Текст книги "Мой личный доктор"
Автор книги: Надежда Мельникова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 13 страниц)
Глава 30
Мы с доктором так и не обменялись телефонами. Целый день я прислушиваюсь к шагам. Жду, переживаю. И поздно вечером, лёжа в постели у себя дома, я понятия не имею, зачем Ткаченко остался в школе, что там произошло и чем всё закончилось. Да даже если бы и был у меня его номер телефона, разве стала бы я ему звонить? Это как-то странно и неправильно. Между нами нет отношений. Да, нас влечёт к друг другу, но искать с ним встречи самой? Мы так ни до чего и не договорились. Всё как-то полунамеками. А что, если он побеседовал со мной по душам, поставил Майку на место, а потом встретил кого-то ещё и ушёл в загул? Кого-то проще, свободнее и без загонов вроде моих.
Хожу от окна к кровати. Потом к холодильнику и обратно к кровати. Десятый раз подряд пью чай. Смотрю какую-то чушь по телевизору. Пытаюсь читать книгу. Но всё это не вызывает особого интереса.
Приняв душ, едва не поскальзываюсь на лужице возле ванны. С одной стороны, пугаюсь, а с другой – смеюсь. Если бы я ударилась как следует, был бы повод поехать в травматологию. С ума сошла. У Ткаченко точно талант. Я, конечно, не Майка и травмироваться нарочно не стану, но, кажется, он и меня сделал одержимой.
Доктор не звонит и не приходит, и, как бы я себя ни уговаривала и ни убеждала, что он мне не подходит и ничего у нас серьёзного не может быть, по сердцу разливается непрошеная печаль. В какой-то момент бренчит домашний телефон, и я дергаюсь, надеясь… Но это не Константин Леонидович, это моя мама, и я в сотый раз объясняю ей, что ничего страшного не произошло. И снова ложусь в кровать. Разглядываю потолок.
А он опять не звонит.
А должен ли?
Наше взаимное влечение не делает нас парой.
Меня снова донимает мама. Я несколько раз объясняю, что обязательно подам заявление на подругу. Но сейчас у меня нет на это настроения. К тому же фотография осталась у доктора в телефоне. Это, конечно, повод. Но не в моём характере бегать за мужчинами.
На следующий день мне звонит Шурик, я не беру трубку. Он до сих пор вызывает у меня раздражение. Что бы он ни сказал, мне это не нужно.
Ничего не происходит. Тоска захватывает. Фантазия подбрасыват всё более обидные варианты развития событий. Он ничего не обещал, а наш двусмысленный разговор мог быть просто разговором. Он даже не сказал, что позвонит. Просто закрыл дверь такси, и всё.
Так проходят ещё одни сутки.
На работу больше не тянет. Я иду в парк. По официальной версии для того, чтобы дышать воздухом, по неофициальной – случайно встретить доктора Зло, гуляющего с собакой.
Но на лавочке я сижу одна. А вокруг тихо и пусто, ровно как у меня внутри.
И я хожу по кругу. Думаю об одном и том же. Прокручиваю наш последний разговор. Что, если он просто играл со мной? Не верится, вообще-то, но всё же. У него так много женщин. Он может выбрать любую. А вдруг ему просто хотелось навешать мне лапши на уши? Он же сказал, что победит. До конца ещё не дошёл, но сомнения посеял. И, как бы там ни было, я всё время думаю о нём.
Ничего не хочу. Настроение всё хуже.
Потом наступает злость на саму себя. Зачем я так откровенно рассказала ему, что мне нужно в отношениях? Сразу понятно, что он мне нравится. Это, безусловно, немного по-детски. И какая разница, понятно ему или нет, но я всё равно злюсь при мысли о том, что он смеялся, поиздевавшись надо мной.
Окончательно распсиховавшись, больше не хочу высматривать каждого собачника. Просто шагаю домой, предварительно купив в магазине продуктовый набор одинокой дурынды. Блин, мне уже пора заводить кошку? Решаю больше не думать о докторе. Хватит. Не нужна, так не нужна. В конце концов, у меня тоже есть гордость.
Вернувшись домой, жарю себе гренки, варю большую чашку кофе, достаю с полки шоколадку с орехами, которую храню для самых тревожных случаев. Несу всё это в зал, ставлю поднос на стол и включаю телевизор.
Найду какую-нибудь передачу про животных и буду любоваться тем, как братья наши меньшие защищают потомство от хищников. С кошкой всё же пока повременю.
Но, наткнувшись на новости, решаю узнать, что же происходит в мире. А дальше мне становится в буквальном смысле плохо, потому что на экране наш город. Знакомые улицы, здания…
«В одной из палат Центральной клинической больницы, – звучит закадровый голос ведущей, – произошёл взрыв. По имеющейся информации, в результате инцидента погибли два человека.
Обстоятельства происшествия выясняются. Как нам пояснили в Минздраве и подтвердили очевидцы, на месте работают спасатели, восемь бригад экстренной медицинской помощи и представители регионального департамента здравоохранения.
По данным Министерства по делам гражданской обороны, чрезвычайным ситуациям и ликвидации последствий стихийных бедствий, трагедия в больнице произошла в результате возгорания. Вспыхнуло медицинское оборудование. Какое именно, не поясняется. Предположительно эпицентр взрыва находился в отделении травматологии».
Глава 31
Наступил момент, когда уже неважно, какие у нас отношения и есть ли гарантия их продолжения. Я испытываю удушающий страх, и очень боюсь, что больше никогда не увижу Ткаченко.
Всё остальное уходит на второй план: и логика, и здравый смысл, и даже чувство самосохранения.
– Туда нельзя! – Перегораживает мне путь мужчина в форме МЧС.
Здание больницы оцеплено. А я ничего не соображу, шагаю вперёд, пытаясь прорваться, он удерживает меня за плечи, применяя силу.
– Послушайте! – тараторю, заикаясь. – Это очень-очень важно! Там человек. Он мог пострадать! Я должна знать!
– Здесь кругом люди. И все хотят знать! Отойдите на безопасное расстояние.
– Ну как же так?! А если с ним что-то случилось?!
А дальше каменное лицо и непрошибаемая стена. Я задаю одни и те же вопросы, но всё бесполезно.
– Списки пострадавших и погибших находятся на вон той доске, – привлекает к себе внимание рядом стоящий парень, тоже в форме.
Но, в отличие от предыдущего, он смотрит не перед собой, как отключённый от сети робот, а прямо на меня.
Погибших... Он сказал – погибших. В груди нещадно ноет, и все люди вокруг превращаются в серую гудящую массу.
Грубо толкаюсь, пропихиваясь к той самой доске и напрочь забыв о каких-либо правилах приличия. Список короткий. Погибших всего двое. Это не он. Раненых много, но, как я ни стараюсь разобрать фамилии, строчки и буквы скачут.
– Мужа ищешь?
Вздрагиваю. Рядом со мной молодая женщина. Она плачет, зачем-то делится со мной своей историей:
– Мой там был. Он лампу чинил, его вызвали. Я его найти не могу. Такая неразбериха.
– Я не знаю, кого ищу.
И это правда. Кто мы с ним друг другу? Наверное, никто. Но я должна знать, что с ним. Меня охватывает жуткая апатия и безысходность. Как будто больно физически. Выхожу из толпы. Опускаюсь на асфальт, сажусь на высокий бордюр. И даже не думаю, что выгляжу как-то не так. Если бы у меня был телефон! Его номер. Я бы просто позвонила. Но у меня его нет.
– Так кто тебе нужен? Врач или пациент? – опять пристаёт ко мне всё та же женщина, что не может найти своего мужа, чинившего лампу.
– Врач. Ткаченко Константин Леонидович.
– Врачи там, – указывает в сторону торгового центра.
– Почему?
– Потому что там пункт временной помощи организовали, и, если потерпевшие не тяжёлые, врачи оказывают первую медицинскую. Кому-то, естественно, сразу надо в больницу, а кого-то подлечат, перебинтуют – и он сам уходит.
Точно, какая же я дура! Он же не просто пострадавший. Он же ещё и врач. А зная его характер, уверена – он полумертвый будет помогать другим.
– А твой в каком отделении работал? – никак не уймётся незнакомка.
Мне хочется отмахнуться от неё, как от назойливой мухи, всё равно она с ним незнакома. Но я терплю. Из последних сил. У человека тоже горе.
– В травме. Он работал в травме. Вернее, – мотаю головой, – работает!
Женщина хмурится, а меня это прям раздражает. Она не знает, она ничего не знает!
– Если смена его была, тогда могло и прибить. Там потолок упал и балки, пожар был.
Смотрю на неё и хочу наброситься, чтобы не несла всякую ерунду! Чтобы рот вымыла с мылом. В ушах такой шум, что даже звуки сирен как будто глуше.
Встаю, толкаю её в сторону. Пусть не врёт. Бегу в торговый центр. Не хочу с ней разговаривать. Хочу узнать сама.
Внутри много людей. У некоторых перебинтованы конечности. Одни плачут, другие тупо смотрят перед собой, наверное, шокированы или оглушены.
Повертев головой, я вижу Разумовского. Он перевязывает руку какой-то девушке. И вроде понятно, что он-то точно знает, но я не могу себя заставить к нему подойти. Сейчас у меня ещё есть надежда, а через секунду, когда Разумовский ответит на самый главный вопрос, её уже может и не быть.
Пусть лучше он где-нибудь с собачницей или сразу с несколькими медсёстрами отсыпается. Только живой.
К Разумовскому я иду как на эшафот.
– Скажите, пожалуйста, где, – непрошеный кашель, – Константин Леонидович?
Разумовский оборачивается, молча смотрит на меня несколько секунд, затем поднимает руку и тычёт в сторону узкой белой двери в конце торгового зала.
– Я его отправил передохнуть. Он сам чудом не пострадал, в эпицентре был, так ещё целую толпу тут осмотрел и всё никак не остановится. Так и чокнуться недолго. Пусть полчаса посидит в тишине. Перезагрузится.
– Он жив? – начинаю то ли плакать, то ли смеяться как сумасшедшая.
Рукой прикрываю рот, чтобы быть тише, а у самой все трясётся.
– Конечно, жив, это ж Ткаченко, что с ним случится? – улыбается доктор.
Дальше под рукой Разумовского стонет пациентка, и врач про меня забывает.
Шум, гам, везде люди. И только это белое пластиковое пятно двери, как единственная правильная цель. Ни секунды не думая, врываюсь внутрь. В крохотном служебном помещении на полу свалены коробки, у стены – пустой стол, несколько поломанных стульев и маленький кожаный коричневый диван, густо покрытый царапинами и трещинами. Окно распахнуто. Придерживая створку, у проема стоит Ткаченко. Серьёзный, сосредоточенный, в когда-то белом, а сейчас непривычно грязном медицинском костюме, смотрит вдаль, периодически поднося к губам сигарету.
Меня накрывает таким счастьем, что передать его словами просто невозможно.
– Я не знала, что вы курите, Константин Леонидович... – От перепада настроения и смены событий едва держусь – рискую упасть.
Он резко оборачивается. Смотрит прямо на меня. Теперь уже радостный.
– Я только что начал, Ульяна Сергеевна.
Улыбнувшись, швыряет окурок в окно и тут же идёт ко мне, прижимает, с силой вдавливая в себя моё тело.
А я реву. От него нет привычного аромата дорогой туалетной воды. Он источает запах дыма, как будто долго сидел у костра. А ещё довольно сильно пахнет мужским потом, словно нервничал, работал и сто лет не принимал душ. Но мне нравится! Я счастлива. Такой живой, настоящий. Пот доктора Ткаченко, который опять не спал и валится с ног, но по-прежнему со мной и дышит.
Плачу ещё сильнее.
– Ульяна Сергеевна, вы что здесь делаете? С ума сошли? Кто же вас пустил-то?
– Я сама себя пустила, – хнычу в белую ткань на груди.
А он ещё крепче меня обнимает и гладит по спине, как будто это помогает ему расслабиться.
– Ищете кого-то из знакомых? У вас лежал кто-то в больнице сегодня? Я могу помочь.
Ага! Ищу! Точно! И как он только догадался? Бью его кулаком здоровой руки в грудь, а он смеётся. Всё так же обнимает. Вот же дурак в белом халате. Как будто непонятно, за кого я так сильно испугалась и к кому пришла.
– Я приеду к вам, как только разгребусь. Вы мне нужны, дорогой завуч, как лекарство.
Стискивает ещё крепче, буквально обволакивает двумя руками. А я всхлипываю. Не могу и не хочу от него отклеиваться. Вдруг я его отпущу, а случится ещё один взрыв?
– Я приеду, когда всё закончится, – повторяет, но не отпускает.
А я и не хочу, чтоб отпускал. Не дай бог с ним что-то опять случится. И, хотя одной рукой цепляться неудобно, я вишу у него на шее. А доктор водит и водит руками, утюжа мою спину. Лишь бы чувствовать его тепло. Только бы он дышал вот так же глубоко и сердце билось.
– Всё будет хорошо.
– Я боюсь.
– Не надо, дорогая Ульяна Сергеевна. Всё обязательно будет хорошо, – утешает меня доктор совсем не Зло и зачем-то, как будто бы даже не осознавая этого, тянет на порыпаный кожаный диван.
Продолжая всё так же крепко обнимать, но только теперь уже сидя. И я давлю, стискивая. Чуть отстранившись, Ткаченко неожиданно и очень сильно впивается в мои губы. Отвечаю ему тем же, осыпая щедрыми ласками. С ума схожу, настолько рада, что с ним всё в порядке. Водоворот из страха и страсти затягивает нас обоих. И в какой-то момент мы оба уже просто не понимаем, что творим.
Естественный ход событий, который так долго пытался высвободиться, сейчас прорывает, словно плотину, и всё, что копилось, выплёскивается наружу. Оказываюсь на спине. А он стягивает с меня надетые в суматохе мятые спортивные штаны, приспуская свои – медицинские. И я, у которой сердце буквально выскакивает из груди, не то что позволяю – я помогаю ему, потому что мы оба живы, потому что он не пострадал, потому что мне плевать, что будет потом.
Бешеная страсть, почти животное влечение, и он, придерживая себя рукой, входит в меня одним победоносным толчком. Выгибаюсь дугой, как несчастная девушка из средневековых легенд, в которую вселился распутный демон. Хотя так оно есть. Его зовут Константин Ткаченко, и он так сладко меня растягивает, так вкусно наполняет, что я не думаю, что это как-то неправильно. Я хочу, чтобы это продолжалось. А лучше бы длилось бесконечно. Обхватываю своего доктора ногами, всем телом принимая каждый резкий удар, каждый глубокий толчок. Я целую его сама и купаюсь в его поцелуях.
На нас ещё много одежды. Мы обнажены только там, где соединяемся, а у него идеальный член, и никакой другой мне теперь не нужен. Кажется, доктор сошёл с ума не меньше моего. Он грубо затыкает мой рот поцелуем. И, присосавшись губами, сгребает руками, как в тиски, и просто трахает, не переставая.
Задирая ноги, я чувствую, как всё тело сводит от удовольствия, а Ткаченко, зажмурившись, продолжает двигаться и, нет, не целовать – это не то… он просто слепливает наши рты и не даёт мне дышать. И беспрерывно двигается, как сломавшийся, заевший механизм, как свихнувшийся поршень. Вцепившись здоровой рукой в его мускулистое предплечье, я стремительно приближаюсь к оргазму. С этим нет проблем вообще. Удовольствие просто накапливается, накапливается, накапливается…
Зажмуриваюсь, потому что этот болезненный непрекращающийся засос наших соединившихся губ больше напоминает передачу кислорода для жизни, чем поцелуй. А ещё сказочное трение, под которое даже не надо подстраиваться – оно везде. И мигом доводит меня до оргазма. Промычав нечто нечленораздельное, я начинаю трястись всем телом. Доктор чувствует, увеличивая силу ударов. Я хочу орать и биться в истерике от удовольствия. Но мой рот плотно закрыт его губами и языком, а мощное тело придавливает сверху.
Только я в своём кайфе не одинока: пока всё ещё дрожу, доктор рассоединяет наш поцелуй, приподнимается и, вбиваясь, жадно наблюдает. Ему нравится мой экстаз. И он очень быстро догоняет, изливаясь на низ живота и бедро.
– Кажется, – тяжело дыша, – пора переходить на ты.
– Думаешь? – смеюсь, разомлевшая от удовольствия.
– Блдь, женщина, ты невероятная.
– А ещё говорят, что врачи – это сплошная интеллигенция.
– Это пока они не добились нужной женщины. Дальше маты.
Смеёмся, целуемся, гладим друг друга. Он падает рядом.
– Это стоило каждой минуты ожидания.
От его слов горячо внутри. Неописуемое блаженство. Но сейчас, когда мы лежим, просто обнявшись, слышно, как много шума и человеческих голосов за дверью. И всё это только усиливается. Опасно. Могут застукать. Доктор осматривается, явно ищет, чем бы меня вытереть.
– Мне нужно вернуться к работе. – Переворачивается на бок, разглядывает меня.
– Ты что-нибудь ел? – Тянусь к нему, глажу его лицо, только сейчас замечаю царапину на лбу.
Аккуратно касаюсь края, она засохла, и, кажется, её никто не обработал. Кровь запеклась.
– Нет, я не помню, когда ел. Я тут по максимуму помогу, а потом приеду к тебе, ты меня накормишь и уложишь спать, – улыбается. – Мотни головой, если поняла.
Киваю. Не могу отвести взгляд.
– Всё в порядке? Тебе было приятно?
Снова киваю.
– Хорошо, – по-прежнему улыбается доктор и, зажмурившись, крепко целует в губы. – Пора собираться.
Глава 32
Смотрю ему вслед. Закатав рукава, мой личный доктор проходит через зал, туда, где его уже ждут пострадавшие. А я не могу заставить себя уйти. Замерев, наблюдаю за каждым его шагом. А он вмиг становится серьёзным, тут же подходит к незнакомому мне раненому парню. Сразу же начинает осмотр.
И в этот миг, когда он заглядывает пациенту в глаза, подсвечивая фонариком, деловито крутит и сгибает руки и ноги, сурово хмурится, не даёт ему завалиться на бок, оперативно укладывает на горизонтальную поверхность… Именно в этот момент я совершенно чётко понимаю, как сильно меня задело. Та самая секунда, о которой пишут в книгах и снимают в кино. Секунда, в течение которой я явственно осознаю, как сильно влюбляюсь в него. В доктора Ткаченко.
Когда самого доктора отпустит – а его обязательно отпустит, он меня уничтожит, нанеся столько урона, что я никогда не смогу возродиться.
Но это уже неважно. Потому что выбора у меня нет. Всё равно я уже потеряла своё сердце.
Он сказал, что придёт, и я буду доверять ему. Я пойду домой и приготовлю еду. Я постелю для него постель и буду ждать, когда он освободится.
Костя проводит осмотр головы, шеи, груди, спины, живота и таза, и я не могу прекратить им любоваться. Надо остановиться, но я не могу. Он прекрасен в своем профессионализме. И, глядя на него, я улыбаюсь, купаясь в мягких и тёплых волнах. Вот дура. Пустила-таки демона в душу.
Но всё это потом. Сейчас главное – купить продуктов. Хотя я ведь даже не знаю, что он любит. Надо вспомнить его заказ в ресторане. Свинина? Курица? Рыба? С ума сойти, я только помню, как он прижимался ко мне, как соблазнял, а потом позвонила Леночка.
Ар-р-р! Хватит! Я не стану превращаться в сумасшедшую. Я буду жить одним моментом. И сколько бы дней ни приготовила нам жизнь, я проживу эти дни счастливой.
Выхожу из торгового центра. Сумка вибрирует, кажется, звонит телефон. Так и есть. Это мама.
– Дочка! – громче обычного истерит Наталья Викторовна. – Ты новости видела? Боже мой! Там же наш доктор! Наш Константин Леонидович! Он же работает в этой больнице! Это же травматология Ткаченко! Они сказали, что эпицентр…
– Мама, всё в порядке. Я только что его видела.
От собственных слов становится не по себе. Щёки покрываются краской. Между ног приятно саднит.
– Ты видела? – уже спокойнее.
– Да, я его видела.
– Он цел?
– Более чем.
– Если хочешь, приезжай ко мне. Погорюем вместе, доченька.
– Нет, я не могу, мам, у меня кое-какие планы.
– Чем ты занята на больничном?
– Мама! – психую.
– Что происходит, доченька?
– Мама, хватит пытаться всё контролировать.
– А как ты могла его видеть, если… О боже! – Тут до мамы доходит. – Ты помчалась к нему? Ты испугалась и наконец-то поняла, насколько он шикарный мужчина. Как же это мило!
Почему-то я уже не контролирую свою улыбку и в очередной раз закатываю глаза. Мама, конечно, бывает очень даже приставучей и дотошной, но в том плане, что подталкивала меня к доктору, – права.
Вернувшись на землю, вешаю трубку. Вокруг всё так же шумно и тревожно. И, переходя дорогу среди толпы бегающих туда-сюда людей, я с ужасом понимаю, что иду прямо на Майку.
Моя подруга! Она ищет Ткаченко. Мечется так же, как полчаса назад тут металась и сходила с ума я!
Неприятно колет в груди. Как будто морозом обдаёт. Меньше всего на свете я хочу общаться с ней. Не знаю, что сказал ей Ткаченко и вообще был ли у них разговор. Но, по-моему, она не в себе. Я не желаю иметь с ней дело. Стараюсь обойти её как можно дальше. Надеясь, что она ко мне не полезет. Если даже Майя идёт к нему, то пусть Костя сам с ней разбирается. А я всё же подам заявление.
– Ты что здесь делаешь? – Как будто задыхается.
Пытаюсь её обогнуть, но она прям кидается, как бешеная собака. Снова её переполняют эмоции.
Шум сирен заглушает наш разговор, но я и так прекрасно понимаю, о ком Майя беспокоится.
– Нам не о чём разговаривать.
– Ты же обещала, Ульяна! – практически рыдает, размахивая руками. – Ты клялась, что не будешь с ним спать! – Она такая перепуганная, наверное, тоже увидела новости и решила, что доктору конец.
Я бы ей рассказала, но что-то меня останавливает. Страшно, неприятно, противно. Хорошего будто и не было. Осталась только перекошенная физиономия бывшей подруги.
– Оставь меня в покое. – Иду, куда шла.
Но Майка разворачивается и бежит за мной. Вроде и жаль её, но всё ещё отвратителен её сумасшедший поступок с зелёнкой.
– Где он?! – Хватает меня за одежду.
– Вернись домой к ребёнку. Угомонись! Возьми себя в руки! У тебя сын! Я не хочу доводить это до чего-то очень плохого, просто угомонись, и всё! Будешь так себя вести – лишишься сына!
Вытягиваю одежду из её рук и снова иду вперёд.
– Он наехал на меня из-за тебя. Сказал, чтобы я успокоилась и попросила у тебя прощения. За что?! За то, что ты отбила у меня мужика? Ты отобрала отца у Костика! Я тебе сказала пойти к нему лечиться, а ты и рада стараться! Тут же залезла на него!
– Разговор окончен.
– Ты настроила его против меня! Ткаченко пригрозил мне, что подаст заявление в суд, к которому приложит мотивированное заключение с просьбой о разрешении провести психиатрическое освидетельствование без моего на то согласия! Ты понимаешь, за кого он меня держит?
И как у неё только получилась такая умная фраза в таком неадекватном состоянии?! Ничего не отвечаю.
– Он жив?! – ревёт белугой моя бывшая подруга. – Я увидела в новостях. Я звонила, но он не поднимает трубку. Я просила папу, но он орёт, что я совсем чокнулась со своим Ткаченко. И что если этот идиот погиб, – всхлипывает, – бросив его внука и дочь, то туда ему и дорога!
– Господи, ты без теста ДНК рассказала отцу, что Костик от Ткаченко?
– А что мне было делать?! Он отказывался мне помочь!
– Так он же и так тебе не помог…
– Костя жив?
Утвердительно киваю.
– Слава богу! – охает, хватаясь за сердце.
– Ты одно мне скажи, Майя: какого чёрта ты семь лет молчала, а теперь свихнулась и начала его преследовать? Объясни мне это! Я не понимаю!
Глава 33
– Костя стал спрашивать об отце. Вначале я избегала этой темы. А потом полезла в социальные сети. И всё, что я увидела, снова всколыхнуло во мне старую боль. Сегодня я люблю доктора Ткаченко так же сильно, как и тогда, – вытирая кулаком слёзы, выдаёт Майка.
Вздыхаю, качаю головой. Я хочу домой. Я устала от этого.
– Это не ответ на мой вопрос.
– Вот тебе ответ: я всё ещё безумно люблю биологического отца моего сына.
– Как ты можешь так говорить о человеке, от которого скрывала правду столько лет?
Толпа сдвигает нас в сторону. Людей становится всё больше. Барабанные перепонки разрываются от криков и сирен скорой помощи.
– Я думаю, что ты так долго молчала о нём, Майя, из вредности, потому что Ткаченко никогда не хотел отношений с тобой.
Бывшая подруга взрывается:
– Считаешь, ты самая умная? Думаешь, ты какая-то особенная? – снова нападает на меня Майка. – Как только я узнала, что беременна, сразу побежала к нему.
– И?
Мне становится страшно, её несказанный ответ меня заранее пугает. Я не хочу любого варианта.
– Он был с другой. Я его застала на бабе. Понимаешь? Ты хотя бы представляешь, каково это? Нести положительный тест на беременность человеку, который в это время уже трахает другую? Я просто не смогла!
Смотрю на неё не отрываясь. Меня тошнит от этого разговора, потому что её Костя – это мой Костя, и я тоже очень сильно боюсь оказаться на её месте.
– Я хотела наглотаться таблеток, но мать меня застукала и не дала это сделать. Мы с ней проплакали всю ночь и договорились, что я никогда больше не буду покушаться на собственную жизнь, а она мне поможет с ребёнком, ничего не скажет отцу и спасёт от наваждения по имени Ткаченко. Я сама понимала, что не нужна ему. И мой ребёнок тем более. Я так долго держалась, Уля!
Теперь она кидается обнимать меня. Стою как вкопанная.
– Не надо было лезть в социальные сети. Секреты в семьях разрушительны, и похоже, что ты молчала только потому, что была отвергнута.
Майка кивает.
– Я, конечно, не психолог, но очевидно – ты не справилась с этой болью и всё ещё надеешься, что вы с Костей сможете возобновить то, что было. Да, семь лет – это большой срок, но непроработанные чувства могут длиться всю жизнь, когда люди на них застревают. А именно это с тобой и произошло. Ты застряла, и тебе нужна помощь.
– Так помоги мне, Ульяна! – Её глаза загораются. – Откажись от него, подари Костику отца. Это же как отдать деньги в благотворительный фонд. Я знаю, ты хорошая. Ну будет он с тобой неделю-другую, а у Кости отец – навсегда. Пошли Ткаченко на хер. Он гордый, если ты пару раз хлопнешь перед ним дверью, он не появится больше.
На дне её глаз гнездится странная муть. Я понимаю, что это страх. А мне, несмотря на то что мы с ней на улице, становится нечем дышать. «Ну будет он с тобой неделю-другую…»
Толкаю Майку в плечо и иду мимо.
– Дура! Он кинет тебя, как всех остальных! Он жене своей изменил во время медового месяца! – она орёт на всю улицу, её голос хрипнет.
А я убегаю. Я не знаю, где правда, где ложь. Я больше не хочу это слушать. Я и так очень-очень ревную.
Изменил жене во время медового месяца? Нет, я не стану об этом думать. Майка не может этого знать. Откуда?
Не понимаю, как добираюсь до магазина возле дома. Как складываю одной рукой продукты, как набираю в телегу макарон и сосисок, каких-то соусов и разных видов сыра. Всё равно одной рукой ничего приличного я приготовить не смогу. От Майкиного яда внутри всё так же плохо. С одной стороны, я ему верю, а с другой – понимаю, что сама видела, какой он легкомысленный с женщинами. Как же это больно – вот так раздваиваться под пилой.
Дотащившись до квартиры, бросаю покупки на пол и, разувшись, мою руки, разбираю пакеты, упорно делаю то, что должна.
Либо я верю Майке, либо доктору. Надо занять чью-то сторону. Поэтому я кипячу воду и, разорвав упаковку спагетти, сыплю их в воду. Та же участь ждёт сосиски. Труднее всего тереть сыр.
А дальше звонок в дверь. И внутри столько всего, что уже и неважно, где она – правда. Открываю. Там он, едва стоит на ногах, припав к косяку, смотрит на меня и грустно улыбается.
– Пустишь? Есть очень хочется. Там какую-то еду волонтеры притащили, но я же обещал, что поем у тебя.
И всё. Всё исчезает: и Майка с её обвинениями, и сто пятьсот его женщин. Моё сердце само по себе прыгает от счастья так сильно, что становится страшно: вдруг оно разорвётся на части? Потому что, когда я на него смотрю: на такого красивого, уставшего, всё с той же царапиной на лбу – мне всё равно, сколько недель, дней или часов мне рядом с ним отмерено.
По привычке, выработанной годами, доктор тщательно моет руки, а затем падает на стул в моей кухне.
– Что там случилось?
– Плохо помню, о чём я думал и сколько людей я вынес, Ульян. – смотрит не на меня, а в тарелку, запускает вилку в макароны. – Я ведь травматолог по специальности и оказывал помощь на автомате. Как только дым осел, я мысленно оценивал ситуацию и просто ставил диагнозы. Были и те, кто очень тяжело пострадал. Одной девушке на моих глазах оторвало руку, другой женщине, судя по всему, придётся удалять почку. Пять человек находятся в критическом состоянии.
Я опускаюсь на стул рядом с ним. И, забыв, как дышать, бессознательно кладу руки на колени.
– Спасибо, что пришла. Это очень помогло. – Тянется к моей ладони.
Хоть Ткаченко и выглядит растерянным и очень уставшим, он жуёт и улыбается.
– Я испугалась за тебя.
– Знаю. Понимаю, что тебе было страшно, но твой приход так поднял мне дух, придал сил.
Теперь мы улыбаемся друг другу. Грустно, но всё равно улыбаемся.
Костя возвращается к тарелке. Какое-то время ест молча.
– Сегодня погиб мой начальник. Заведующий нашим отделением. – Как будто взорвавшись, швыряет Ткаченко вилку на стол, та со звоном зависает у края стола. – Из-за какого-то сраного баллона не стало очень хорошего специалиста. Ну и рабочий погиб тоже. Представляешь, его – в смысле баллон – к лифту пёрли по нашему первому этажу в реанимацию и уронили, произошла разгерметизация. И всё. И пизд*ц.
Задыхаюсь, осознав, как ему тяжело. Услышав эти слова, кидаюсь к Косте, обнимаю, утешаю как могу. Он тут же усаживает меня к себе на колени и, закрыв глаза, прижимается к моей груди. Тяжело дышит. Здоровой рукой глажу его по голове, пытаясь забрать всю его печаль и боль себе.
Глава 34
Постепенно я осознаю, что Костя успокаивается. Уже не так сильно бьётся сердце, и дыхание уравновешивается. Чувствую, его отпускает, очень рада, что причина тому я. Для меня важно, чтобы он перестал переживать и немного успокоился. Отвлёкся, расслабился. Продолжил жить.
– Мне нравится держать тебя на коленях. Такая приятная тяжесть. – Трётся щекой о мою грудь Костя, крепко и в то же время нежно обнимает.
– Ну не такая уж и тяжесть, – тихонько смеюсь, отвечая ему тем же и ласково перебирая волосы на его затылке.
– Я ничего такого не имел в виду, красавица. Просто нравится ощущение, когда ты сидишь так близко.
Мне приятно это слышать. А Ткаченко убирает мою руку со своей головы и подносит к губам, целует. И при этом очень глубоко и бесстыже зевает. Бедный, такой уставший. А мне хорошо рядом с ним. Это похоже на алкогольное опьянение: даже сидя я ощущаю неустойчивость своего положения, отчетливо осознаю нарушение координации движений, ну и снижение здравого смысла, особенно инстинкта самосохранения. Ох, это мания, сплошная мания по отношению к доктору Ткаченко.
– Ульяша, у тебя есть какие-нибудь полотенца?
Прыскаю со смеху:
– Как ты меня назвал?
– Я заранее подготовился и прогуглил твои уменьшительно-ласкательные. Это мне понравилось больше всего.
– Меня никто из мужчин так не звал.
– Значит, я буду первым, – шепчет, не переставая целовать открытые участки кожи.
– А насчёт полотенец: если ты собрался на них спать,то я дам тебе чистое бельё, – ёрзаю у него на коленях и, как потерявшая остатки мозгов девчонка, несу всякую чушь.
Он жадно целует, и я отвечаю тем же.
– Нет, – смеётся, – если ты позволишь, я бы сходил в душ и отрубился. У меня от усталости и стресса всё плывёт перед глазами.
– Да, конечно. – Заставляю себя сползти с его коленей, мне так нравилось целоваться и обниматься, но человек устал и хочет принять душ.
