Текст книги "День и ночь, 2009 № 05–06"

Автор книги: Михаил Лермонтов

Соавторы: Яков Полонский,Валентин Курбатов,Александр Щербаков,Эдуард Русаков,Николай Переяслов,Наталья Данилова,Зинаида Кузнецова,Владимир Алейников,Оскар Уайлд,Константин Кравцов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 33 (всего у книги 39 страниц)

Что было дальше, официальные СМИ, то есть средства массовой информации умалчивают, а слухи я тиражировать не хочу. Слухи известны всем.

Скажу только, что я, лишившись подводной лодки и получив за неё положенную страховку, стал потихоньку собираться в один из засекреченных при социализме городков, где был завод по производству дирижаблей, а ныне рассекреченное заброшенное их кладбище.

Хочу собрать там действующий экземпляр, прилететь на нём в Абаканск, посадить на плоскую крышу шестиэтажки, где мы живём, чтобы, когда Земля поменяет полюса и начнётся Всемирный потоп, войти с женой в дирижабль и улететь на вершину самой высокой горы, выше Арарата, и таким образом спастись.

– Отличная идея! – сказала жена. – Дирижабль на крыше нашего дома! Только давай, пока будем ждать конца света, откроем там ресторан «Седьмое небо». Не возражаешь?

– Разве тебе возразишь? – сказал я, – Ты, как всегда, права!

Творческий день

– Ну и как прошёл твой творческий день? – спросила жена Маша Михаила Злобина.

– Плохо.

– Что так?

– А, и вспоминать не хочется, то ли магнитная буря повлияла, то ли колдовал кто.

Утром, как только ты ушла на работу, стал я делать неотложные звонки, и вдруг посреди разговора телефон перестал работать. Глухо. Набрал я 036 по мобильному, в чём дело, спрашиваю. Отключили за неуплату, отвечают. Как так, возмущаюсь, я специально в начале месяца предоплату сделал. Идите, разбирайтесь в сервисный центр!

Прихожу – а там столпотворение. Старики и старухи ломятся к двум окошкам с квитанциями в руках.

Всех отключили!

– Кто последний? – спрашиваю.

– Я! – отвечает бойкая старушонка.

– В левую кассу или в правую?

– Сразу в обе, где будет быстрее!

Ладно, стою, и тут передо мною открылось окошко третьей кассы. Только я протянул свою квитанцию в окошко, как бойкая старушонка оттолкнула меня и закричала:

– Я впереди!

– Пожалуйста, – говорю, – но зачем толкаться? Я ведь тоже могу тебя толкнуть, да посильнее!

– Во-первых, не ты, а вы! Я с вами вместе свиней не пасла! А во-вторых, что хочу, то и ворочу! И ничего мне не будет. Потому что у меня справка из психобольницы! – да как захохочет.

Посмотрел я на толпу – наверное, у всех справки, подумал – и вышел вон.

– И ты из-за этой ерунды расстроился? – спросила Михаила Маша. – Я каждый день сталкиваюсь с такими сценами и ничего.

– Слушай дальше!

Сел я в автобус и поехал в областную библиотеку, в отдел редких книг, журнал «Мир искусства» полистать. В начале прошлого века издавал его миллионер Рябушинский, лучших художников к изданию привлёк – Бакст, Добужинский, Врубель, Коровин. Хорошо всем платил, пока с революционерами не связался и не разорился.

Дай, думаю, сниму ксерокопии для своего альманаха «Многоликая любовь», ну, там виньетки, заставки, рисунки, напомню современникам о гениальных художниках прошлого. Захожу, а меня не пропускают.

– У нас перерегистрация читательских билетов!

– Нет у меня билета и никогда не было, – говорю.

– Тогда оформляйте новый. Давайте ваш паспорт.

– И паспорта нет – не ношу, чтобы не потерять. Вот, есть удостоверение литературного объединения «Керосиновая лампа», кстати, с паспортными данными. Спишите из него!

– Нет, нам нужен паспорт, а вдруг в удостоверении устаревшие данные?

– Да нет, новые. Но зачем вам они, если Госдума недавно в Москве приняла закон о неразглашении паспортных данных?

– Москва далеко, а здесь Абаканск. Нет паспорта – нет и читательского билета!

Развернулся я и вышел вон.

Но у самой раздевалки догнала меня директор библиотеки, милая женщина, с которой мы не раз проводили всяческие мероприятия.

– Михаил Иосифович, извините! Прошу вас вернуться! Мы вам сейчас выпишем билет Почётного читателя нашей библиотеки… Татьяна Ивановна, как вы не узнали? Это же наш знаменитый поэт Михаил Иосифович Злобин, наша гордость, член Союза писателей, лауреат Пушкинской премии… Его вся страна знает!

Татьяна Ивановна покраснела, как рак, и сказала:

– Ради Бога, извините, Михаил Иосифович, не врубилась сразу, меня название «Керосиновая лампа» с толку сбило. Я же ваши стихи наизусть в седьмом классе учила, они же в школьную хрестоматию включены! Вот вам Красный читательский билет. Добро пожаловать во все отделы, без очереди!

– Да мне, собственно, в отдел редких книг.

– Это на четвёртом этаже!

– Чаще нужно в библиотеке бывать и с народом общаться! Тогда и узнавать тебя будут, – проворчала жена Маша. – И ты из-за этой ерунды расстроился?

– Ничего себе ерунда! Тебя не узнают, в упор, можно сказать, не видят, демонстрируют, что без бумажки ты букашка.

Короче, поднимаюсь я на четвёртый этаж, стучусь, открываю дверь, а там – чайник кипит, и пар из него валит по всей комнате, уставленной старинными книгами.

– Да не чайник это, а увлажнитель воздуха! – пояснила мне очень красивая молодая заведующая отделом Марина и выдала переплетённый комплект журнала.

Конечно, журнал классный! Оформление что надо, некоторые рисунки и виньетки не грех и позаимствовать, конечно, со ссылкой на первоисточник. Но когда я попросил снять ксерокопии, Марина сказала, что ксерокопирование запрещено, потому что сокращает жизнь оригинала.

– Я воспроизведу оригиналы в своём альманахе! – возразил я. – И жизнь их продлится в новом поколении!

– Нет! – сказала Марина, как ножом отрезала. Так что полистал я, полистал «Мир искусства» и, как говорится, несолоно хлебавши, вышел вон.

– И ты, конечно, из-за этой ерунды опять расстроился? – спросила Маша Михаила.

– И из-за этой, и из-за того что, когда я к твоему приходу решил приготовить что-нибудь поесть и стал резать кусок мяса, только что вынутого из холодильника, нож выскользнул и я порезал себе до крови большой палец правой руки, что практически невозможно! Не иначе колдонул на меня кто-то. Вот, глянь, кое-как залепил я рану лейкопластырем, а кровь всё сочится.

– Бедный ты мой, бедный! Так расстроиться! Из-за такой ерунды! С кем не бывает! Мне бы твои беды! Дай-ка сюда свой пальчик, сейчас мы его перебинтуем и всё будет хорошо. Вот так! И что мы имеем в итоге? – спросила Маша.

– А в итоге мы имеем всего одно четверостишие, – сказал Михаил, – вот послушай:

«Снова заря Мандельштама встаёт над острогом, Напоминая и предупреждая о многом. В строгом остроге кончается срок – но меж строк Встретит ли завтра поэта зарёю Восток?»

– Ну что ж, – сказала Маша, – права была Ахматова, когда сказала – Когда б вы знали, из какого сора растут стихи, не ведая стыда… Всё-таки ты – молодец!

Тут зазвонил телефон.

– Вот видишь, и телефон подключили, а ты расстраивался!

Тяжёлый взгляд

– Вы так на меня посмотрели, как будто я вам сделала что-то плохое!

– Да нет, ничего плохого вы мне не сделали.

– Но вы так подумали и посмотрели!

– Да не смотрел я на вас. Я на расписание электричек смотрел.

– Ах, значит, если мне не восемнадцать, а восемьдесят один, значит на меня уже и смотреть незачем?

– На вас – незачем. Мне надо узнать, когда будет электричка.

И вообще, я вас в первый раз вижу!

– Зато я вас здесь частенько наблюдаю. Куда это вы всё время ездите?

– Я езжу в деревню собачку кормить.

– Ах, бедная собачка! Её ездют кормить! Ко мне вот никто не ездит, никто меня не кормит, я сама о себе забочусь, хоть и не собачка совсем.

– Ну, собачка сама о себе не может позаботиться, вот я её и кормлю через сутки. А сегодня новое расписание.

– Через пять минут будет ваша электричка! Никуда не денется. И всё же вы на меня так больше не смотрите.

– Как – так?

– Ну, недоброжелательно. Взгляд у вас тяжёлый.

– Я знаю, что тяжёлый. Но я на вас, повторяю, не смотрел. И зачем мне на вас смотреть?

– Ну, мало ли. Чем на расписание смотреть, посмотрели бы на меня, спросили, и я бы вам ответила.

– Не люблю заговаривать с незнакомыми людьми.

– Отчего это вы не любите?

– Оттого, что у каждого свои проблемы. Вот у вас, я вижу, проблема одиночества. Вы хотите, чтобы о вас заботились, чтобы с вами хотя бы поговорили. Неужели у вас никого нет, с кем бы можно было поговорить?

– Нет, никого.

– Как же так? А муж, дети, внуки, наконец?

– Мужа у меня и не было, и нет. Я всегда ненавидела мужчин и сторонилась их. Вот и осталась девушкой, то есть старой девой. Одинокой старой девой.

– Зачем же со мной тогда заговорили? Я ведь мужчина.

– Затем и заговорила, что ненавижу и вас как мужчину, потому что вы на меня посмотрели, как будто я вам сделала что-то плохое. А я ничего плохого вам не сделала.

– Это ясно. Ни я вам, ни вы мне – ничего плохого. Вон электричка показалась, давайте я вам помогу поднять вашу сумку, она, наверное, тяжёлая?

– Ах, не смейте трогать меня и мою сумку! Помощничек нашёлся! Я ни в каких помощниках не нуждаюсь и сама сяду, без посторонней помощи. И вообще, я передумала ехать!

Старушка повернулась ко мне спиной и стала переходить железнодорожные пути перед приближающимся поездом.

– Что вы делаете! – закричал я. – Вернитесь! – и потянулся, чтобы удержать её.

Машинист резко затормозил. Заскрежетали колёса. Из-под них посыпались искры. Но было уже поздно.

Цыганка Аза

– А вы верите в колдовство? В колдунов и колдуний? – спросил меня поэт Михаил Злобин. – Я, представьте себе, верю, а с годами всё больше и больше.

Ну, например, приехал я как-то в город Лесосибирск провести вечер поэзии.

Настроение прекрасное. В актовом зале краеведческого музея – битком, в коридорах стоят. Всем любителям интересно послушать лауреата Пушкинской премии, потомка самого Александра Сергеевича!

Читаю лучшие избранные стихи и вдруг чувствую: бац – по коленке, словно кто иглу вогнал!

Покачнулся я, но устоял, читаю. И вдруг – бац – по другой коленке, вторая игла… Присел я на стул, но продолжаю читать. И вдруг – бац – по горлу. И хрип вместо рифмы. Этакий бронхиальный спазм. Завершил я встречу по-быстрому и стал автографы раздавать.

– Что с вами, Михаил Иосифович, на вас лица нет! – спрашивает директриса музея.

Да вот так, мол, и так, объясняю.

– А, всё понятно, это на вас порчу наша непризнанная поэтесса напустила, Аза Купцевич. Посмотрите, вон она, в цыганском наряде, красная косынка на голове, в левом углу пристроилась. Кроме стихов чёрной магией занимается.

– Что за чепуха? – говорю.

– Вовсе не чепуха. Это у неё по наследству. Попробуйте встать со стула.

Я попробовал. Не получилось.

– Аза Петровна! Подойдите сюда! – строго сказала директриса музея. И через расступившуюся толпу желающих получить автограф подошла ко мне древняя сухонькая старушонка, лет под девяносто.

– Аза Петровна, прекратите, пожалуйста, ваши колдовские штучки.

– Что, подействовало? – усмехнулась старушка.

– Ещё как подействовало! – подтвердил я.

– Тогда, если разрешите мне мои стихи почитать, к концу чтения всё у вас и пройдёт!

– Да ради Бога! Но зачем вам всё это?

– Это не мне, это вам – зачем. Хочу доказать, что пора меня из непризнанных поэтесс сделать признанной и напечатать в одном из альманахов, которые вы издаёте.

– Ну, хорошо, читайте, а потом мы вместе отберём что-нибудь для альманаха «Милости просим», который сейчас в работе, – милостиво согласился я.

Целый час читала цыганка Аза стихи.

И – чудо! Всё у меня прошло.

И потом уже, поздним вечером, выпив на банкете коньяку, я даже станцевал «Барыню», чего со мною давно не случалось.

Престарелая поэтесса под влиянием алкоголя помолодела лет на 50 и тоже танцевала, сначала «Барыню», а следом и «Цыганочку» под долгие несмолкающие аплодисменты местных почитателей Музы и Бахуса.

Раздухарившись, я даже проводил её до дома, где она вручила мне пачку своих стихов для альманаха и на прощание сказала:

– Эх, где мои семнадцать лет?

Когда альманах вышел в свет, позвонил я Азе Петровне Купцевич, поздравил и:

– Как передать вам ваши 50 экземпляров? – спрашиваю.

– Как? Да очень просто! Я старая, мне ехать в ваш распрекрасный Абаканск тяжело и накладно А вы ещё о-го-го! Садитесь в поезд. Ночь проспите – и на месте. А я вас у здания вокзала встречу.

Днём – экскурсия по городу, чаепитие. А вечером презентацию альманаха в музее проведём.

Не хотелось мне ехать, но что поделаешь? 50 экземпляров – солидная пачка, тяжёлая, почтой не отправишь. Надо уважить престарелого автора.

Сел в поезд. Заснул. Проснулся.

А за окном вагона – Лесосибирск, центр лесодобычи и лесоэкспорта. Маклаково, если по-старинному.

Маклаки – это такие люди, которые были посредниками между продающими и покупающими. Менеджеры, если использовать современную терминологию.

Так что вполне возможно, что город скоро переименуют в какой-нибудь Таунменедж или Менеджсити.

Беру пачку книг в одну руку, дорожную сумку в другую.

Выхожу на перрон. Никого!

И вдруг чувствую: бац – игла по одной коленке, бац – игла по другой. И в горле дыхание бронхо-спазмом перехватывает.

Сел я на пачку с книгами и вижу: выходит из здания вокзала разлюбезная моя престарелая поэтесса, колдунья, магия чёрная, цыганка Аза.

Подходит она ко мне и спрашивает: – Что, подействовало?

И смеётся на весь перрон, и поёт голосом Аллы Пугачёвой, приплясывая:

  – То ли ещё бу-удет!

То ли ещё бу-удет!

То ли ещё будет?

О-го-го!

ДиН пьеса

Константин Миллер

Пьеса для Хармсов

В пьесе принимают участие:

Волшебная женщина Варя Поэт Даниил Хармс

Некая субстанция, очень похожая на Хармса

Сцена 1

Лето. Знойно. Жилое помещение без особых удобств для жизни. Посередине этого помещения стоит стол, за котором сгорбившись сидит человек и записывает на бумагу рассказ. Неожиданно для нас в раскрытое окно влетает женщина, одетая в нарядное розовое платье.

Женщина. Здравствуйте, Хармс, я – Летающая Варя!

Хармс. Здравствуйте, Летающая Варя! Мы ведь знакомы с вами уже тысячу лет, а вы каждый раз почему-то представляете себя заново.

Летающая Варя. Я вам, Хармс, уже тысячу раз говорила, что это такой древний ритуал, который нарушать мы с вами не будем. Хорошо?

Хармс. Да, конечно. Откуда, позвольте спросить, и куда держите путь в этот раз?

Летающая Варя. Летала я в далёкую землю Африку – возила туда Доктора Айболита, теперь вот продвигаюсь в Сызрань, в гости к своему племяннику Павлу. Он трудится в трамвайном депо механиком. Вот вы, Хармс, когда-нибудь ездили на трамвае?

Хармс. Да было дело.

Летающая Варя. Счастливый вы человек, Даниил! Ну ничего, когда-то и я проедусь на трамвае и вполне возможно, что не один раз.

Хармс. Я думаю, что если вы хорошенько попросите своего племянника, он непременно устроит это дело с пользой для вас.

Летающая Варя. Сколько времени мы с вами знакомы, Хармс, а вы всё такой же! Дама битый час кружит по комнате, а вы ей даже приземлиться не предложите.

Хармс, с криком «ай!» вскакивает со стула и двигает его от стола; Летающая Варя усаживается на этот стул, Хармс на стол.

Хармс (нарушая некую неловкость ситуации). Могу я предложить вам чаю?

Летающая Варя. Что ж, предлагайте. А я в виде ответного шага угощу вас замечательным вареньем, которое производит одно из племён, обитающее в районе озера Чад. Не знаю, правда, из чего и как оно приготовляется (больно мудрёный там рецепт), но признаюсь вам, что, пролетая над египетскими пирамидами, я попробовала капельку – очень вкусно.

Хармс достаёт примус, разводит его, ставит на примусный огонь небольшой чайник.

Хармс. Примус у меня слабенький, но через какое-то время вода всё равно закипит.

Летающая Варя. Вы, я надеюсь, не забыли её налить? (Что-то достаёт из сумочки ставит на стол.) Как, кстати, поживает Сакердон Михайлович?

Хармс. Тяжело. Ему так тяжело, что пришлось продать свою меховую с наушниками шапку. И теперь, когда он подолгу сидит на полу, на него жалко смотреть; так велики его тоска и грусть. И как ему помочь, я не знаю.

Летающая Варя. Я отвечу вам как. Успокойте его, Хармс, и скажите, что в самое ближайшее время Летающая Варя выкупит его шапку и у него всё будет хорошо.

Хармс. Его признательности не будет границ.

Летающая Варя. Я думаю, что так это и случится. Знаете, Хармс, я ведь помню Сакердона ещё совсем юным; он с раннего детства всегда и везде ходил со своим стулом. Всегда и везде, Хармс!

Хармс. Странно, что мне он об этом ничего не говорил. Хотя, Летающая Варя, ему это простительно, он так сильно изменился за последнее время. Мы все изменились. Нас изменили. Или нам изменили. Или мы изменили. Какие-то духовные надломы и нравственные сдвиги.

Летающая Варя. Не стебайтесь, Хармс, вы ведь и так уже попали в историю.

Хармс. Именно поэтому вы здесь?

Летающая Варя. Отчасти да.

Хармс. А как же племянник в Сызрани, подождёт?

Летающая Варя. Подождёт. Тем более что он уже донёс на меня, куда следует.

Хармс. Куда следует кто?

Летающая Варя. В каком этаже ваша пещера, Хармс?

Хармс. Кажется, в третьем, а что?

Летающая Варя. За вашим окном всё время маячит какой-то человечек… (Обращается к фигуре за окном.) Эй, ты, не высоко ли здесь для тебя? А ну – брысь!

За окном слышится короткий крик.

Хармс. А я к этому уже привык.

Летающая Варя. Привыкать нужно к доброму, а о злом помнить, чтобы эти понятия не поменялись местами; вы же почему-то всё время делаете наоборот. Вы, Хармс, какой-то стали обормот. И, простите за любопытство, где наш чай? Уж не забыли ль вы об этом невзначай?!

Хармс (спрыгивая со стола). Несу, несу!

Сцена 2

В том же самом помещении Летающая Варя и Хармс сидят на полу и пьют чай с африканским вареньем.

Хармс. Сегодня ночью мне приснилось, что я питался собственными глазами, да… (Обращается к Летающей Варе, протягивая баночку с вареньем.) Ещё ложечку?

Летающая Варя. Благодарю. И что за дрянь снится вам, Хармс.

Хармс. Вот… Сижу я в какой-то чайной за столом, а на столе стоит табличка: «Глаза тушёные Д. И. Хармса, в собственном соку». И я с таким удовольствием их уплетал.

Летающая Варя. А что, их было так много?

Хармс. Точно не помню, но до конца сна хватило.

Летающая Варя. И что же дальше случилось в вашем сне?

Хармс. А дальше вдруг влетел соседский голубь и в ухо протрубил: «Подъём!» – и я проснулся.

Летающая Варя. Горечи или запаха нашатыря по просыпании не почувствовали?

Хармс. Не помню, я ведь сразу свою трубочку раскурил.

Летающая Варя. А с голубем что?

Хармс. Голубь этот улетел сразу, он дыма табачного не переносит. Такой вот привередливый.

Летающая Варя. Что сказать вам, Хармс, случай ваш крайне сложный и пока совершенно необъяснимый, хотя и много лучше, чем у Маркова.

Хармс (уныло). Что с ним опять?

Летающая Варя. Когда я подлетала к вашему дому, он со всех ног мчался по направлению к Таврическому Саду.

Хармс. Ох, Марков, Марков! Сколько лет и всё одно и то же; бедный он, этот Марков, но что я могу поделать. Теперь всё бесполезно.

Летающая Варя. Да вот, Марков… А кстати, Хармс, обратили ли вы внимание, что варенье из баночки не заканчивается. Знаете почему? Догадываетесь? Ну конечно, вы ведь вообще догадливы: правильно, что-то из этих двух субстанций обладает волшебными свойствами – или баночка, или само варенье. Не спрашивайте меня, я сама не знаю, честное слово… Поставьте, пожалуйста, ещё кипяточку. Керосин-то у вас есть ещё? У меня с собой запас.

Хармс. Вы уж извините, Летающая Варя, проблем с водой я не имею, а вот керосин, в самом деле. В общем, придётся пользоваться вашим запасом.

Летающая Варя. Ах, Хармс, прекратите эти глупости! Возьмите в сумочке такой синенький пузырёк. Да, этот! Хармс. Так здесь совсем на дне.

Летающая Варя. Заливайте в свой примус сколько нужно; этот сосуд из того же волшебного разряда. А может быть, сам керосин, не берусь опять же утверждать это. Одним словом, лейте и давайте говорить дальше.

После этих слов что-то происходит с помещением, в котором пьют чай наши герои; оно превращается в нечто совершенно непонятное, необычное, необыкновенное.

Хармс.

Одной рукой ваш керосин я в примус наливаю,

Мозгами же ваш разговор внимаю,

Глазами все эмоции читаю —

Я вашего рассказа ожидаю.

Летающая Варя.

Проказник май нарушил мой покой,

Покрыл меня листвой зелёной, ветками, корой,

Заставил крону подставлять под ветер…

А я весенних сквозняков боюсь, как ничего другого в этом свете.

Хармс.

Я помню вас, Варвара, вы были липой нежной,

Я встретил вас зимой, завьюженной и снежной.

К вам подбирался с топором старик Мазай —

Из вас хотел он строить баню и сарай.

Но случай нам помог, и шестеро бесстрашных храбрецов: Окнов,

Козлов, Стрючков, Широков, Каблуков и Мотыльков —

Вступили в бой с Мазаем, в страшный зимний бой,

И двое (Широков, Каблуков) уж не вернулися домой,

А остальные четверо смогли злодея отогнать,

Злодея краснорожего, беззубого прогнать,

И отстоять тебя, и не отдать тебя врагу!

Как вспомню случай тот, так слёзы градом… не могу.

Летающая Варя.

Я тоже помню случай этот, но не так подробно,

Была я в зимней тяжкой спячке до весны,

И лишь какие-то видения остались

От той далёкой героической войны…

А что же с чаем у нас, Даниил? Заболтались мы с вами, одолели воспоминания нас.

А ведь уже прошёл обеда час.

Что у вас сегодня к обеду, Хармс?

Хармс. Постойте-ка, я попытаюсь вспомнить, была ли у меня какая-то еда или это были лишь слова о ней.

Летающая Варя. Не напрягайте голову, Даниил, вы тратите на это слишком большое количество сил, которые вам понадобятся в самом близком будущем.

Хармс. И всё же, Летающая Варя, мне кажется, что данная ситуация несколько роняет меня в ваших глазах: у меня в гостях дама, которой я ничего не могу предложить к обеду. Мне стыдно.

Летающая Варя. Пусть за это будет стыдно тем, кому не ведомо чувство стыда. А обо мне не беспокойтесь, я ведь не простая дама – я Та Дама, Которая Прилетает, Когда Это Нужно. Вот вам бутылочка, выпейте залпом всё её содержимое.

Хармс. Не горькое?

Летающая Варя. Пейте, пейте, не горькое. Вот так! Теперь не будете хотеть кушать ещё три дня; отличное, кстати, средство для всяких Хармсов и прочих Введенских. Подарок, между прочим, Доктора Айболита.

Хармс. Что-то мне так сильно спать захотелось.

Летающая Варя. Вот и прекрасно, ложитесь и спите. А я у вас тут приберусь немного.

Хармс засыпает прямо на полу, Летающая Варя укрывает его чем-то очень красивым.

Сцена з

Летающая Варя стоит у окна и читает рассказ, который Хармс писал перед её прилётом. На стуле возле стола сидит Хармс, ещё один Хармс лежит на койке, он просыпается.

Хармс (лёжа и зевая). О, как славно я выспался, наверное, на всю жизнь.

Летающая Варя (складывая листки рассказа в сумочку). С пробуждением, Хармс! Разрешите вам представить – Даниил Иванович Хармс.

Хармс (на стуле). Спасибо, Летающая Варя. Здравствуйте, Хармс, меня зовут Даниил Хармс, и мне очень приятно с вами познакомиться.

Хармс (усаживаясь на койке и ничего не понимая). Здравствуйте.

Летающая Варя (весело). Что, не ожидали себя увидеть со стороны? Однако наблюдать эти метафизические эффекты у нас совсем нет времени. Единственное, что могу вам сказать, Хармс, – что отныне этот Хармс будет заменять вас везде и всегда, с этой минуты и до самой смерти.

Хармс (на стуле). Извините меня, друзья, но мне нужно сходить в магазин, у меня табак закончился. Я не заставлю вас долго себя ждать, магазин здесь совсем рядом.

Летающая Варя. Подождите одну минутку, нам с Хармсом кое о чём нужно переговорить, прежде чем вы уйдёте.

Хармс (растерянный на койке). Ничего я не пойму: или я сплю, или все мы вместе, или кто-то один из нас, а мы все ему снимся? Летающая Варя, объясни мне всё скорее, а то я окончательно заболею и уйду в клинику к профессору Стравинскому.

Летающая Варя. Не горячитесь так, Даниил. Этот Хармс создан моей большой любовью к вам, он фантом, сотканный… А впрочем, это страшно путанные технические процедуры и вам, особенно в данной ситуации, о них ничего и знать не нужно. Одно скажу вам совершенно определённо: сегодня вечером вы улетаете вместе со мной, вам оставаться здесь больше нельзя.

Хармс (встающий со стула). Летающая Варя, вы извините ещё раз, но я должен отлучиться в магазин. Я боюсь, что магазин закроется и я не успею, тогда мне придётся идти в Петродворец, а затем, может быть, ещё и в Торжок.

Летающая Варя. Ну что, Даниил, отпускаем его? Хорошо, идите. Вот, возьмите денег на табак и возвращайтесь как условлено.

Хармс-фантом чуть заметно кланяется Летающей Варе, затем Хармсу и уходит, прикрыв за собой дверь.

Хармс. Так я ничего и не понял: я спал, я сплю или я проснулся? Это, конечно же, всё ваш хитрый пузырёк.

Летающая Варя. Хармс, у нас остаётся совсем мало времени, можно я всё объясню вам потом?

Хармс. Конечно можно, только я думаю, что и потом я ничего не пойму, потому что в том «потом» всё будет выглядеть иначе. Потом.

Летающая Варя. Вы летать умеете?

Хармс. Умел когда-то, я ведь родом из религиозной семьи.

Летающая Варя. Сейчас, скоро уже совсем, нам нужно будет лететь, как я вам уже говорила сегодня.

Хармс. И надолго ли? И куда?

Летающая Варя. Пока навсегда, а там видно будет. Для всех остальных, кто остаётся в этом мире, вы ходите сейчас по магазинам в поисках табака. В этой жизни вас больше не будет.

Хармс. Значит, обратно мы сюда никогда не вернёмся?

Летающая Варя. Наверняка мы вернёмся, но позже и, скорее всего, не так, как вам бы это представлялось. Поверьте мне, Даниил, что здесь сейчас оставаться слишком страшно, чтобы оставаться в живых, и даже намного страшнее, чем вам думается. И кушать во сне собственные глаза – сущий пустяк в сравнении с тем. Есть ли у вас что-то, что необходимо взять с собой в полёт, но не более 10 килограммов – этого требуют условия полёта.

Хармс. Да, я сейчас.

Хармс ходит по комнате и что-то складывает в рюкзак, Летающая Варя также укладывает в свою сумку какие-то предметы; чуть позже перед зеркалом подводит карандашиком губы.

Летающая Варя. Готовы, Даниил? Позвольте ваш рюкзак. (Поднимает рюкзак на руке.) 8 килограмм и 200 грамм, и это, как я вижу, всё? Не густо, конечно, но главное, что всё главное остаётся при вас. А теперь пейте вот это. (Протягивает какой-то другой пузырёк.)

Хармс. Подождите, Летающая Варя, у меня один вопрос. А как же все остальные: Введенский, Друскин, Сакердон Михайлович и рыжий человек, а Макар.

Летающая Варя. Кто-то уже там и вас дожидается, а кто-то из-за вашей болтовни может и вовсе не успеть. Пейте!

Хармс выпивает содержимое пузырька и мгновенно становится легче воздуха, подлетая к потолку и ударяясь головой о торчащий крюк.

Летающая Варя. Не ушиблись, Даниил?

Хармс. Да нет, не очень. Это с непривычки я так…

Летающая Варя. Что ж, это и есть ваша прощальная минута, мы улетаем. Скажите что-нибудь потомкам, Даниил Хармс, поэт.

Хармс.

Я улетаю с рюкзаком,

Мешка не нажил я.

И это, надо полагать,

Последняя строка.

Летающая Варя (подлетая к Хармсу). Держитесь за мою левую ногу и пока закройте глаза и рот, а то, знаете ли, скорость разгона бывает иногда непредсказуема.

Хармс. Одну секундочку, лямки рюкзака затяну потуже. Я готов!

Летающая Варя.

Ветер, ветер, пропусти нас с миром,

Наполни наши лёгкие своим эфиром.

Окно, растворись и не будь нам преградой,

Мы вылетаем со скоростью снаряда!

После этих слов следует вспышка света и хлопают рамы окон. В рамах нет стёкол, а в комнате людей. Одиноко горит лампочка, а в дверь стучат…

Хор соседей (из-за кулис).

Он вышел пять минут назад,

Пошёл купить табак.

Занавес в виде горящей лампочки, только наоборот.

КОНЕЦ

ДиН сатира

Сергей Карамов

Долой пошлость!

Смех сквозь слёзы

Как-то раз в осенний день в одно московское издательство зашёл средних лет человек с длинными волосами и грустным взглядом. Охранник, увидев его, сразу насторожился, преградив путь неизвестному посетителю.

– К кому? – грозно спросил охранник, оглядывая посетителя с головы до ног.

– Я принёс свою комедию в издательство, – спокойно ответил посетитель, держа в руках исписанные листки бумаги.

– А вы договаривались о встрече?

– Гм, не могу припомнить, милостивый государь, что когда-либо вообще мне нужно было заранее договариваться или уведомлять о своём визите!

– Вот телефон, звоните, – холодно молвил охранник, садясь на своё место.

Встретившись с редактором издательства, незнакомец слегка наклонил голову, представляясь:

– Гоголь Николай Васильевич. Я принёс свою комедию вам.

Редактор пожал плечами, заметив:

– А вы уверены, что мы будем печатать вашу комедию? Как она называется?

– «Ревизор».

– Это фэнтези? – с надеждой в голосе спросил редактор.

– Не понял. У меня комедия, вы понимаете? Редактор вздохнул и с кисло-надменным выражением лица сообщил:

– Наше издательство печатает иронические женские детективы и фэнтези, поэтому вряд ли имеет смысл… – здесь редактор сделал паузу, разводя руками и давая понять автору, что его здесь не ждали и печатать не будут.

Но Гоголь не двигался, поэтому после паузы редактор продолжил:

– Вы текст писали от руки? И в сыром виде принесли рукопись в наше издательство?

Заметив недоумение на лице Гоголя, редактор снова задал вопрос, пристально глядя на писателя:

– Не можете печатать на компьютере?

– На чём?

– Гм, рукопись должна быть напечатана на компьютере, нужна ещё дискета с текстом! – строго произнёс редактор, пристально глядя на писателя и не понимая, откуда тот взялся.

– Может, вы всё-таки прочитаете, милостивый государь? – настаивал Гоголь, стоя перед редактором, так как тот не предложил писателю сесть.

– Да какой я вам милостивый государь, чёрт! – возмутился редактор, зло уставясь на Гоголя. – С какой далёкой планеты вы прилетели к нам?

– Возьмёте комедию?

– Вам же ответили, что комедии мы не печатаем. Зачем нам юмор?

– Но.

– И что раньше вы написали? Какие произведения?

– «Миргород», «Нос». У меня сатира, милостивый государь, если вам угодно сие знать.

– Гм, сатира?.. – со страхом спросил редактор, тупо уставясь на Гоголя.

После короткой паузы редактор встал, холодно говоря:

– К сожалению, ничем помочь не могу, юмор мы не печатаем.

– У меня сатира.

– Да, особенно эту… эту сатиру мы не печатаем! – Редактор затряс головой, вздыхая.

Визит в другое московское издательство оказался тоже не таким приятным, как ожидалось.

– Сатира у вас?.. Комедия?.. – с ужасом в голосе спросила редактор, молодая девушка с сильно накрашенным лицом и сигаретой в зубах.

Гоголь кивнул, протягивая ей рукопись.

– Ой, а чего это вы от руки писали? – удивилась редактор. – На компьютере надо было печатать. О чём комедия?

– О взяточниках, казнокрадах, продажных чиновниках, тупицах, – спокойно ответил Гоголь, стоя перед редактором, не предложившим ему сесть. – Я в комедии «Ревизор» собрал в кучу всё дурное в России и описал это.

Редактор пустила дым от сигареты почти в лицо писателя и замотала головой:

– Нет, нет, мы политикой не занимаемся!.. Мы печатаем женские иронические детективы и фэнтези! А вы только пишете о плохом, да?

Гоголь вздохнул и воскликнул с горечью в голосе: