Текст книги "Покушение на Гейдриха"
Автор книги: Мирослав Иванов
Жанры:
Военная проза
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 19 (всего у книги 24 страниц)
На ужин у нас был картофельный суп, и папа прикрикнул на меня, чтоб я ел и не баловался. Они с мамой разговаривали, папа спрашивал, что слышно нового. Папа работал в Кладно на заводе «Польдовка» литейщиком.
Потом я пошел спать. Мне ничего не снилось. Вернее, сначала ничего не снилось, а потом приснился красивый сон. Будто мы с ребятами играем на деревенской площади в прятки. Старшие ребята еще сидят на уроках в школе и поют, а мы кричим. И тогда вышел барабанщик, встал перед костелом и забарабанил, чтобы мы вели себя тихо.
Но это был не барабанщик, а мама. Она будила меня и при этом плакала. А я был вовсе не на деревенской площади, а дома в постели, вокруг бегали незнакомые люди в военной одежде. Только много лет спустя я понял, что это были эсэсовцы, а барабанным боем мне показался их стук к нам в окно. Мне велели одеться и выйти на улицу, а маме сказали, чтоб она собрала все ценности. Я тогда не понимал еще, что означает это слово. А мама сказала, что у нее нет никаких ценностей. Разве что колечко. И еще надо было взять на три дня еды. Папа стоял бледный. Его поставили у буфета, и он не смел даже шевельнуться. Потом мы вышли на площадь деревни и там увидели много людей и детей… Эму, Дагмар, Эву, Венду и всех остальных. Незнакомые люди в военной форме выносили из домов велосипеды, перины, швейные машинки, репродукторы. Вокруг нас бегали собаки, но эсэсовцы начали в них стрелять из револьверов. Попали и в нашего Орешка, он, раненый, почти дополз к нам, но немец изо всей силы ударил его ногой, и я заплакал.
– Не надо, не надо, – успокаивала меня мама и гладила по волосам. А у самой тоже слезы стояли в глазах.
Перед костелом грудой лежали книги и разные красивые вещи, которые эти люди выбрасывали из окон.
Папа нам улыбнулся, подошел, взял меня на руки, поцеловал, потом сказал что-то маме. Но к нему подошли и велели идти к остальным лидицким мужчинам. Он помахал издали нам рукой. И нас отвели в местную школу, а мама пошла с нами. Совсем маленьких мамы несли на руках – они не умели еще ходить.
В школе было плохо: везде слышался плач, ревели и дети, и мамы. Я – тоже.
Рано утром – не знаю, в котором часу, – к школе подъехал грузовик и нас погрузили в него. Папу больше я не видел. Он остался вместе со всеми, говорили – во дворе у Горака.
Нас увезли в Кладно, в гимназию.
Я до этого в Кладно не был и никогда еще не видел такого большого города. Дома здесь были высокие, как костел у нас в Лидице. И школьный спортивный зал, куда нас привели, был большой. Туда к нам потом пришли какие-то люди; мама сказала – гестаповцы. Они о чем-то расспрашивали, осматривали наши головы, рассматривали глаза, волосы и все что-то записывали, потом наконец ушли. Потом – это были уже другие люди – принесли кофе и черствый хлеб. На обед был суп и несколько картошин.
Вечером – то же.
В тот день была среда, но из нас никто не знал, что в это время в Лидице расстреляли наших пап и дедушек. Мы-то надеялись – и наши мамы тоже, – что мы с ними снова встретимся.
Потом наступила ночь, но только отовсюду слышался плач, и мы не спали.
В четверг ничего особенного не произошло. Опять был черный кофе, а на обед – картошка. Время от времени кто-то приходил и о чем-то спрашивал, но наши мамы сильно устали, и мы тоже. Играть там было негде, да и не хотелось.
Когда я спрашивал маму, почему мы здесь, она сказала, что не знает. Потом сказала, что немцы ищут каких-то чужих людей. Но ведь у нас никого не было! Она еще добавила, что это немецкие господа все выдумали. А я удивлялся: «Зачем так делать и разве так можно?»
В пятницу вечером в спортзал пришло много людей и нас собрали в одной стороне, а наших мам – отдельно… Нам сказали, что они поедут поездом, а мы следом – на автобусе. Мамы этому не верили и не хотели нас отпускать. Мы крепко держались друг за друга, и те люди с трудом разъединяли нас.
Но их было больше, и они сделали, как хотели.
С той минуты я больше маму не видел. Я успел крикнуть ей, чтоб она не боялась, но в этот момент эсэсовцы опять вытащили револьверы и начали стрелять в потолок, чтобы мы успокоились.
В комнате рядом каждому из нас повесили на шею табличку с номером и фамилией. Мальчишки сперва держались: мы сказали себе, что не будем плакать и покажем девочкам пример. Но потом мы тоже ревели.
Меня и еще двоих детей отделили от остальных и посадили в легковую машину. Мы не знали, куда нас везут. Наверное, через час появился большой город, в нем было много башен и домов. Через город текла река, и, переехав через мост, мы остановились.
– Prag, – сказал один из тех, кто нас вез.
Значит, это была Прага.
Мы вышли из машины на площадь – теперь я думаю, что это была Карлова площадь, – и нас отвели в больницу. Тогда мы еще не знали, что нас отобрали для онемечивания. Они не говорили по-чешски, и мы их совсем не понимали.
Я не помню, сколько дней мы пробыли в той больнице. Потом нас опять посадили в машину и повезли куда-то далеко, весь день и всю ночь. Сказали, что мы едем к остальным детям в какой-то лагерь. Как он назывался, не говорили. Может быть, Лодзь.
Здесь нас поместили в большую конюшню. Все мы были плохо одеты, и я дрожал от холода. Умыться было негде, кругом была грязь. У нас появились вши. Хотелось есть. Иногда нам давали черный кофе и хлеб. Одежда, которая была на нас, порвалась. Спали мы на голой земле и не знали, что с нашими мамами. Они все не приезжали, а ведь эти люди в военной форме обещали, что они приедут к нам.
Я пробыл там недолго. Несколько раз они снова осматривали мои светлые волосы, а потом перевезли меня в Пушков. Там у них, наверное, был детский распределительный лагерь. Что-то вроде детского дома. Здесь я заболел, у меня появилась сыпь, и меня поместили в больницу. Больше я уже не видел других ребят из нашей деревни. Только с Вашеком, у которого тоже были светлые волосы, я снова встретился в Пушкове.
Я вернулся из больницы, а он еще оставался там. Он мне сказал, что его отдают куда-то в семью. Нас обоих привезли в Обервайс. Помню, что рядом там стояли какие-то развалины, еще там был лагерь и полигон. Вашек там и остался.
А я поехал дальше.
Какой-то господин и его жена из Дрездена взяли меня и объявили, что я буду их сыном. Я должен был называть их Mutterchen и Vatterchen[33]33
Мамочка, папочка (нем.).
[Закрыть]. Только у меня это и получалось. Да я и не хотел, потому что у меня перед глазами все время стояли мой собственный папочка и моя собственная мамочка. Но они говорили со мной только по-немецки, я ходил в немецкую школу. И понемногу забывал прошлое.
Меня стали звать Рольф. Я удивился, но они мне объяснили, что теперь это мое имя, и велели, чтобы старое я забыл…
В школе я числился по фамилии моего нового отца. Он был шофером, потом его взяли на войну, но после ранения он остался дома. Эта моя новая мать мне рассказывала немецкие сказки, и я перестал говорить по-чешски. Вокруг были чужие лица. Не знаю, что было бы со мной дальше, со временем, наверное, я и вправду забыл бы, кто я и откуда.
Кончилась война, я продолжал жить у них. Слово «Лидице» я вообще не помнил.
Только в 1947 году меня нашли чехословацкие власти, и через два года после войны я вернулся домой. На, родную землю… Здесь узнал, что нацисты убили восемьдесят лидицких детей, в живых остались немногие. Меня спасли светлые волосы и голубые глаза. Я снова начал учить чешский язык. Узнал также, что моего папу эсэсовцы расстреляли вместе с остальными в тот же день, когда пришли к нам. От нашей деревни осталась пустая равнина, поросшая травой. Я шел по этому лугу и вспоминал, что на пригорке стояла школа, чуть дальше была деревенская площадь, костел и наш дом.
Все исчезло.
Но маму я нашел. Она узнала меня по трем шрамам, которые были у меня с детства на груди. Я забыл чешский язык, но помнил, какой масти была наша корова…
ДЕВОЧКА С ВЕЛОСИПЕДОМЯ часто задаю себе вопрос: откуда у людей берется столько ненависти, что они способны убить ребенка?
Новаковы жили в нашем доме, у них были четверо детей – три дочери и сын. Дом был с открытыми, выходящими во двор галереями; водопровод и туалет в коридоре. Все друг друга знали. Стены были тонкие, каждое слово слышно, не нужно даже прислушиваться. Обыкновенный доходный дом в Либени, каких немало.
Новаковы приехали сюда после Мюнхена, а до этого жили в Подмоклах. Но когда те области отошли к Германии, им пришлось бежать от нацистов, вот они и оказались здесь. Долгое время они жили вообще без прописки. Новак работал столяром в железнодорожных мастерских во Вршовицах, вставал очень рано и с рассветом уходил, чтобы поспеть на трамвай. А по вечерам, уже темнело, я слышала его шаги на лестнице. Зарабатывал он явно немного, и его жена частенько готовила все на воде. Дети их тоже уже зарабатывали, но, сами знаете, девчонки подрастают, хотят приодеться: нужно то платье, то шляпку. А старые родители все работай да работай… Но, сразу должна сказать, дети у Новаковых были очень хорошие.
Прошло немало времени. Новакова частенько забегала к нам что-нибудь попросить, мы с ней болтали обо всем. И вот однажды она обмолвилась:
– Наша старшая дочка Мария…
Но тут осеклась и замолчала.
– А что, пани Новакова, у вас еще есть дочь?
Она не сразу ответила, а потом велела мне поклясться, что никому об этом не скажу, – я и, правда, молчала, – а она по секрету рассказала, что ее старшая дочь Мария, когда еще они жили в Подмоклах, влюбилась в немца. Новак, узнав об этом, страшно разозлился и потребовал: или мы, или немец. Генлейновцы вокруг преследовали чехов, тут было не до шуток. Ну, а девочка взяла и вышла замуж за того немца.
Когда фашисты захватили Судеты, Новаковы бежали в Прагу. Пани Новакова плакала, а однажды тайком от мужа написала дочери письмо. Сердце матери не выдержало.
А в доме никто не знал об этой дочери Новаковых. Сын Вашек работал слесарем где-то на вокзале. А было еще три девочки: Аничка, Славинка и Индржишка.
Аничка работала неподалеку от Староместской площади, там есть Железные ворота, на фабрике, где шили стеганые одеяла. Очень красивая девушка с прекрасной фигурой. У нее был парень, и они собирались пожениться.
Славинка работала у дамской портнихи на Либеньской площади. Ну, а Индржишка вскоре кончала школу. Новакова говорила мне, что она уже договорилась с той же портнихой, чтобы после каникул она взяла в ученицы и Индржишку.
Славинка понемногу шила и дома, но это не разрешалось. Однажды она разложила на столе материал, а кто-то постучался в дверь. Пани Новакова испугалась, быстро накрыла материал скатертью и при этом нечаянно проткнула иголкой руку. Иголка целиком вошла в ладонь. Рука сильно болела, я еще водила ее к врачу. Врач обработал рану, ладонь забинтовал.
Пани Новакова предложила мне сходить с ней купить новые шторы для затемнения.
Темные свертывающиеся шторы делали неподалеку. Мы зашли, посмотрели, купили. Я себе тоже купила. По дороге помогала ей нести ее сверток. Дело было утром, идем мы с этими шторами, обсуждаем вслух, что сварить на обед. Обычные женские заботы. Пани Новакова и говорит:
– Мне еще и дрожжи нужны.
– И мне.
Мы пошли в магазин возле либеньского шлагбаума, берем, что нам нужно, вдруг в магазин вбегает какой-то железнодорожник и кричит:
– Покушение! Там наверху, в Либени, какого-то немца застрелили…
– Да ну вас… – говорю я ему и поворачиваюсь и пани Новаковой, чтобы спросить ее, не нужно ли ей еще и капусты. Только вижу, что она вся затряслась, побледнела и еле выговорила, заикаясь:
– Уже готово? – и глубоко вздохнула.
Я эти слова навсегда запомнила. Но поняла их много позже, а тогда мне ничего подобного и в голову не приходило. Вышли мы из магазина, а Новакова идет, будто ноги у нее связаны.
– Да что с вами, пани? Рука болит? – спрашиваю я.
– Да.
– Ступайте домой и прилягте, – посочувствовала я.
– Что вы, мне еще надо кое-что купить.
Повернулась и поспешила прочь. Ладно, думаю, махнула я рукой, как, мол, знаете, и направилась домой.
Вхожу в дом. Внизу у нас трактир, рядом винтовая лестница. Я по сторонам не смотрю, только себе под ноги – сумка с покупками тяжелая, да еще эти шторы. Медленно поднимаюсь по ступенькам и вдруг вижу перед собой запыхавшегося парня. На вид ему что-то между двадцатью и тридцатью. Он стоял на повороте лестницы, чуть выше меня, рукой закрывал лицо, вернее, лоб. Мне он показался пьяным, еще и как-то боком привалился к перилам. Я осторожно обошла его, потом не выдержала и спросила:
– Вы кого-то ищете?
– Пани Новакову.
– Она пошла за покупками… Если хотите, подождите ее у нас!
– Спасибо, – отказался он и быстро взбежал по лестнице вверх. Видать, не первый раз бывал здесь, потому что, не глядя на дверные таблички, сразу направился к Новаковым. Нажал дверную ручку и вошел. У них открыто было…
Надо сказать, что пани Новакова оставляла квартиру открытой уже дня три подряд. Я ей напомнила:
– Да что же это вы делаете?!
А она мне:
– Ах, у меня красть нечего.
Квартира их, видимо, была для того парашютиста местом, где он мог бы переодеться. Она, видно, не знала точно, когда к ней придут, вот и не запирала двери на кухню. А я-то думала, что она забывает…
Человек вбежал в дверь и закрыл ее за собой. Я иду с сумкой сзади – мы жили рядом с Новаковыми – и не могу успокоиться: кто же это такой? А вдруг вор? Пришла домой, прижалась к стене ухом: ничего не слышно, тихо. Ни шороха не слыхать. Я вошла к себе в комнату, выглядываю из окна, жду, когда пойдет соседка.
Наконец она появилась на углу. Осторожно оглянулась, будто боялась чего-то (это я поняла позднее), и пошла к нашему дому. Я крикнула ей в окно:
– Пани Новакова, у вас гость!
Она вздрогнула испуганно, когда увидела меня. Не говоря ни слова, прибавила шаг, вбежала в дом, и слышу, как она торопливо поднимается по лестнице. Потом у них хлопнула дверь, послышался приглушенный разговор, но слов я не разобрала.
Потом этот человек вышел в коридор. Я выглянула в дверь, посмотрела, куда он торопится. Он подошел к крану, по лицу у него текла кровь, наклонился и умылся. В доме было тихо, нигде никого…
Пани Новакова выскочила следом за ним и зашла ко мне, сказала, что это – один ее знакомый из Подмокл, ехал на велосипеде и здесь, у шлагбаума, поранился – налетел на телегу с углем. Он забежал к ней на минутку – привести себя в порядок и умыться. И спрашивает, нет ли у меня квасцов и еще маленького зеркальца. Я ей дала, она тут же пришла снова, вернула зеркальце и сказала, что рубаха мужа этому парню велика, а его собственная вся в крови.
– Вот, возьмите, – говорю я и достаю из комода мужнину рубашку, белую в синюю полоску, тридцать восьмой размер.
Она поблагодарила. Ее гость переоделся в форму железнодорожника и около двенадцати ушел. Больше в его не видела и только потом узнала, что это был Кубиш, который бросил бомбу в Гейдриха. Но, прежде чем он ушел, была еще история с велосипедом.
Пани Новакова говорит:
– Представьте себе, что велосипед остался там…
– Где? – спрашиваю я ее.
– Неподалеку от шлагбаума, где ехала эта телега с углем.
Тут слышим: по лестнице поднимается Индржишка, шумно кричит что-то, как часто ведут себя дети. Она была долговязая, длинные руки, длинные ноги.
– Мамочка, я хочу есть! – кричит она еще снизу.
Никогда не ходила по ступенькам нормально, всегда прыгала так, что лестница сотрясалась.
– Хорошо, что ты пришла, – встретила ее пани Новакова. – Придется тебе еще кое-куда сбегать, а потом я дам тебе поесть!
– А куда?
– Один наш знакомый забыл у магазина «Батя» велосипед. Беги и прикати его к нам во двор. Если тебя спросят, чей это, ничего не говори. С ним произошел несчастный случай, и у него могут быть из-за этого неприятности…
Индржишка собралась и ушла. Пани Новакова еще крикнула ей вдогонку:
– И не вздумай ехать на нем, ты не умеешь. Иди лучше дворами, не то еще попадешь под машину!
Девочка кивнула и выбежала за ворота. Минут через двадцать она вернулась с велосипедом. Пани Новакова велела оставить его внизу у дровяного сарая.
– Тебя кто-нибудь видел?
– Какая-то пани приставала ко мне с расспросами, но я молчала, – ответила Индра.
В тот же вечер по всему району начались обыски. Эсэсовцы ходили из дома в дом. Искали преступников. Потом приехали машины, и всех либеньских девочек забрали в гестапо. Мы сразу поняли, в чем дело. Пани Новакова заставила Индру остричься – у девочки были длинные волосы, – и рядом в парикмахерской ей сделали перманент. Я почему об этом знаю: пани Новакова обещала заплатить после того, как пан Новак получит жалованье и принесет деньги, Индра в школу не пошла будто бы по болезни…
В гестапо пришлось явиться и ей, и еще четырем девочкам из нашего дома. Когда Новак утром уходил на работу, он привел свою жену к нам. На нее страшно было смотреть: растрепанная, глаза вытаращенные, вид дикий, – и все время повторяла одно и то же:
– Ах, Индра! Ах, Индра!
Пан Новак посадил ее у нас к столу и сказал:
– Вот здесь сиди и смотри в окно, она обязательно придет…
И попросил меня присмотреть за женой: с ней, мол, что-то неладное.
– Главное, – говорит, – никуда ее не выпускайте, пожалуйста.
Я ему обещала. Не прошло и часа, пани Новакова стала причитать, рвала на себе волосы. Я уложила ее в постель и сделала холодный компресс.
К вечеру девочки из нашего дома вернулись. А Индры все не было. Было уже темно, когда она появилась в дверях.
– Ты что делала там так долго?
– Ну, нас построили. Потом прикатили второй велосипед, который остался на месте покушения. Каждая из нас должна была взять его и, держась за руль, пройтись в зале по кругу. Там были какие-то женщины, которые должны были узнать, кто из либеньских девочек взял этот первый велосипед от магазина «Батя».
– Ну и?
– Мне стало плохо, поэтому я шла последней. Они меня не узнали…
Она начала смеяться и прыгать. Когда пришел с работы пан Новак, они вместе с сыном Вашеком унесли пани Новакову. Она не держалась на ногах и была страшно взволнованна.
Каждый день мы ждали продолжения событий. Казалось, все кончится благополучно. Но вот наступил тот вечер.
Я была дома и слышу, что рядом громкий разговор. Новак очень злился, и я поняла, что жена его ходила куда-то, носила еду, вроде бы для парашютистов, а в это время в той квартире гестапо производило арест. Пани Новакова извинилась, сказала, что искала туалет и что туда попала случайно. Гестаповцы ничего ей не сказали, но забрали ее удостоверение личности.
На другой день была ясная, солнечная погода, школьникам выдавали свидетельства. Я отправилась с нашей малышкой к Влтаве погулять на набережной. Индржишка попросилась пойти с нами, повезла коляску.
Свидетельство она спрятала в комод со вздохом: боялась, что вечером отец будет ругать за плохие отметки.
Мы вернулись после четырех. Я взяла малышку на руки и попросила Индру отвезти коляску во дворик к сараю, а сама потихоньку пошла по лестнице. Вижу – навстречу мне идет Вашек в одних трусах, без рубашки, а за ним пани Новакова и Славка. Тут же какие-то люди в гражданском. Вашек в наручниках.
«Гестапо», – с ужасом подумала я и прямо оцепенела. Они прошли рядом, мы поздоровались с пани Новаковой, а я продолжала стоять столбом, не могла сделать ни шагу. Их вывели на улицу, и тут пришла со двора Индра, которая ничего не видела и понятия не имела о случившемся.
– Что с вами? – спросила она.
У меня язык не поворачивался сказать ей обо всем. Я молчала.
– Вам нехорошо? Наверное, солнце напекло… – Она взяла меня под руку и повела. Я не знала, что и делать, но на галерею выбежала соседка и закричала на весь дом:
– Индра, беги, к вам приходило гестапо!
Индржишка вытаращила глаза, замерла, а потом бегом понеслась наверх, вбежала в квартиру:
– Мамочка…
Я – за ней, через две ступеньки вбегаю в кухню кругом страшный беспорядок, все в квартире перевернуто вверх дном.
Из их комнаты вышел гестаповец и заорал на на нас.
Было плохо…
Три с половиной часа просидела я у них на кухне с ребенком на руках, а Индра – напротив. Он бил ее по лицу. Еще когда мы шли от реки, Индра хныкала: «Хочу есть!»
Когда мы сидели на кухне, я сказала:
– Теперь можешь поесть.
Это когда мы сидели друг против друга и смотрели в пространство, а за нами наблюдал один из гестаповцев.
– Мне уже и не хочется, – грустно сказала она, но все же подошла к буфету (пани Новакова в то день варила лапшу), но к ней тут же подскочил гестаповец и ударил несколько раз. За то, что не попросила разрешения…
Стемнело. Внизу в трактир шли мальчишки с кружками за пивом для отцов, и, представьте себе, их никого не выпускали обратно. В наш дом впускали, а из дома – никого. Если мальчишка с пивом долго не возвращался, за ним приходила мать, и ее тоже загоняли во двор, потом приходил отец, и его заталкивали туда же. Вскоре внизу собралась целая толпа. Гестаповцы дожидались, когда придет с работы Новак, и опасались, как бы его кто-нибудь не предупредил…
Последней арестовали Аничку. Она возвращалась со свидания, веселая, в новой широкополой белой шляпе из соломки с лентой.
Квартиру опечатали и уехали. Больше мы семью Новаковых не видели. Неделю спустя я ходила в «Печкарню»[34]34
То есть «Дворец Печека», где находилось Гестапо.
[Закрыть] спросить, не нужно ли Новаковым чего-нибудь. Там, как только услыхали, чего я хочу, заорали на меня; им там, дескать, прекрасно, и с какой это стати я о них беспокоюсь, может, мне самой туда же захотелось?
Я посмотрела дежурному в глаза и говорю, что у них на кухне осталась лапша, она заплесневела и теперь воняет на весь дом…
Он опешил, не зная, что сказать, а потом просто выгнал меня.
Вся семья Новаковых погибла в газовой камере. И Индржишка тоже. А пани Новакова еще до казни сошла в тюрьме с ума…
Избежала этой участи только их старшая дочь. Но можно ли завидовать ее жизни? Что это за жизнь?