Текст книги "Мой личный доктор"
Автор книги: Надежда Мельникова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 13 страниц)
Константин Леонидович удивлённо таращит глаза, делает ещё шаг.
– Не двигайтесь, доктор Ткаченко, а то буду орать.
– Вы и так будете орать, когда действие вашего просроченного ибуфена закончится посреди длиннющей очереди на рентген. У вас там нет абонемента с правом преимущественного прохода, а боль будет нарастать. Ульяна Сергеевна, вам придётся, страдая, пропустить всю бригаду строителей.
– Я требую Леночку!
Прожигая меня насквозь, смотрит искоса, но попыток приблизиться больше не делает. Гордый!
– А с виду не скажешь, что вы такая…
Я его тут же перебиваю:
– Предусмотрительная и осторожная?
– Старомодная и ограниченная, – смотрит недоброжелательно, но к двери идёт.
Приоткрыв её, зовёт сестру. Кто бы меня слышал. У меня рука сломана, я едва удерживаюсь от желания выть от боли, и при этом маюсь дурью, стесняясь показать зад врачу.
Впрочем, Леночка в кабинете появляется уже через минуту. Ткаченко передаёт ей шприц.
– Вы же сами хотели уколоть?!
– Коли, и всё. – Недовольно толкает её ближе кушетке, где расположилась я.
Оскорбленный и униженный, он садится за стол. Начинает молча писать.
Нарочно разворачиваюсь так, чтобы доктору не было видно. Впрочем, он и не смотрит.
Леночка мочит спиртом ватку, трёт, потом со всей силы втыкает в меня иглу. Больно. Но я не жалуюсь. Прижав мохнатый кусочек к коже, быстренько надеваю юбку обратно.
– Надо же, Константину Леонидовичу отказали в обнажениях, – констатирует факт медсестра, проходя мимо доктора и направляясь к выходу.
Хихикнув напоследок, удаляется. А я сажусь на любимую кушетку, жду, когда подействует укол и станет легче. По идее тогда до рентгена я доберусь без происшествий. Но у Ткаченко свои планы. Он суров, как древнерусский полководец, успешно воевавший против половцев.
– В коридоре посидите, потом на снимок! – чеканит Ткаченко, продолжая истерично чиркать по бумаге ручкой. – Снимка дождётесь, потом доктор Разумовский его посмотрит. Назначит лечение. Наложит гипс.
М-да! Вот и закончился наш страстный роман. Майка расстроится, будет плакать. Подумав об этом, поднимаюсь и, скривившись, ползу к двери. Выполнять указания не совсем лечащего врача.
Глава 5
– Ну и чего мы сюда приперлись, собственно говоря? – Усаживаюсь поудобнее в мягкое кресло актового зала медицинского университета, так, чтобы загипсованная рука была в наиболее комфортном положении.
– Это международный медицинский образовательный симпозиум. Мероприятие исключительной важности.
– Хорошо, Майка, а мы-то тут при чём? Я думала, что мы с тобой музыканты, а не медики.
– Папа сказал, что позже будет очень интересный концерт классической музыки. И шикарнейший банкет от ресторана итальянский кухни.
– Так и надо было идти на концерт и еду. Пупочная грыжа-то мне зачем? – закатываю глаза, глядя на огромный экран над сценой. Там показывают нечто невообразимое и страшное.
– Так нельзя. – Собирает пылинки с бордовой бархатной ручки кресла Майка, явно что-то недоговаривая и утаивая от меня. – Папа ведь заболел, его положили на обследование, и я должна всё записать.
Подпираю щёку рукой. Скучно. Но дома, на больничном, тоже не особо весело. Я люблю работать, а болеть не люблю.
Заглядываю в её блокнот, читаю вслух:
– Расширение пупочного кольца… О как! А дальше что? Потом оно сужается или сворачивается в дудочку?
Смеюсь.
– А дальше, Ульяна, я не успела.
– Ну ещё бы, ты же ни черта в этом не понимаешь. Сняла бы лучше видео на телефон, раз уж так важно было угодить папе и принести ему информацию.
Майка бормочет что-то невнятное и косится куда-то за мою спину. Выше на несколько рядов. Не могу понять, куда конкретно она смотрит. Оборачиваюсь.
Через два ряда от нас, немного правее сидит Ткаченко с незнакомой мне красивой девушкой. По крайней мере, я такой на его рабочих местах не встречала. Дама без остановки наклоняется к нему и беспрерывно шепчет что-то на ухо. Опершись на подлокотник кресла, он смотрит вперёд, позволяя себя развлекать.
– О господи, мы сюда что, ради него припёрлись? Майка, ну ты чего? Сдался тебе этот бабник.
– Неправда! Я вообще не знала, что он здесь будет.
– По красной пятнистой физиономии вижу, что правда и что очень даже знала.
– Я просто предполагала, что такое развитие событий возможно.
– Он здесь есть, и он с другой женщиной. На фиг тебе это надо, Май?
– Это несерьёзные отношения. Костя с ней ненадолго.
– С чего такие выводы, Майя? На них не написано.
– С того, что этой девушки нет в его социальных сетях, там вообще нет никаких женщин, а значит, его сердце свободно. Когда мужчины влюблены, они выставляют свои вторые половинки в посты и подписывают милыми цитатами.
Смотрю на неё как на ненормальную.
– О как! Вот, оказывается, как это работает, – зеваю, прикрывая рот здоровой рукой. – Неожиданно. Майя, этот фрукт оставил тебя одну с ребёнком. Он нехороший человек, и он никого никогда не полюбит!
– А вот ты откуда сейчас это взяла, дорогая? – Наклоняет голову к плечу Майя.
– Потому что ему лет, я извиняюсь, не музыкально-педагогически будет сказано, под сраку, а у него ни жены, ни детей. Обычно мужчины к тридцати пяти уже, угнездившись, размножаются.
– У него есть сын, просто он о нём не знает, – становится серьёзной подруга, поправляя юбку.
– Если бы ему было очень надо, он бы поинтересовался, не появился ли у него сын после вашего незащищённого полового акта. К тому же твой папа довольно известный в нашем городе человек в их общей сфере. Можно было смекнуть и посчитать, что его дочь родила вне брака. Аккурат через девять месяцев, после того как он, опять же извиняюсь, использовал её по назначению.
– Ой, ну какая же же ты…
– Я завуч в школе, Майя, пусть и музыкальной. А завучи никогда не строят иллюзий. Я только одного не понимаю: почему сейчас? Ведь столько лет прошло.
Майка опускает голову, стесняется. Теребит подол платья.
– Вначале я совершенно случайно наткнулась на сайт его частной клиники, потом нашла его самого, полезла дальше, насмотрелась и поняла, что совсем не остыла.
И смотрит прямо на меня. С мольбой в глазах. В поисках поддержки.
– Ну и пошла бы к своему доктору сама, меня-то зачем отправила?
– Нет, я не могу, – отводит глаза, смотрит прямо перед собой, на экран, где началась трансляция какой-то жуткой операции. – Я стесняюсь. Надо всё постепенно. Как-то придумать, чтобы всё организовать.
– Ткаченко головного мозга, – вздыхаю, комментируя её поведение.
Морщусь, глядя на экран. Не люблю медицину и всё, что с ней связано. В зале довольно душно. Терпеть не могу спёртый воздух. У меня низкое давление, и от недостатка кислорода я могу даже потерять сознание. Скучно. Заняться нечем, выступающие докладчики сплошь занудные врачи.
Забыв о нашем с Майкой разговоре, просто осматриваю зал и натыкаюсь на пристальный мужской взгляд.
Этого ещё не хватало.
Константин Леонидович явно не страдает пробелами в памяти и, несмотря на то что мы расстались на не совсем оптимистичной ноте, он медленно опускает голову, здороваясь.
Взгляд властный, пронизывающий, жаркий. Внутри вспыхивает огонь, и сердце неожиданно усердно разгоняет по всему телу застоявшуюся кровь. Вот этого мне очень не доставало. Аж не по себе. Сама не знаю почему.
Ёрзаю, отворачиваясь. Смотри-ка, какой профессионал, аж просканировал. Раздел и нагнул одним лишь взглядом.
Глава 6
Не могу! Мне не хватает воздуха! Здесь очень душно! Извинившись перед Майкой, аккуратно проползаю между сиденьями и покидаю зал. Выхожу в коридор, иду в туалет. На большой экран с изображением пупочной грыжи им денег хватило, а кондиционеры поставить не удосужились. Уйти бы совсем, но банкет и концерт жалко. В туалете тоже душно, я бы даже сказала, что здесь ещё хуже, чем в зале. Гудят виски. Используя одну руку, я едва справляюсь со своим нарядом. Топаю обратно в коридор. Жужжание в голове нарастает, как будто уши заложило ватой.
Даже качает. Надо было поесть, прежде чем отправляться в эту душегубку. Пора заканчивать с противотревожными препаратами, а то напьёшься пустырника с валерьянкой, а потом холл медицинского университета кружится вокруг тебя. И куда-то влево кренится.
И хоть бы свет включили, экономы, блин, ничего же не видно. Темно.
– Здравствуйте, Ульяна Сергеевна. – Судя по фигуре, передо мной не кто иной, как доктор Зло.
Но он почему-то заваливается вправо. Пьяный, что ли, не пойму.
В ушах шумят мошки, всё темнеет, и я резко отключаюсь.
Очнувшись, чувствую приятную прохладу. И твёрдость мужского тела. Я сижу на лавке в холле, позади меня Ткаченко, он расстегнул мою блузку и его пальцы касаются ореол моей груди, они глубоко ныряют в недра шёлковой кофточки. Минуя бюстгальтер. Низким сексуальным голосом ведущего «Магазина на диване», растягивая слова, он уговаривает меня приобрести полный пакет услуг:
– Хотите секса, Ульяна Сергеевна? У вас низкое давление? Оргазм расширит сосуды и улучшит кровоток. Я вас вылечу прямо сейчас.
Он сжимает мою грудь, при этом лижет языком шею. Спиной ощущаю его каменную грудь. А его горячий, наглый язык доставляет мне истинный кайф. Ткаченко залезает ещё глубже в лифчик и крутит пальцами соски. Грудь ноет от жажды. Жар отстреливает в низ живота. Мускулистые руки доктора похожи на тиски. Но это дико по-мужски и сладко одноврмеенно. Хочу ли я секса? Пожалуй, да. Его слюнявый язык вылизывает мою кожу.
Мокро. Очень влажно лаская мою шею…
А потом всё вокруг меняется. Становится очень светло. И я понимаю, что у меня поехала крыша. Ибо я сижу на одном из деревянных стульев, стоящих в холле в ряд, а рядом со мной, работая грушей и заткнув уши стетоскопом, измеряет мне давление Ткаченко. Его лицо серьёзно и напряжено, он тычет холодной металлической головкой стетоскопа куда-то мне под блузку. Собственноручно расстегнул пуговицы и проверяет ритм сердцебиения.
– Вы беременны?
– Ну если вы не успели постараться, Константин Леонидович, то скорее нет, чем да.
– Столько врачей в одном здании, а человеческого тонометра не нашлось. Пришлось вам вот этой рухлядью измерять. Хорошо, что я вышел отлить как раз в тот момент, когда вы решили изображать Пизанскую башню, – смотрит в глаза. – Вы кровь на гемоглобин когда последний раз сдавали?
Жамкает грушу активнее, сдавливая манжетой здоровую руку. Бесит. Терпеть не могу это ощущение.
– Не знаю. Не помню.
– У вас давление очень низкое. Если не поднимется, повезу в больницу. Не хватало ещё кровотечения из носа.
И опять пялится прямо в глаза. Я надеюсь, у меня не размазалась косметика. Хотя пусть размазывается. Какая мне разница, как я выгляжу перед врачом от «Хьюго Босс»? Никакой.
– Вы что, меня водой поливали? – Разглядываю мокрую блузку, когда он заканчивает с давлением.
– Брызнул изо рта. И вы сразу очнулись.
– Фу! – недовольно кошусь на него и пытаюсь стряхнуть воду с одежды. – Представляю, где побывал ваш рот и какие теперь мне надо сдавать анализы, чтобы восстановить кожный баланс и исключить различного рода болезни, передающиеся половым путём.
Он вздыхает и сдёргивает с меня манжету тонометра, вытаскивает из ушей наконечники стетоскопа.
– Костик, ты куда пропал? – Выбегает из зала его спутница, привлекая наше с ним внимание.
– Моей пациентке стало плохо, – деловито отвечает. – Я ей помогаю. Ира, вернись, пожалуйста, в зал. Я сейчас подойду.
Ире я не нравлюсь, хотя она гораздо моложе и, чего уж там, стройнее. Она с ненавистью осматривает мою кофточку.
– Это всё враки, Ириш! Я не его пациентка. Я пациентка доктора Разумовского, он очень опытный травматолог, он очень красиво и аккуратно наложил мне гипс, а доктор Ткаченко отказался, потому что я не захотела ему показывать свою голую попу. Хотя он очень настаивал.
Доктор опять занимает позицию ко мне передом, к Ирине задом, смотрит исподлобья. И снова вздыхает. Мол, какого хрена?
– Костя, это правда? – Замирает на месте девушка, в её глазах начинают крутиться слёзы.
– Ой, она такая чувствительная, – смотрю то на него, то на неё. – Кажется, я испортила вам вечер, доктор Леонидович. Сейчас заплачет.
Она и вправду убегает, прижав к лицу ладошки.
– Жалко, красивая была, – изображаю стыд.
А Ткаченко никак это не комментирует. Чувствую себя сволочью.
– Я вам кофе сделаю. – Встаёт он и идёт к аппарату, стоящему в углу.
– Мне, пожалуйста, с молоком и двойным сахаром.
– Сахар будет один. – Тычет в кнопки. – И никакого молока. Вам надо давление поднять, а не получить удовольствие.
– Не сомневалась, что с вами удовольствие получить крайне проблематично.
– А это как понимать? – Наклоняется, достаёт из окошка пышущий жаром стаканчик, помешивает белой палочкой содержимое.
Идёт ко мне, при этом смотрит в упор и приподнимает правую бровь.
– Ну потому что такие, как вы, обычно любят, чтобы их обхаживали. Лежат и не двигаются.
– Отличные познания, Ульяна Сергеевна. Это вам ваш личный раб рассказал? Или ещё кто-то из коллег постарался? Красавчик физрук или подкачанный одинокий трудовик?
– Вообще-то я в музыкальной школе работаю. Там сплошь педагоги сольфеджио.
– Я в этом не разбираюсь.
– Ну так вам и не надо. Просто сказала, что думаю.
– Вы вроде головой не успели удариться, Ульяна Сергеевна, я вас раньше поймал. А несёте всякую чушь.
– А вы Шурика не трогайте, он, в отличие от вас, верный и хороший человек.
– Верный в смысле носит вам тапочки в зубах после тех жутких туфель, которые я выкинул? Или ждёт вас у выхода из школы в конце рабочего дня?
– Верный – это значит, что общается он только со мной. Это делает ему честь.
– Может, он других боится, – усмехается Ткаченко, – хотя, я бы на его месте побаивался вас, вы же завуч, судя по всему , его непосредственный начальник. О, это у него такие пристрастия в постели, я понял. Есть такое, да.
– Может, хватит уже?
Ткаченко поднимает руки вверх. Сдаётся.
– А что вы здесь делаете, собственно говоря? – Садится рядом со мной, на соседний стул.
Внутри всё холодеет. Становится стыдно. Как будто меня поймали с поличным. Это всё Майка! Я сюда ради неё пришла.
– Может, я решила специфику работы поменять, пойду вот на врача учиться. Мне, к примеру, про грыжу пупочную очень понравилось.
Поворачиваемся друг к другу, лицом к лицу.
– Ну да, ну да! – снова усмехается доктор. – На моём столе прочли брошюру? Увидели пригласительные и резонно решили, что я здесь буду? – и подмигивает.
Вот это самомнение. Смотрю на него и делано улыбаюсь. Мне аж ещё дурнее становится. Ну, Майка, ну чума!
Отворачиваюсь. Пью кофе. Он суёт мне шоколадку, купленную в том же автомате. Довольный собой, спустя какое-то время интересуется:
– Слабость, головокружение, тошнота прошли? – При этом он без спросу берёт мою руку и считает пульс.
– Ну что вы, Константин Леонидович, разве рядом с вами может прекратиться головокружение? Оно с каждой минутой только усиливается. – Опять лицом к нему, откусываю кусок побольше, жую, хотя жутко не люблю горький шоколад.
– Не поделитесь? Есть очень хочется, – не прекращая смотрит мне в глаза, потом спускается взглядом ниже, на губы.
Сердце бьётся быстрее.
– Нет. Не поделюсь, ждите банкет, доктор Ткаченко, как раз во время концерта ещё больше аппетит нагуляете, а то шоколадкой только перебьёте.
Повисает непонятная пауза.
– У вас... – Поднимает руку, тянется ко мне и заторможенно произносит: – Губы в шоколаде, можно я вытру?
Я тоже почему-то торможу и, вместо того чтобы гнать его поганой метлой, даже жевать перестаю, глядя на его сильные руки у моего рта…
– Костя, привет!
Нас перебивают. Мы оба дёргаемся. И, выдохнув почти одновременно, садимся ровно.
Прямо перед нами стоит Майя.
Глава 7
Я даже разворачиваюсь вполоборота к нему, чтобы посмотреть на его реакцию. Устраиваюсь поудобнее, как в кинотеатре. Жаль, попкорна нет, только шоколадка с горьким, как моя судьбинушка, кофе.
Лицо Константина не выражает ровным счётом ничего. Оно как было наглой кошачьей мордой, так и остаётся. Майя стоит с глазами, полными надежды. Он отвлекается на неё – секунд на тридцать, не больше.
– Извините, не имею чести быть знакомым. – И отворачивается обратно ко мне. – Так вот, у вас шоколад на губе, Ульяна Сергеевна, давайте я всё-таки вытру, нехорошо ходить такой чумазой, – и улыбается.
Ему совершенно не мешает присутствие третьего человека в этой интимной сцене.
– Это же я, Майя! – продолжает моя подруга несчастным щенячьим голосом.
Вообще, она часто ноет и жалуется, но, пока это не касалось мужчин, меня это не раздражало, а сейчас прямо испанский стыд какой-то. Не могу на это смотреть.
– Так, доктор Ткаченко, спасибо за помощь, я уже в порядке и, пожалуй, вернусь в зал. А вы выкиньте мой стаканчик. – Отдаю ему пустой пластик.
Аккуратно заворачиваю шоколадку в обёртку и кладу её в сумку, одной рукой неудобно, но в этом театре абсурда только я мыслю адекватно. Майя стоит всё в той же позе, как пыльным мешком прибитая. Свободной от гипса конечностью беру её под руку и увожу подальше, оставляя доктора с его доисторическим тонометром в обнимку.
– Он меня не узнал, – охает Майка, хватается за сердце, едва передвигая ногами, произносит это таким тоном, будто только что в жутчайшей автокатастрофе умерли все её родственники сразу.
– Ну ты бы ещё на двадцатилетие сына к нему заявилась. Здравствуйте, я ваша тётя, когда-то давно родила вам ребёнка, семь лет молчала в тряпочку, как партизан на допросе у немцев в сорок четвёртом. А теперь явилась – не запылилась и требую взаимной любви. Примите меня с сыном. Почему так долго шла? Сама не знаю. Искала подходящего момента.
Но Майка меня как будто и не слышит вовсе. Её волнует другое.
– У вас с ним что? Роман?! Что между вами? – надрывно, почти рыдая. Усаживаю её в кресло, досматривать один из самых кассовых фильмов мирового кинопроката на этой неделе с пупочной грыжей в главной роли.
– Между нами, Майя, недопонимание, и не удивлюсь, если долг за оказание внеурочных медицинских услуг.
Ползает по моему лицу глазами и добавляет умирающе:
– Ты ему нравишься...
Плюхаюсь рядом, начинаю злиться.
– Господи, да твоему Ткаченко нравятся все женщины на свете.
– Неправда. Я ему не нравлюсь.
– Ну как это не нравишься, когда у вас общий ребёнок? Он же тебе присунул. Одарил вниманием, заинтересовался. Радуйся. Поделился царским семенем. Тебе досталось самое дорогое.
– Но я его люблю, – скулит Майка.
Оборачиваюсь, боюсь, что кто-нибудь услышит. Несколькими рядами выше то же самое, что и Майка, делает Иришка.
– Мама дорогая, да что он с вами всеми делает? Это что-то в воздухе? – Отмахиваюсь здоровой рукой. – А вдруг я тоже заражусь? Мне, знаешь ли, хватает двух вывихов, перелома и низкого давления.
– Тебе не грозит влюбиться так сильно, Уля. Ты бесчувственная, – хлюпает подруга носом.
– А вот отсюда поподробнее.
– Да-да, ты на настоящую любовь вообще не способна, ну знаешь, чтобы на разрыв, когда не спишь, не ешь, только мечтаешь о нём.
Кривлюсь, достаю зеркальце, стираю с губ шоколад.
– Мне нельзя не есть, ты посмотри, я и так в обморок падаю. Кстати, могла бы спросить, почему Ткаченко с тонометром сидел. И потом, знаешь, я чувственная, я просто не встретила своего парня, – вот это я, конечно, вру, специально для Майки.
Никого я не хочу встречать, я хочу вернуться на работу и разгрести гору документов. Я очень боюсь, что меня как поставили на должность, так благополучно и снимут из-за больничных.
Но Майку мой ответ устраивает. Она в свои тридцать пять такая же наивная, как я в пятнадцать была. Говорят же – противоположности сближаются. Вот мы с Майкой такие разные. Она верит в гороскопы и карты Таро, а меня волнует экономический кризис в стране.
– То есть ты тоже мечтаешь о нём, о принце? Ты никогда не говорила, стеснялась, наверное.
Встречаюсь с ней глазами. Вообще-то я мечтаю о банкете и чем-то заесть горькую шоколадку от доктора Зло, но пусть будет принц.
– Конечно. Я всё время ищу его. Того самого, вот уже тридцать пять лет. Но мне не везёт.
– Тебе ещё повезёт, – сочувственно гладит меня Майка.
– Как тебе повезло с Ткаченко? – не удержавшись, прикалываюсь.
Поджимаю губы, чтобы не заржать. У подруги горе, а я и вправду какая-то бесчувственная. Обернувшись, смотрю на ряд выше. Ткаченко вернулся в зал и периодически просматривает в нашу сторону. Майка это замечает.
– И всё-таки у вас роман.
– Ага, в двух томах с прологом и эпилогом.
Мы с ней замираем друг на друге. Я боюсь снова ляпнуть что-то не то. Опасаюсь, что она обидится и я потеряю последнего друга. У меня с этим делом туго. Её глаза блестят, в них крутятся слёзы.
– Не смей с ним спать! – Делает выпад вперёд и, вцепившись в мою блузку, скатывается в настоящую истерику: – Поклянись жизнью, что не будешь с ним спать!
Я в эту фигню не верю, но звучит диковато.
– Господи, Майя! – Отклеив её скрючившиеся пальцы, пытаюсь сгладить ситуацию. – Мне есть с кем спать.
На самом деле не с кем, но это её успокоит.
– Поклянись!
– У меня где-то валерьянка была.
– Поклянись!
– Клянусь, клянусь!
Иначе не отстанет.
– Нарушишь клятву – будешь всё время болеть вирусами, тебя выгонят с должности завуча, и ты никогда не сможешь получить оргазм с мужчиной!
Немного подумав, Майя добавляет вдогонку:
– И детей не будет у тебя!
– Майя, ты меня пугаешь, – смотрю на неё искоса, поправляю на груди блузку.
Затем беру сумку, открываю молнию, роюсь внутри, нахожу блистер с коричневыми круглыми лепёшечками из прессованного лекарственного порошка. Выдавливаю в её трясущуюся ладонь таблетку валерьяны.
– У меня бабка повитуха, я не шучу!
– Повитуха – это же что-то хорошее вроде.
– Ты поклялась, Уля! Нельзя предавать друзей!
– По-моему, тебе надо две таблетки. – Выдавив ещё одну, помогаю запихнуть валерьяну подруге в рот.
Глава 8
Концерт мне понравился. Банкет вроде тоже ничего, а вот Майка прям разочаровала. Не люблю, когда женщины ради мужчин готовы перегрызть сопернице горло.
Помню, в университете мне понравился один парень. Мы с ним переглядывались, оказывая знаки внимания друг другу, и тут подлетает одна из моих подруг и говорит: «Не вздумай, он занят!»
В смысле?! Ты его в магазине отложила в корзину, или как?! Пришла такая и говоришь: сейчас он меня узнает получше, я волосы в белый покрашу, килограмма три сброшу, и всё у нас получится. Так что ты к нему даже не подходи, он у меня в «отложенных».
Впрочем, медицинская вакханалия продолжается. Удивительно, что в банкетном зале, в миру – преподавательской столовой, они не повесили огромный экран во всю стену с демонстрацией выпячивания петли тонкого кишечника.
– Извини меня, пожалуйста, Уль, я вела себя как дура, – подлизывается Майка, накручивая спагетти на вилку.
Вот в этом она вся. С пылу с жару наделать ерунды, а потом раскаиваться. Так и с Костей было, я уверена: дала без резинки, а потом подумала.
На меня подруга не смотрит, хотя, я вижу, что ей стыдно.
– Ладно тебе, просто эти твои «поклянись», – изображаю я её же голосом, полным истерики и ужаса, – меня порядком испугали. Ты знаешь, я в такое не верю. Я человек достаточно прагматичный и несуеверный, но всё равно неприятно.
– Просто он мне очень нравится.
– Майя! – Откладываю я вилку, включая завуча. – Поищи его глазами в зале, внимательно на него посмотри и сделай соответствующие выводы. Чем он сейчас занят?
Подруга слушается, выполняя мои указания.
– Сидит за столиком в другом конце зала в компании какой-то юной длинноволосой блондинкии. И что-то рассказывает ей, покручивая в руках наполненный вином бокал.
– Вот именно! – резко и строго, почти начальственно. – Даже Ирочки уже нет! Вдумайся, Майя, он ей дал от ворот поворот посреди концерта классической музыки! Он кобель, Майя! Пойми ты это наконец! Уверена, ему всё равно, кому делать детей. Не спорю, он профессионал своего дела и отличный доктор, но он совершенно точно не мужчина чьей-либо мечты! Забудь его и давай уже возьмём положенный нам десерт!
– Просто она была слишком навязчивой.
Закатываю глаза.
– Да ты что?! – смеюсь я.
– Я пойду своему Костику, – имеет в виду сына, – позвоню, узнаю, как они там справляются без меня.
– Вот это здравая мысль.
Кладу руку на подлокотник деревянного стула. И, заскучав, смотрю на переливающиеся огоньки под потолком. Подожду, пока очередь у столика с десертами немного рассосётся и возьму два: себе и подруге.
Через минуту после ухода Майки рядом со мной вырисовывается эффектная фигура Ткаченко.
– Как ваше самочувствие, Ульяна? Вы поели?
Увидев его, пугаюсь. Быстро кручу головой. Если Майка увидит, что мы разговариваем, она опять устроит истерику. Я не хочу опять с ней ссориться. Скорей бы он ушёл.
– Да, всё хорошо, Константин Леонидович. Не переживайте, я вам очень благодарна за заботу. – Суечусь, пытаясь усесться поудобнее, излишне активно полируя своей пятой точкой сиденье стула.
Доктора я, скорей всего, никогда больше не увижу, а Майка какая-никакая, но единственная подруга.
– Думаю, давление в норме, можете возвращаться за столик к вашей, – подбираю слово, – очередной.
Вот, блин, ляпнула. Не сдержалась.
– Моей очередной? – смеётся Ткаченко и ловит мой взгляд. Стул и вовсе становится пыточным, всё же есть в докторе что-то такое, отчего женщинам неуютно. – Александра Петровна долгое время работала у меня медсестрой.
Оборачиваюсь на дверь. Говорю как бы в сторону:
– И вы таскали её по подсобкам? – Затем снова к нему, глаза в глаза: – Без устали накладывая гипс?
Доктору снова весело:
– У вас острый ум, Ульяна Сергеевна, или язык без костей, я ещё не определился.
– А куда делась Ирочка? – опять назад, на дверь, потом на него.
– Устала. Решила поехать домой. Я вызвал ей такси.
– Бывает. Вы утомили её своим обаянием?
Доктор улыбается.
– У вас, кстати, гипс наложен криво. Я бы сделал лучше.
– От меня отказался лучший травматолог этого города, так что, – пожимаю плечами, – как есть.
– Можно я присяду?
– С какой целью?
– Нагреть место вашей подруге, Ульяна Сергеевна.
Не хочу постоянно болеть вирусами, поэтому идея мне совсем не нравится. Но выгнать в истеричной форме тоже не могу. Всё же я ещё не совсем ку-ку. А Ткаченко, не дождавшись моего ответа, садится.
Моя рука всё ещё лежит на деревянной ручке стула. И доктор Зло умудряется плюхнуться на соседний так «аккуратно», что мой мизинчик оказывается между его и моим подлокотниками.
Это здоровая рука! И, к счастью, не те пальцы, что он прибил дверью, но… Но это офигительно больно!
Защемив мне мизинец, Ткаченко тут же подхватывается, забеспокоившись, и берёт меня за руку. Крутит, смотрит, щурится. Я ору от боли и посылаю его по разным адресам, куда, естественно, традиционная почта не доходит.
Он поднимает меня со стула, приобнимает, подсовывая руку под мышку, и придерживая травмированную конечность, тащит в коридор.
– Открытой раны, слава богу, нет, но надо срочно под холодную воду.
Наша слипшаяся человеческая многоножка проплывает мимо Майи. Плохо! Очень плохо. У неё даже разжёванная подушечка орбита без сахара изо рта выпадает от увиденного.
Ну всё! Теперь мне точно никогда не получить радости в постели с мужчиной.
Но сейчас не об этом. Из глаз сыплются звёздочки. Палец хочется оторвать с корнем. Доктор тащит меня к раковине мужского санитарного узла и, включив ледяную воду посильнее, сует руку под струю.
Боль потихоньку отпускает. Ткаченко прижимается ко мне всем своим телом. Фактически я в коконе. Он большой и сильный, и, несмотря на то что я его сейчас очень сильно ненавижу, как мужик он, конечно, огонь.
– После первичного осмотра, – медленно и томно шепчет доктор, продолжая держать мой палец под водой, – могу сказать точно, что палец не деформирован. Однако, я не исключаю возможность перелома.
Боль становится почти незаметной. Вода её снимает. Услышав слово «перелом» я в ужасе дёргаюсь. Оборачиваюсь. Хочу видеть его лицо. Он в своём уме?! У меня уже есть один перелом, куда мне второй? Это же обе руки будут в гипсе, как я тогда в туалет ходить буду?!
Палец всё ещё под водой, дёрнуться толком нельзя, настолько Ткаченко крепко меня держит. Но, учитывая тот факт, что я в его горячих объятиях и наши лица очень-очень близко друг к другу, ситуация просто патовая. Он настоящий, сильный, красивый мужик и пахнет как мужик… И вообще, он всегда меня спасёт, оказывая первую медицинскую помощь, поэтому, откуда ни возьмись, появляется дикое сексуальное влечение. Я уже и не помню, когда меня – разумную, взрослую женщину – так сильно к кому-то тянуло. Лет двадцать назад, наверное, когда я ещё влюблялась во всех музыкальных исполнителей сразу.
– Нужно держать палец без движения... Я привяжу ваш пальчик к соседнему пальчику, – хрипит.
Начинаю плавиться! Таять. Тупеть. Тормозить. Всё же у него очень мощная аура.
– Боль может быть очень сильной. Где ваш знаменитый ибуфен?
– Не знаю, в сумке где-то валяется, – отвечаю ему заторможенным шёпотом, уставившись на идеальные мужские губы.
Это же надо, везде природа постаралась.
И он смотрит то мне в глаза, то на губы. И переходит на ещё более вкрадчивый хриплый брутальный шепот:
– Нужно поехать в ближайший травмпункт и сделать рентгеновский снимок. Вдруг всё же перелом?
– Какой опять снимок? – отвечаю я пьяным голосом одурманенной страстью безмозглой самки. – Я с вами умру от лучевой болезни, доктор Ткаченко. Десятый снимок за последний месяц.
– Не умрёте, – ещё ближе, практически в губы, – я вас спасу, считайте, что я ваш личный доктор.
И когда его губы уже практически касаются моих... Когда я чувствую его невероятно притягательное горячее дыхание... Когда почти ощущаю вкус, едва ли не отираясь о жёсткую щетину...
...в мужской туалет врывается Майка.
– Что здесь происходит?!
Глава 9
Я вообще не понимаю, почему мы должны оправдываться? Кошмар какой-то. Майя ведёт себя как ревнивая жена. Ещё руки так на пояс поставила многозначительно, будто застукала нас с Ткаченко друг на друге и ждёт объяснений.
– Ульяна Сергеевна прищемила палец, и я ей помогаю справиться с болью.
– Вот значит как? Очень интересно. – Страсть постепенно сходит на нет, недовольно кошусь на доктора. – Константин Леонидович этот самый палец мне и прищемил, а теперь помогает. Сам ломаю, сам чиню! – Окончательно выныриваю я из его эротического плена.
Меня раздражает боль и ситуация в целом.
– Извините, пожалуйста, Ульяна Сергеевна, я совершенно случайно, – улыбается мне доктор, находясь в десяти сантиметрах от моего лица и продолжая водные процедуры. Голос полон сарказма.
В этом мы с Ткаченко похожи.
Он по-прежнему рядом. Тело радо, оно доктора любит, а вот я – не очень. Отклеившись от него, перевожу взгляд на Майку. Судя по её трагическому лицу, все проклятия исполнятся в самое ближайшее время, и теперь вместо мужчины в моей постели навсегда поселится ингалятор.
