Текст книги "Дар полночного святого"

Автор книги: Мила Бояджиева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 22 страниц)

Перед самым началом программы в женскую гримерную влетел директор:

– Извините, девочки, не стучусь. Знаю-знаю, все уже готовы... Никто не видел сегодня Матвея? Ну, господина Ларсена?

– Ларсика? – сообразила, наконец, Лида. – Не-а. Он и вчера раньше всех ушел. – Девушки переглянулись.

"Что-то произошло!" – похолодела Аня, и тут же вспомнила, как уже с того момента, когда застала его здесь, шепчущего перед зеркалом какие-то заклинания, почувствовала: дело неладно. У заигравшегося супермена какие-то проблемы!

Механически улыбаясь она появилась на сцене, на автопилоте отрабатывала номера, но думала лишь об одном: только бы все обошлось с Ларсиком, только бы увидеть его невредимым. Каким угодно, – злым, равнодушным, надменным, но живым.

Именно таким он предстал в коридоре, когда девушки побежали переодеваться.

– Явился! Тебя Пушкарь обыскался... – на ходу сообщила Оля, сделав удивленные глаза.

Аня остановилась, продолжая стаскивать перчатку и уставившись на Ларсика как на привидение. Он снова стал брюнетом – больше никаких признаков внешних увечий не обнаруживалось.

– Все беспокоились, – объяснила она.

– Не понимаю, что за паника? Мой выход через двенадцать минут. – Он выкинул в урну сигарету. – В салоне задержался. – Ларсик мотнул лохматой головой. – Ну ведь так лучше? Возврат к истокам – это сейчас модно.

– Н-не знаю... – оторопела Аня.

– Не может же любовник Карменситы быть шведом?! По-моему, он, знаешь, кто? – Вплотную приблизившись к девушке, он шепнул ей в щеку. – Он испанец!

Снова заклокотала энергия и радость – силы бурлили, словно кто-то встряхнул бутылку игристого вина. Выйдя на сцену, Аня почувствовала, что движется великолепно, источая притягательные импульсы. Ресторан казался ей чуть ли не залом Метрополитен опера, а лица мужчин, подбежавших к сцене специально для того, чтобы поаплодировать ей, – сплошь симпатичными.

"Влюблена! – ликовала Анна. – Теперь уж точно знаю – влюблена! Что-то случится, случится, я знаю... Сегодня тридцатое декабря... Заветная черта приближается, а за ней – ослепительное счастье..."

После выступлений Аня тщательно привела себя в порядок, радуясь, что надела новый, связанный матерью свитер – белый, с искусно вышитыми на груди букетиками незабудок. Голубые шарф, шапочка и варежки – пушистые, мохеровые. Жакет из светло-серого серебристого козлика, приобретенный с предпраздничного гонорара, а главное, – выражение лица – сюрпризное, светящееся ожиданием. Она себе понравилась, а значит, – понравится и Карлосу, наверняка поджидающему свою партнершу где-нибудь на выходе.

Выйдя из служебного подъезда, Аня остановилась, с удовольствием вдыхая морозный воздух и подставляя лицо мелким, ювелирной выделки снежинкам. Они искрились в свете фонаря и аккуратно ложились на варежку, позволяя рассмотреть свои алмазные кружева. Как хорошо стоять вот так, разглядывая крохотные звездочки и чувствовать: вот сейчас, сейчас раздастся его голос... Умелые руки обнимут плечи... Господи, как же прекрасна эта декабрьская ночь! Предвкушая мгновение встречи, она медленно, поддевая носками сапог снежную россыпь, двинулась к автобусной остановке.

– Анюта, привет! Чуть тебя не упустили! – Рядом с Аней неслышно остановился большой автомобиль, совершенно иностранный и новенький. Дверцу распахнул незнакомый мужчина. – Садись, лапуся, замерзнешь!

Она демонстративно ускорила шаг.

– Постой! Мы ж знакомы! – Из машины выбежали и преградили ей путь двое мужчин в распахнутых дубленках, под которыми угадывалась атлетическая фигура.

Аня оглянулась: ресторан с дежурившими охранниками остался позади. В верхушках сосен шумел ветер. Пожалуй, не докричишься: шоссе, елки, сосны, ночь. Яркий неон на крыше оставшегося позади "Вестерна", безнадежно пустая автобусная остановка за чередой белых елок. Стало неприятно и зябко.

– Я вас не знаю, извините, – попыталась обойти мужчин Аня.

– Погоди... – Один из них, распахнув руки, преградил девушке путь. Мы ж тебе сегодня хлопали! Хотели презент сделать. Пушкарь запретил. Сказал: личные контакты только за пределами кабака. Вот мы и за пределами. – Парень гоготнул. – Полсотни устроит? Нас двое, я и Гена.

– С ума сошли? – Попыталась увернуться вспыхнувшая Аня. – Я позову охрану.

– Не выламывайся, киска. Дело не в деньгах. Генка накинет ещё пол куска. Мы ж понимаем – искусство – святое дело. – Парень сгреб Аню в охапку, дохнув ей в лицо перегаром.

– Пусти! – Взвизгнула она изо всех сил, ударив кавалера кулаком в каменную грудь. Рука заныла – все равно, что колотить в кирпичную стену.

– Ген, помоги загрузить телочку, пока она мне фейс не попортила.

– Меня зовут Боб, – представился он Ане, скручивая ей за спиной руки. – Мы всякие приемчики знаем. Хочешь ласки – обеспечим. Любишь "садо" – и здесь не обидим.

– Отпустите! – Жалобно взмолилась Аня.

И в этот же момент подоспела помощь. Все, как полагается в популярном кино: спаситель с мужественным лицом вырос рядом. В черных волосах блестел снег, глаза насмешливо щурились.

– Убери клешни, парень. Это моя подружка, – сказал спаситель совсем спокойно, не вынимая рук из карманов куртки.

Боб послушался и промычал:

– А чего сразу не сказал? Ходит здесь козочка одинокая, кого-то поджидает. Можно понять – сама напрашивается. А потом такой кипеш устраиваете. Только голову людям морочите! – Хлопнув дверцами автомобиля, приставалы скрылись.

– Как в сказке. – Аня, не отрываясь, смотрела на своего спасителя, и не могла представить никого красивее, лучше, желанней. Так бы стоять и смотреть, ощущая себя самой счастливой женщиной на земле.

– Пошли скорей греться. У тебя нос как морковка. "Ко-зоч-ка"! нараспев повторил Ларсик. – Неплохо.

Аня пошла за ним, ничему уже не удивляясь. У обочины оказалась обалденная спортивная машина космических форм. Они плюхнулись на низкие сидения.

– Ножки протягивай, не бойся. Только пристегнись. Это "Порше". Идиотская тачка – может летать, но у нас нет таких дорог. А по здешним колдобинам ей трудно – не та порода.

– Все равно, что борзую в деревенской конуре привязать... Дорогая?

– Жуть. Сплошное пижонство... Но ведь красиво?

– Красиво, – согласилась Аня, полулежа в мягком кресле. Руки Ларсика на миниатюрном руле казались большими и очень сильными. И вообще, – мужчину украшает загадочность, спортивный автомобиль, элегантная разборка с двумя громилами. Даже если б он не умел танцевать мамбу. Но то и другое – убойная смесь!

– Я балдею, – сказала Аня. – К метро подкинешь? Кажется, ещё успеваю.

– Новости. Не знал, что московский метрополитен работает до двух.

– Ну, тогда на такси. Я у Центрального рынка живу.

– Знаю. Мы почти соседи. Суворовский бульвар заметила?

– Смеешься? Я ж – невылазная москвичка. Во всех песочницах на бульварном кольце копалась. Разок была в Питере, разок в Таллине. Еще на школьные каникулы.

– Давненько... Слушай, а ведь мы с тобой знакомы уже семь лет. Половину из них я тебя безнадежно кадрил...

– Ты все делаешь как-то понарошку. Уж если ты меня кадрил, то целенаправленно безнадежно. Понимаешь? Заведомо обреченно, – как строительство коммунизма.

– Не заметил. Я старался... Но, может, правда, метался в неразрешимых противоречиях. Грешно соблазнять девочку.

– И сейчас все те же проблемы? – Аня напряглась. – Ты играешь со мной, как мячиком. Раньше такие самоделки продавали на рынках инвалиды – тонкая резиночка и на ней блестящий шарик, – то притянется в ладонь, то отскочит... Бывает больно.

– Гад! – Ларсик сжал зубы. – Веду себя как настоящий подонок.

– А я уже не девочка... И давно не кукла...

– Если мы остановимся, ты меня поцелуешь?

– Возможно, буду сопротивляться и звать милицию. Рискни. – Аня изумленно покачала головой – уж никак не ожидала от этого женолюба и соблазнителя такой неуместной деликатности. – Может, все же попробуешь, Карлос?

Резко затормозив, "порше" врезался носом в сугроб. Преодолевая сопротивление ремней, они потянулись друг к другу.

– Поедем ко мне. – Переведя дух после затянувшегося поцелуя решил Карлос. Не предложил, а констатировал неизбежный факт.

15

Оставив машину во дворе восьмиэтажного старого дома, Карлос вернулся в арку и распахнул небольшую обшарпанную дверь. – Извольте, синьорита.

Войдя в пахнущую кошками и гнилью полутьму, Аня задрала голову высоко вверх уходила каменная винтовая лестница, образуя посередине колодец. Кое-где на площадках горели мутные лампочки, не давая сомкнуться наступавшему со всех сторон мраку.

– Это черный ход. Раньше прислуга выносила по этой лестнице помои. Иди вперед. – Карлос пропустил Аню.

– А дамы из общества выталкивали сюда застигнутых врасплох любовников. Вероятно, офицеров.

– И артистов. Светские красавицы обожали богему. Напрягись, козочка, наша остановка последняя – чердак.

За восьмым этажом каменная лестница кончалась – вверх к узенькой площадке вели металлические ступени. Карлос достал зажигалку и загремел ключами. В низкой, обитой драным дерматином двери оказалось множество запоров. Наконец, он махнул Ане: – Заходи! – И щелкнул выключателем.

Запах масляной краски, узкая, с лампочкой на голом шнуре, комната без окон. Немыслимо грязная газовая плита, какие-то полки с кастрюлями и посудой, штабеля пустых бутылок на полу.

– Не задерживайся на кухне. Для ужина слишком поздно. Прошу... Карлос распахнул дверь.

– Что это?! – Аня застыла на пороге.

– Никогда не была в мастерских? Ну, ты даешь! Весь столичный андерграунд прорастал в подвалах и на чердаках.

– Похоже на корабль!

– На королевскую яхту. Прежний владелец апартаментов – он давно уже в Америке – сделал все эти балки, перекрытия, деревянную обшивку и даже печку – притащил изразцы из старого дома, предназначенного на снос. В заброшенных домах подобрана так же меблировка, детали интерьера и вон тот витраж.

– От двери старой парикмахерской! Какие чудесные головки! Особенно привлекателен господин с бакенбардами.

– Здесь, конечно, здорово работать. Смотри – спящие дома внизу, эти дворы, крыши... Можно часами разглядывать. – Обняв Аню за плечи, Карлос подвел её к большому – от пола до потолка – окну.

– Хочется рисовать все это... Ага! Я права, – оглядевшись, Аня заметила среди стоящих вдоль стены картин на подрамниках синее полотно. Квадратный дворик, вымощенный булыжником, виден сверху, замкнутый в кольцо безглазых, темнооконных домов. Лишь в одном из них горит свет, притягивая взгляд. Но ничего, кроме света в окне нет – пустой желтый квадрат.

– Ерунда! – Карлос повернул раму к стене. – Я иногда балуюсь красками, но никогда не сделаю ничего стоящего. Как в музыке или танце. Человек с множеством мелкокалиберных дарований.

– Но ведь это просто здорово! – Обойдя мольберт, Аня остановилась перед большим, почти завершенным полотном.

– Похоже на портрет Иды Рубинштейн, сделанный Серовым.

– Просто потому что сидящий мужчина изображен с голой спиной и явно танцовщик. Хоть и без перстней на ногах. – Усмехнулся Карлос, легонько отталкивая Аню от картины.

– Автопортрет?

– Что? – Карлос засмеялся. – Вилли рисовал Нижинского в роли Фавна. Я только позировал. Вилли – хороший художник. У него много заказчиков, особенно в Европе. Этот Нижинский – для частной галереи в Париже. Вилли Гордон – не слышала?

– Англичанин?

– Российский еврей с прибалтийскими кровями.

– Мастерская его?

– Не совсем... Садись-ка вот сюда. Я сейчас вернусь...

Аня послушно опустилась в очень низкое, покрытое цветным полосатым ковриком кресло.

Чужая комната, высокий, скошенный потолок с темными деревянными балками, на балках – обломки скульптур, старая медная посуда, велосипедные колеса, обвешанные радужно переливающейся металлической стружкой, граммофон с раструбом, чудесная печка в потрескавшихся изразцах, изображавших наивно-лубочные пейзажи. Горка колотых чурок на жестяном фартуке перед распахнутой дверцей и огромный, толстый, когда-то очень шикарный, а ныне нещадно вытоптанный и вылинявший ковер. Зазвучала музыка – что-то электронно-космическое.

– Это "техно". Вил пишет под неё фантазии на темы Босха... Послышался голос Карлоса. – А нам, пожалуй, лучше послушать это, правда? Медленно зазвучал барабанчик равелевского "Болеро".

Он появился с подносом и поставил его на столик за спиной Ани.

– Погоди, не смотри, следи только за моими руками. Раз! – Чиркнула спичка, в печке вспыхнул огонь. – Не буду закрывать дверцу, люблю смотреть, как танцует пламя... Два! – погас ряд ярких лампочек, освещавших центр мастерской. – Три!

Карлос сдернул лиловую косынку – на чеканном круглом подносе оказалась бутылка вермута, два бокала и апельсин.

– Еще есть сыр и коробка шпрот. Но к лиловому они не идут. Скажешь, когда захочешь.

– А что я ещё должна сказать?

Он сел на ковер у её ног. Достав перочинный нож, вонзил его в апельсин.

– Скажи, что волновалась, пока я был в парикмахерской. А я скажу, что сделал это ради тебя. – Тогда ты скажешь, что догадалась, и поэтому назвала меня Карлосом... А я признаюсь, что... Тсс... Молчок. – Палец прижался к её губам. – Выпьем за диалог без слов.

Они чокнулись со звоном, не глядя друг на друга, выпили. Он чего-то боялся, этот Карлос. Аня чувствовала, как излишне бойко звучит его голос.

– Ты хочешь забыть Ларсена? – Догадалась она и положила ладонь на его жесткие, кудрявые волосы.

– Очень хочу. – Он прижался щекой к её коленям. – Помоги мне – ты мне так нужна...

И тут лавина сорвалась с места – торопливые руки, снимающие одежду, горькие от вермута губы, апельсиновый дух, жар из открытой печи – все вплелось в ускоряющийся ритм болеро. Дрожащий отсвет пламени ласкал два тела, слившиеся в любовном танце.

"Может, ради этого и в самом деле стоит жить?" – промелькнуло в сознании Ани, не испытывавшей до сих пор ничего подобного. – "Это и есть близость. Блаженство. Страсть... Это значит – быть женщиной..."

– Я люблю тебя, – прошептала она. – Я – твоя женщина.

Карлос замер, вздохнул, закинул словно в мольбе голову и вдруг разомкнул объятия. Он лежал рядом с ней на ковре, глядя в огонь широко раскрытыми, ничего не выражающими глазами.

– Что-то случилось? Что? – Она прижалась к его груди, накрыв плащом длинных волос, золотисто-медных в отсвете пламени.

– Полежи спокойно, детка... Давай, не будем торопиться. Я так долго ждал этого. Семь лет... Оказывается, это много.

– Хочешь сказать, слишком много? У тебя есть другая?

– Тсс! – Карлос закрыл нежным поцелуем её губы. – Помолчим... Только не плачь. Мы устали – скоро утро. Там, в маленькой комнате, есть чудесный скрипучий диван. Поспи... А мне... мне надо порисовать...

Аня не могла уснуть – в мастерской горел свет и приглушенно звучала музыка – тот самый "тяжелый рок", которым когда-то увлекался Карлос. В узкой комнате с полукруглым окном у самого потолка было тепло. Очевидно, где-то рядом проходили трубы отопления. Громко тикали невидимые часы.

"Сумасшедший, таинственный Карлос... Что с тобой, что? Наркотики, нервы, пресыщенность любовными играми?" – спрашивала себя Аня. – Дура, неопытная дура! Он в прекрасной физической форме, просто ему нужна не ты. Не ты! Какая-то роковая стерва заморочила ему голову и заставляет мучаться, ревновать. Он схватился за тебя, как за спасательный круг. Он так надеялся, что ты сумеешь заставить его забыть обо всем... Эх... Алина бы сумела", подумала почему-то Аня, жалея сейчас о том, что не получила достаточного сексуального опыта. – Начала бы обучение с пятнадцати лет, вместо того, чтобы читать до утра Тургенева и Ахматову. А теперь мужчина, которого ты любишь, рисует портрет своей возлюбленной, утоляя страсть... – Аня хотела встать и посмотреть, чье лицо появилось под рукой Карлоса. Но, наконец, уснула.

– Карменсита... Нежная моя... Не открывай глаз – нюхай... – Аня почувствовала запах скошенного газона, – ей снилось лето в Ильинском, с васильками и колокольчиками в пучках срезанной травы. Она нехотя открыла глаза. – Огурец! И ананас? Откуда? – У её подушки стояло блюдо с вкуснейшими вещами, а рядом сидел Карлос, проводя под носом ломтиком ананаса.

– Посмотрела? Ничего не получишь в постели. Здесь темно и душно. Завтрак накрыт в банкетном зале, синьора.

... Круглый стол, стоящий у стеклянной стены, покрывала клетчатая скатерть. На ней разместилась целая живописная композиция: кофейник и блюдо с бутербродами, наполненная фруктами мельхиоровая ваза, прозрачные золотистые чашки. От заснеженных крыш в комнате разливался яркий праздничный свет.

– Как здорово! Словно в каком-то альпийском домике посреди снеговых вершин. Реклама австрийского масла. Не хватает кучи детишек и большого лохматого пса. – Аня села к столу, Карлос занял место напротив.

– Да, большого и лохматого. С рыжей умной мордой. Детишки... А за окном пусть лучше разливают медовый аромат цветущие сады Андалузии... Как часто я видел это во сне.

– У тебя все будет. Все, что задумаешь. Ты настойчив, изобретателен и невероятно заботлив. – Аня взяла бутерброд. – Королевский завтрак.

– Пожалуй, это все же обед. Ты проснулась в полвторого. Но сегодня так положено. Какое нынче число, ну?

– Тридцать первое?! Господи... мама волнуется.

– Звони. Телефон на диване. Скажи, что все заметили, какой клевый у тебя свитер. И ещё попроси сделать борщ.

– Борщ? В Новый год... – удивилась Аня.

– Не поверишь, – давно мечтаю о горячем борще. А все остальное мы привезем с собой.

Покидая мастерскую, Аня ненароком взглянула на мольберт с рисунком Карлоса. Он трудился долго, ломая угольки и пастель. Но потом замазал все широкой кистью, обмокнутой в красную тушь, торопливо и нервно. Среди алых потеков осталось жить смуглое колено и часть бедра, переходящего в нагую ягодицу.

Верочка раскраснелась, стоя у плиты. Она, конечно, запаслась вкусненьким для праздничного стола, но и не воображала, что получится такой Новый год! Бог мой! Нютка с высоким парнем стояли на лестничной площадке, загруженные до ушей – пакеты, коробки, елка! Настоящая, вместо старой пластиковой, "выраставшей" последние годы на телевизоре. Аня – сияющая, румяная, словно Снегурочка. А её кавалер – настоящий красавец, как из мексиканского телесериала. Жаль, соседи не видели. И ещё красную приплюснутую машину, оставленную во дворе.

– Мам, ты что, Карлоса не узнала?

– Это из Ильинского, что ли?! Ой, а я думала, в кино его видела, в мексиканском. Помню, а как же! Он ещё на гитаре играл...

– Правильно. Но теперь – танцует. Вместе со мной. – Аня чмокнула мать. – Тебе он понравится.

Верочке, действительно, было приятно смотреть на молодых. Аня рассказывала своему парню о каждой елочной игрушке, которую помнила с детства. Он помогал резать и смешивать салаты, пока Аня переодевалась. А появилась она в том самом синем бархатном платье, что надевала единственный раз на свадьбу Алины, а потом почему-то забросила, считая невезучим. Карлос остолбенел и умолял надевать это платье каждый раз в канун Нового года, значит, предполагает долго не расставаться. А что, не так уж плохо. Верочка звонко чокалась шампанским, изо всех сил желала молодым счастья в новом году и молила в душе всех святых сохранить их любовь.. А когда закончился "Голубой огонек", деликатно удалилась в свою комнату, оставив на диване стопку нового красивого белья, сшитого собственноручно из штапельной шотландки.

16

И начался новый 1995 год. Самый лучший, необыкновенный, сказочный. Они танцевали на сцене, потом мчались в красном автомобиле в уже привычную Ане мастерскую, спешно бросались на ковер у печки... Просыпались, снова занимались любовью и снова танцевали. Второе, третье, четвертое января...

Четвертого Карлос пропал. До начала представления оставались считанные минуты. Аня ежеминутно поглядывала на часы, прислушивалась к шагам в коридоре.

– Чего трепещешь? Фил не хуже Ларсика станцует. Вы ж с ним репетировали, – заметила Лида её беспокойство.

– Фил? А разве... Разве Ларсена сегодня не будет?

– Ты что, не в курсе? Да он отгул взял. На три дня. Пушкарь сообщил нам, что господин Ларсен отбыл в творческую командировку за рубеж. В Таллинский мюзик-холл... А тебе что сказал? – Заинтересовалась Лида, удивленная растерянностью Ани.

– Мне?! – Аня приподнялась и снова опустилась в кресле. – Я неважно себя чувствую. Честно...

Программу она отработала кое-как. К ночи поднялась высокая температура. Аня металась в жару, впадая временами в тяжелый сон.

И снилось одно: она спит на своем диване, неслышно входит Карлос, берет стул, ставит его возле дивана и тихо сидит, глядя на спящую. Час, два, три – до утра. Открыв глаза, она увидела сидящего рядом Карлоса. В комнате синели густые сумерки. Аня протянула руку, коснулась его колена и, оторопев, села.

– Давно пришел?

– Нет. Не хотел будить. Вера Владимировна ушла в гости. Велела напоить тебя чаем. У меня уже все готово. Вносить?

– Постой... – Включив лампу на тумбочке, Аня сжала виски. – Не пойму, – ты настоящий? Мне здесь всякая бредятина мерещилась... Например, что ты уехал в Таллин... – Аня вопросительно посмотрела на Карлоса, он поймал и сжал её руки в своих ладонях.

– Я здесь. Это хорошо. А все остальное плохо. – Он достал из кармана джинсового пиджака плейер и протянул Ане. – Помнишь, ты застала меня в гримерке – я что-то бормотал и засуетился как воришка? Это моя исповедь – я не пишу дневник, а беседую с магнитофоном. Запись легко уничтожить. Три дня назад я разделался со всем своим архивом. Осталась вот эта кассета, она торчала в плейере. Здесь совсем немного. Послушай, – я принесу тебе ужин.

"... Если б знать, если б быть сильнее... – голос Карлоса на пленке казался чужим. – Я смотрел на неё и чувствовал всеми своими потрохами, как возвращаюсь к себе. Прощай, Ларсик, – Карлос плюет в твою мерзкую, свиную харю...

... Кто говорит сейчас? Кто? – Ты – недоумок, вконец раздрызганный, загнанный в тупик тип? Ты сладострастно засматриваешься на булыжник в дворовом колодце и думаешь – как просто все кончить... Она спит. В мастерской чахлый зимний рассвет. Год кончается. Кончается мой год... Я встал перед листом бумаги и мои руки сами взялись изображать ЕГО – дьявола, погибель. Черным углем, коряво, убийственно... А потом, появились цветные мелки, его наглая, манящая нагота начала оживать. Я не хотел этого... Но он оживал, он смотрел на меня, звал... Я уничтожил его. Кисть, пропитанная алой тушью. Я утопил его в крови... Кончено... Свободен... Свободен?

... Люблю её. Да, – люблю. Хочу. Хочу принадлежать ей. Хочу растворить её в себе. Присвоить. Хочу кормить, одевать, укутывать, видеть её радость, её жаждущее тело, слышать смех, крики. Хочу солнечный дом и лохматого пса. А она, – пусть ходит переваливаясь, поглаживая живот с нашим ребенком... Пусть, пусть, пусть... Кого молить помочь нам? Молю тебя – не оставляй меня, девочка...

... Кончено? Кончено. Пора ставить точку, пора утереть сопли. И признайся себе честно – ты дерьмо, Ларсик. Наслаждайся своей дерьмовой жизнью. И оставь её в покое... Гуд бай, Энн... Забудь, забудь, забудь все... Прости."

Аня выключила магнитофон. В дверях появился Карлос с чайником и подносом.

– Уйти сразу или будешь бить?

– Уходи. – Она бросила на тумбочку плейер. – Гуд бай, Ларсик.

– Ты поняла?..

– Гуд бай, в пределах моего знания английского. Я училась в спецшколе. Попрощался – уходи.

– И нет никаких вопросов?

– Мама говорит: понять, значит простить. Я поняла, что не нужна тебе. Это главное. А кто мой соперник – волнующая эстонка, ЦРУ или сам дьявол не имеет значения. Он победил. Не верю, что смогу когда-нибудь полюбить кого-то сильнее... Очевидно, этого мало. Ты не виноват.

Карлос закрыл глаза и стиснул зубы. На скулах выступили желваки.

– Я маленький и трусливый. Гнусный вампир. Я не должен был прикасаться к тебе... Но жутко хотелось спастись...

– Ты схватился за меня, надеялся – берег. Оказалось, соломинка. Мы оба слабаки, Карлито.

Он упал на колени возле дивана и спрятал лицо в её протянутых ладонях. Склонившись, Аня прижала лохматую голову к своей груди и поняла, что плачет – в черные волосы Карлоса падали частые-частые, крупные-крупные слезы.

– Выслушай меня. Тебе будет противно, гадко – не выгоняй. Мне необходимо объяснить.

Я был поздним вымоленным ребенком. Хилым, капризным, упрямым. Понимаешь, – я многого боялся, – темноты, насекомых, старших ребят и даже отца. Но при этом был странно, болезненно честолюбив. Везде и во всем я должен был стать лучшим, а свои страхи сумел возненавидеть. Даже отца. Всю свою жизнь я знал, что должен поступать наоборот: не зажигать свет в пустом доме, засовывать под рубашку мерзких пауков, стать музыкантом, развратником, бабником... Ведь я был нежен, ох, как отвратительно нежен я был! Мама любовалась моими локонами, а мои толстые детские губы так и лезли целоваться – с едва знакомыми улыбавшимися мне тетями, смазливыми детьми, собаками. Взрослея, я старался стать циничным и жестким... Хорошо, что тексты моих "баллад" были на английском, а голос слаб. Чего там только не было!.. Крутая блевотина вконец опустившегося типа – наркота, свальный секс, заигрывания с адом и смертью... Юношеские, в общем-то, шалости, желание быть дерьмее дерьма. Но именно тогда мне растолковали понятие "бисексуал". На практике. Практика меня увлекла меньше, но собственная смелость восхищала. Вокруг меня крутились очаровашки-девочки – с ними все было просто, тошнотворно просто. Я чувствовал: должно, ну, обязательно должно быть в этом мире что-то ещё – могучее, захватывающее, нежное... Очевидно, очень глубоко в моем угнетенном, трансформированном Я теплилась идея любви. Литературной, дантовой, пушкинской... "Любовь, что движет солнце и светила..." Но в реальности её не существовало. Фикция, иллюзия, миражи... Знаешь, что-то такое было в тебе – шестнадцатилетней невинной девчонке. Я не понял что именно привлекало меня, но потянулся... Эх... конечно, тогда я блуждал во мраке на ощупь. Я не был готов изменить себя.

– Да и я мечтала о другом... Мне нужен был Денис... Мы оба искали не там.

– Он нужен был тебе даже тогда, когда стал мужем Алины. Помнишь свадьбу? Что за чудесные дни пережили мои предки – блудный сын вернулся! Произошел разговор с отцом, трудный, долгий – до утра. Я пожалел его, мне захотелось стать другим. Это было похоже на новую роль – университет, солидные шмотки, "Жигули". Естественно, я стал звездой курса – отличник, спортсмен, шансонье... Карьера, перспектива, наследство, семья, дом... Все это уже мерещилось в розовом свете будущего...

Вилли делал портрет моей подружки, дочки голландского посла. В той самой мастерской... Там все и произошло. Но позже, много позже. Помнишь фильм "Кабаре" с Лайзой Минелли и Хельмутом Бергером?

– Любовь втроем?! – Аня распахнула глаза, сообразив наконец, кто такой Вилли. – Это ты его замазал красной тушью?

– Я все время хотел сбежать. С самого начала, даже не зная, почему. Ведь все было хорошо. Вилли стал моим демоном-искусителем... О, это незаурядный человек! Интеллект, воля, талант – и все брызжущее, недюженное, завораживающее... как он умел делать сюрпризы, каким непредсказуемым, широким, щедрым жестом!.. Однажды я понял, что такое настоящая любовь, ревность, тоска. Но я любил мужчину...

Вилли превратил меня в Ларсика. Он понимал – Карлос должен перевоплотиться, стать этаким сверхчеловеком – вне пола, вне морали, вне обыденных забот. Я стал брать уроки танца и пантомимы, стал дерзким, уверенным в себе... Знаешь, Энн, Вилли умеет вдохновлять, заражать своей мечтой... Он очень сильный, потому что всегда видит цель.

– Ты был счастлив... Помню, когда увидела тебя в "Вестерне" возмужавшего, полного сил, – Аня закусила губу и покачала головой, – это и в самом деле казалось чудесным преображением. А я ничего не поняла.

– Да и я тогда ещё плохо разбирался в своих ощущениях. Не думал, что женщина способна так увлечь меня. В мюзик-холле были, конечно, короткие интрижки, но это не мешало отношениям с Вилли. Мы смеялись, обнаружив сходство между нами и героями старого фильма Клода Лелюша. Он назывался "Мужчина и женщина"... Вилли так же мог нестись на своем "порше" день и ночь, чтобы встретиться со мной в маленькой эстонской гостинице. И мы не могли расстаться, будто и вправду жизнь друг без друга теряла смысл... "Мужчина и мужчина"...

Но вот появилась ты. Подружка, отличная партнерша. Женщина, которая не старалась завоевать меня. И я подумал, как могла бы сложиться жизнь, если бы я был свободен, если б я выбрал другой путь. Понимаешь? У меня появилось желание освободиться, и оно стало неотвязным, мучительным. Я позволил бы себе стать таким, каким был в детстве: ласковым, нежным и даже трусливым, прислушиваясь по ночам к каждому твоему вздоху... Я освободился!

Накануне нашей премьеры я рассказал о тебе Вилли. Он молча положил передо мной ключи от мастерской. Вил уехал в Таллин, где оформлял спектакль. Мы предполагали провести это время вместе... Я вернул волосам натуральный цвет и сжег в печи портрет Ларсика, который так любил Вилли. Я сделал выбор – мне нужна была ты!

– Ты привез меня в ваш опустевший дом... В дом Вилли. Печально... Если б я знала...

– Ну пойми же, мне хотелось спастись! Утром, открыв окно, я смотрел на камни внизу и думал, что разрешение всех проблем – там, – стоит лишь сделать шаг.

– В то время, как я ждала в чужой кровати... И ненавидела себя за то, что не сумела приворожить любимого. Я понимала – кто-то стоит между нами...

– Лежит... – криво усмехнулся Карлос. – Мне нельзя было привозить тебя в мастерскую, нельзя было предаваться любви у огня... Это был ритуал Вилли...

– Обнимая меня, ты думал о нем... Какая же я дура! – Аня истерически расхохоталась. – А собственно, чем Вилли хуже какой-нибудь шлюшки, к которой я ревновала?..

– Потом я все время хотел тебя, но боялся, что фиаско повторится – я вновь сорвусь. В твоем доме... на этом твоем скрипучем диване, я стал тем мужчиной, которого хотел вернуть.

– Да, Карлос. Ты подарил мне чудные дни нового года – первое, второе, третье... Три дня. Королевская щедрость. Не дом в Андалузии, но все же счастье... Я была счастлива, Карлито.

– Утром четвертого зазвонил телефон. Мне сразу стало ясно, кто это. Я не хотел брать трубку, стоял и смотрел на черный аппарат, слыша, как ухает в груди сердце.

– Послушай, Ларри, – сказал он. – Я в Таллинском аэропорту. Через тридцать минут вылетаю. Мне надо попасть в мастерскую. Положи ключи под коврик. Как всегда.

Больше он ничего не произнес, честное слово! Не смейся, пожалуйста, такие честные люди, как Вил, попадаются редко. Такие сдержанные и мужественные, как это ни смешно звучит. И еще, – жалостливые. Я помчался в аэропорт, чтобы вернуть ему машину. Нашел его на стоянке "такси" – с чемоданом и огромной дворнягой, заискивающе заглядывающей ему в глаза. Собака без поводка и намордника, таксисты не хотят сажать таких пассажиров. Оба худые, заброшенные... Ушастая, грязная псина жмется к Вилли и ни на шаг не отходит. "Знакомься, Лар, – сказал он дворняге, – это Карлос".