и обвиню его в воровстве.
Ну и что мне делать? Не работать же идти, в самом деле? Они сейчас поедут куда-нибудь, а я за ними – выпрашивать мобильный?
К моему удивлению, как ни крутится вокруг него Майка, как ни лезет и ни сюсюкается, заглядывая в рот, Ткаченко, о чём-то с ней договорившись, отходит. Я не слышу их разговора и не могу подойти ближе. Мне и так приходится заговорить с учителем по скрипке, чтобы Майка убивала меня взглядом чуть меньше.
Звенит звонок, дети расходятся по классам. Учителя, в том числе Майка и моя собеседница вынуждены вернуться в кабинеты. А доктор, развернувшись, идёт ко мне.
– Отдайте телефон, Константин Леонидович.
– Только после ужина.
– Хорошо, сходите поужинать, я вас подожду в кабинете, а потом вы вернёте мой телефон.
– Ха, – смеётся, заглядывая мне в лицо. Медленно движемся по коридору. – Моя вы заслуженная артистка эстрады, Ульяна Сергеевна. Очень смешно, но мы пойдём ужинать вдвоём.
– Даже мой телефон не стоит такой жертвы, я куплю другой. – Разворачиваюсь, хотя мне не надо в ту сторону, но из упрямства иду. Доктор подхватывает меня под руку.
– А у вас, Ульяна Сергеевна, я смотрю, спортивный интерес в обратную сторону. Как бы прокатить меня поизящнее?
– Очень надо. А Майка не может с вами поужинать?
– Нет. У неё ещё один урок, а вы на больничном и сама себе хозяйка.
– А собачница?
– А с ней что?
– С ней можно поужинать. У нас в городе есть собачье заведение. Слышала, что этот ресторан предлагает отличную еду и вкусные угощения для ваших питомцев. Возьмёте с собой собачек и насладитесь уютным, расслабляющим вечером. Прижмётесь к своему Графу и поднесёте ему пару угощений в пасть, никто вас там не осудит. Зовут-то вашу девушку как?
Доктор внимательно на меня смотрит, наклонив голову к плечу. Никак не комментирует. Но изучает так пристально, что опять становится жарко. Тянет к себе вплотную, наступая всей харизмой. А потом прямо в ухо применяет тяжёлую артиллерию:
– У меня сегодня пациентка была с жалобами на боли, деформацию в области правой кисти и ограничения движений в области пятого пальца правой кисти. Она боксом занимается, три недели назад получила травму во время тренировки, а за медицинской помощью не обращалась. Вот и результат.
По позвоночнику бегут мурашки. Замираю. Хорошо, что мы застряли в рекреации. Потому что, когда он рассказывает про свою работу, я слушаю его, открыв рот, сама не знаю почему.
Доктор Ткаченко во время работы – это мой личный фетиш.
– На основании рентгена я обнаружил перелом дистального метаэпифиза пятой пястной кости правой кисти со смещением.
– И что было потом?
Не могу… Его медицинские термины действуют на меня как виагра на мужиков. И шепчет же, главное, горячо и страстно.
– Была выполнена операция – остеосинтез пятой пястной кости кисти спицами Киршнера.
– Ух ты, – аж млею.
– Надеюсь, послеоперационный период пройдёт гладко. Пойдёмте со мной в ресторан, а?
– Ладно, – киваю автоматически, прибалдев от этих его медицинских разговорчиков. – Я только сумочку возьму. Константин Леонидович, а вы мне про спицы Киршнера расскажете?
– А как же…
Похоже, кто-то меня раскусил.
Глава 25
– А нам обязательно сидеть в самом тёмном углу ресторана и на одном диване?
– А вы сами себе будете мясо нарезать? А хлеб? А салат? Вам напомнить, Ульяна Сергеевна, как вы не могли застегнуть ремень безопасности в моей машине? Кстати, а почему вы до сих пор носите эту повязку? Дайте-ка я посмотрю.
Чуть отодвигаюсь по бордовому бархату.
– Это как-то непрофессионально. Вы мне обещали про спицы Киршнера рассказать, а сами только в угол зажимаете.
– Представьте, Ульяна Сергеевна, что мы с вами на необитаемом острове и, кроме меня, здесь только мох и корни.
– Какое-то необитаемое болото получается, Константин Леонидович, – хмыкнув, жду, пока Ткаченко проведёт осмотр угробленных им же самим пальцев.
– Да всё тут уже нормально, вам повязка больше не нужна, вы здоровы. – Крутит мою конечность.
Мы мало того, что сидим прижавшись друг к другу, так ещё он не отпускает мою руку. Расправившись с бинтом, оставляет у себя на коленях.
– Может, нужен ещё один рентген? – грущу, глядя на бокал вина, которое не могу попробовать.
Одна рука у Ткаченко, другая в гипсе.
– Нет, прибережём дозу облучения на вашу следующую травму.
– Очень смешно, – вздыхаю.
– Главное, чтобы не травма головы, а всё остальное я смогу вылечить.
Улыбнувшись, цепенею. Его забота подкупает. С ним я чувствую себя в безопасности, хотя он не является моим мужчиной, но ощущение такое, будто готов защитить от любой напасти. Его горячее тело жмётся ко мне. Аж плечо горит и та сторона бедра, к которой он прикасается своей ногой.
Одно его присутствие рождает грязные мысли, так горячо внутри, что я почти согласна на безумства, хотя и стараюсь вести себя достойно. Но вся эта обстановка: приглушённый, чуть красноватый свет, бархатный диван, пошлый, низко висящий над столом торшер и освобождение моих пальцев из плена. Ох… и сам Ткаченко.
Его лицо совсем близко. Я чувствую дикое желание впиться в его губы, вернее, позволить ему измываться над моим ртом. И я, гордая, независимая и неприступная крепость, приоткрываю губы, забыв, зачем сюда пришла. Просто послушать про спицы Киршнера.
А ведь были какие-то дела и планы на вечер: кажется, средство для мытья посуды закончилось и нужно было купить...
Но его лицо в сантиметре от меня и Константин уже касается моих губ своими, ещё не засасывает, но я уже ощущаю их мужскую сухость. Нас перебивает официантка.
– Костя, привет, тебе как обычно?
И страсть моментально лопается как мыльный пузырь. Я начинаю заморачиваться, что и с ней он тоже спал. Что она нас прервала не потому, что невоспитанная, а оттого, что ревнует. Точно так же, как я ревную его.
Нет, у меня начнётся психоз рядом с таким мужчиной. Это надо быть более свободной, раскрепощённой и безрассудной, уметь игнорировать подобные вещи. А я чопорная, старомодная и очень люблю зацикливаться.
– Давай ваше фирменное. И ещё, Ксю, принеси-ка нам всю бутылку. Одного бокала будет недостаточно. Я собираюсь напоить даму и довести до грехопадения, – это он говорит, когда официантка уже уходит.
Девушка несколько раз оборачивается. Улыбается ему и улыбается.
Он ей кивает.
А я уже сжимаю зубы от ревности. Он сюда водит всех своих баб, эта официантка их всех видит, и я в её глазах очередная дура, у которой от него потоп в трусах.
Не могу промолчать.
– Никакого грехопадения не будет, можете губу не раскатывать, – эмоционально шепчу, поправляя одежду, по привычке пользуясь двумя пальцами.
– Что опять случилось? – На этот раз злится Ткаченко, берёт стакан воды. – Вы только что были милым цветочком и за десять секунд превратились в грымзу.
– Ну вот так.
– Это потому что официантка назвала меня по имени? Да, я люблю местную кухню, часто здесь ужинаю. Вы жуткая собственница. С этим надо что-то делать.
Молчу. Немного стыдно.
– Поэтому вы одна? Предыдущих кавалеров вы приковывали к батарее, кормили до работы и после, пока они не перегрызали себе руку, для того чтобы сбежать?
– Вот это у вас фантазия.
– Сейчас я зол на вас.
– Тогда, может, я пойду?
– Может, и идите, – хрипит Ткаченко, продолжая пить.
Пытаюсь встать, а он меня усаживает обратно. Плюхаюсь на диван.
– Вы вроде не геморроем занимаетесь, Константин Леонидович. Зачем такие сложности?
– Не поверите. С вами весело. Несмотря на то что вы ведёте себя как малолетняя кобылка, с вами весело.
– Чего?! – смеюсь, но рот округляется от возмущения.
– Взбрыкиваете при любом удобном случае. И решили, что я спал с официанткой.
– Да мне плевать, с кем вы спите.
– Я уже сто лет ни с кем не сплю, бегая за вами Ульяна Сергеевна.
От его слов теплеет в груди. Заметив мое замешательство, доктор берёт бокал и подносит к моим губам.
– Пейте.
– Я могу сама.
– Не можете. Пейте, кому сказал. И научитесь наконец-то расслабляться, а то останетесь таким ежом до пенсии и будете жалеть, что пропустили всё веселье.
Послушно открываю рот, делаю два глотка, он ставит бокал на стол, я слышу, как ножка ударяется о столешницу. И, не позволяя мне отвернуться, припадает ртом к моим губам. Наши уста соприкасаются, вкусы слюны и вина переплетаются, и я ощущаю безумное желание отдаться ему прямо на этом диване. Горит так, что я сжимаю пальчики ног в туфлях.
Его язык чудесно и опытно ласкает мой рот, и я боюсь, что, когда встану, на юбке останется пятно. Ни один мужчина не заводил меня так сильно.
Не могу сообразить и отбиться, я просто балдею от нашей страсти. Обиды и глупости забываются. В голове полнейший туман, а Ткаченко, оторвавшись от меня, снова берёт бокал и подносит к моим губам.
– Расслабьтесь.
Немигающе смотрим друг на друга. Ткаченко прерывается первым, взглядом спускается к моим губам, обтирает большим пальцем.
– Суровый завуч с доски почёта.
Меня простреливает диким желанием пососать его палец. Я пьяна. И не от вина, а от доктора. Он невероятно ловко меня соблазняет, и всё, чего я хочу, – это отдать ему своё тело.
Никогда не ощущала себя более покорной.
Немыслимо горячо. Невообразимо жарко. Пусть отведёт меня в туалет и сделает всё, что пожелает. Потому что страсть между нами сжигает мой разум.
Но Костя убирает руку и как ни в чем не бывало ставит бокал на место. Смотрит куда-то вперёд, будто ему ничего не нужно. А я на него. Жадным, голодным взглядом. Это что, новая игра? Сквозь туман возбуждения слышу, как он спокойно обсуждает меню.
– Тут шикарное мясо на гриле. Правда, придётся немного подождать. Как ваша рука, Ульяна Сергеевна? Не чувствуете дискомфорта?
Интересно, когда он соединит нас в один пульсирующий комок страсти, он тоже будет звать меня по имени-отчеству?
В смысле, если соединит… конечно же, если.
А низ живота сводит от сильного желания. Болят органы малого таза. Это, кстати, вредно – бестолково возбуждаться так сильно.
В полнейшем дурмане продолжаю на него смотреть.
А доктор Костя молодец, даром что профессионал. Попивает воду, оглядывает зал, посетителей, ломает кусок хлеба. Кажется, мясо на гриле он желает сильнее, чем меня. Фокусник. Это месть за мою кухню? Раздразним и не дадим?
Ощущаю ли я дискомфорт, сжимая пальцы руки? Сейчас весь мой дискомфорт сконцентрировался между бёдер.
– Это ещё что такое?
В его кармане звонит мой телефон.
– Это Шурик.
– Откуда вы знаете, Ульяна Сергеевна? – недобро прищуривается.
– У меня на него стоит вот эта мелодия.
Он поворачивается.
– Романтичная старомодная мелодия из «Титаника» стоит на Шурика? А что стоит на меня?
– На вас у меня ничего не стоит, у меня и номера-то вашего нет, Константин Леонидович.
– Признайтесь честно, вам нравится Шурик, потому что с ним безопасно? На такого никто не позарится? Вы жуткая ревнуха и собственница, с Шуриком вы обретаете покой? Это чистой воды психология.
– Сбросьте вызов. На нас люди оборачиваются, телефон же орёт на весь зал.
– Ещё чего, – смеётся Ткаченко и, выудив телефон из кармана, перетаскивает по экрану зелёную трубочку. – Смотри-ка, даже фотография есть.
– Эй! – Пытаюсь отобрать аппарат, но я всё ещё не в тех кондициях, чтобы драться со здоровым, крепким мужиком.
– Привет, Шурик, это злобный докторишка, – вспоминает оркестровику его же слова, – мы в ресторане, и только что я облизывал язык Ульяны Сергеевны. Не звони сюда больше.
