Текст книги "День и ночь, 2009 № 05–06"

Автор книги: Михаил Лермонтов

Соавторы: Яков Полонский,Валентин Курбатов,Александр Щербаков,Эдуард Русаков,Николай Переяслов,Наталья Данилова,Зинаида Кузнецова,Владимир Алейников,Оскар Уайлд,Константин Кравцов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 39 страниц)

Юля была дома, у матери. Увидев мужа, презрительно сощурилась:

– Чего явился?

– За вами! Собирайся, подурила и хватит! Где Лиза?

– Никуда я с тобой не поеду! Я не хочу с тобой жить. Мне противно.

– Юля, – стараясь говорить как можно спокойнее, заговорил он, – ну, что ты придумала! Ну, сколько тебе говорить, что ничего между нами не было! Ни-че-го, понимаешь? Всё это твои фантазии. Я люблю тебя, Лизу, я без вас жить не могу, ты это понимаешь?

– А ты понимаешь, что я не могу жить с человеком, который меня предал!

– Сколько тебе раз говорить, что я не виноват! Предал, предал… А может, дело совсем в другом? Слышал, замуж собралась? Так или нет?!

– Ну, даже если и собралась, тебе-то какое дело?

– Ты что говоришь? Я твой муж! У нас дочь!

– Вот и помнил бы о дочери, когда с этой. развлекался!

– Юля! Последний раз говорю: собирайся, поедем домой.

– А я тебе ещё раз говорю: никуда с тобой не поеду. Я выхожу замуж.

– Где Лиза? – внутри у него всё клокотало: дрянь такая, сама тут, видно, закрутила, а его виноватым делает. – Я заберу её с собой.

– Лизу ты больше не увидишь.

Виктор, размахнулся, чтобы ударить её, но вбежала тёща, повисла у него на руке.

– Убирайся отсюда! – Юля с презрением смотрела на него. – Лизу ты не получишь. Ещё нарожаете татарчат со своей Зульфией!

Он не помнил, как вернулся в город. Не заходя в свою квартиру, бешено заколотил в дверь соседки. Выглянула Зульфия – толстая, растрёпанная, как всегда, в халате, заулыбалась. Он схватил её за грудки, не обращая внимания на крик, выволок на площадку.

– Ты чего, с ума сошёл, что ли? – стараясь вырваться из его рук, орала она. – Пусти меня, идиот!

– Убью! – он совсем потерял над собой контроль. – Убью суку!

Из дверей стали выглядывать соседи, поднялся крик, шум, никто не мог понять, что происходит.

– Виктор, ты что делаешь, прекрати сейчас же, – кричали люди, но он продолжал наносить ей удары, пока она не упала. Он ещё два раза пнул её, потом кто-то схватил его сзади и оттащил от Зульфии. Кто-то вызывал милицию.

Дали ему три года. Отсидел от звонка до звонка. Юля, пока он сидел, подала на развод. Вышла замуж. За того самого Сашку. После освобождения он не стал возвращаться в родной город – что ему там делать? Уехал на Север, встретил Алёну, жизнь как-то устаканилась, о прошлом не думал. И вот тебе – на! Встретились!

Он вернулся в купе. Юля сидела, подперев лицо ладонями, смотрела в тёмное окно. На столике лежало нераспечатанный пакет с бельём. Алёна показав на неё глазами, пожала плечами: странная какая-то женщина.

«Ложись», – коротко сказал он Алёне и, подтянувшись на руках, взобрался на верхнюю полку. Его всего трясло.

Алёна спала, с головой укрывшись простынёй. Звякала ложечка в стакане, мерно раскачивался вагон, стучали колёса, изредка проносились встречные поезда, а Юля всё так же сидела, видимо, не собираясь ложиться совсем. Через некоторое время она поднялась и вышла в коридор, обдав Виктора знакомым запахом духов. Он вздрогнул. Не поменяла. Он всегда дарил ей в день рождения и на 8 Марта такие духи.

Он вдруг понял, что никогда не забывал её, никогда, даже когда совсем не думал о ней, даже когда бывал счастлив. Боль, что она ему причинила, со временем прошла, он смирился с тем, что потерял её, но она всегда жила в нём. Просто он научился жить без неё. Сейчас, увидев её так неожиданно, он не успел включить какие-то защитные реакции в организме, и прошлое хлынуло в него, как волна, и затопила его полностью.

Он, стараясь не потревожить Алёну, спрыгнул с полки, Осторожно отодвинул дверь и вышел в коридор. В коридоре было полутемно, под потолком горели ночные неяркие лампочки, шевелились от встречного ветра белые шторки с фирменным названием поезда. Юля стояла у окна, взглянув на него, она чуть подвинулась в сторону, давая ему место. Молчали. На стыках вагон начинало трясти, они несколько раз соприкасались плечами, но тут же старались отстраниться друг от друга.

– Как живёшь? – сиплым от волнения голосом спросил, наконец, он.

– Нормально живу.

– А Лиза? Как она?

– Всё нормально, – Юля подняла на него взгляд, – учится во втором классе. Отличница. – Помолчала. – Помогает за братиком ухаживать. Четыре года ему.

Он сжал зубы. Вот так. Значит, сын. Наверное, похож на отца – весёлого шофёра Сашку. А на кого же ему ещё походить!

– Ты, надеюсь, счастлива?

Она промолчала. Счастлива ли она? Сашка хороший, заботливый, детей любит, её обожает… А она его? Наверно, любит, раз живёт, раз родила от него ребёнка. Только. да что уж теперь говорить, сама виновата. Молодая была, глупая.

Загрохотал встречный товарняк, она испуганно отшатнулась от открытого окна, её разлетевшиеся волосы задели его по лицу. Инстинктивно он обнял её, снова почувствовав знакомый запах. И она не отстранилась, а как-то беспомощно прижалась к его плечу, такому родному, тёплому.

Открылась дверь соседнего купе, заспанный мужчина, задев их толстым животом, направился в сторону туалета. Юля отстранилась от Виктора, поправила волосы, вздохнула:

– Скоро Иркутск.

Поезд медленно полз по берегу, в воде отражались огни города.

– Юлька, я.

– Не надо ничего говорить.

– …понимаешь, я ведь и вправду ни в чём не виноват перед тобой. Не было у нас ничего тогда! Я хочу, чтоб ты это знала.

Она промолчала.

Прошёл назад толстяк, проводница вышла из своего купе – скоро станция. Несколько пассажиров уже выставляли в коридор свои пожитки.

– Я хочу увидеть Лизу, – Виктора толкали, ругались, что загородил проход, – скажи адрес, я приеду.

– Нет, Витя… Лиза… она… она не помнит тебя… Взяв свой чемодан, она скользнула взглядом по лицу спящей Алёны и пошла к выходу.

Снова промчался встречный, громким рёвом приветствуя пассажирский. Юля оглянулась и что-то сказала, её слов не было слышно из-за гудка, но Виктор по губам понял – она сказала: «Я тебя люблю».

…Лязгнули колёса, поезд, словно нехотя, медленно тронулся с места. Виктор смотрел в окно, пытаясь разглядеть в тусклом свете фонарей Юлю. Но её нигде не было видно.

4.

Лязгнули колёса, поезд, словно нехотя, медленно тронулся с места. Виктор смотрел в окно на разношёрстную толпу пассажиров, высыпавших из встречного поезда. Кто-то спешил к киоскам – прикупить продуктов, кто-то – подышать свежим воздухом или покурить. Из открытой двери тамбура тянуло холодом, мороз, наверное, градусов за тридцать. Напротив окна стояла группа молодых людей, по всей видимости, офицеров, ребята курили, смеялись, провожали взглядами девушек, не обращая на мороз совершенно никакого внимания. Невысокий парень в накинутой на плечи военной куртке, в меховой шапке с кокардой, но в шортах и в сланцах на босу ногу, хохотал громче всех и выглядел довольно комично. Виктор улыбнулся – молодёжь, всё у них впереди, будущее, наверное, предстаёт только прекрасным. Только у всех ли оно будет таковым. Заранее не дано знать, когда и кто вдруг проведёт невидимую черту и разделит жизнь на «до» и «после». Что это будет – злой рок или чья-то недобрая рука, написавшая на зеркале: «Милый, спасибо за ночь».? Он вздохнул. Сколько у него уже было этих «до» и «после»!

Кажется, совсем недавно он встретил Юлю в вагоне скорого поезда и потом разыскал её в таёжном посёлке, а прошло уже почти два года. Два года душевной муки и угрызений совести – ведь он ушёл от Алёны, так много сделавшей для него, по сути, она спасла его, когда он совсем пропадал. Ради Юльки оставил. Тогда, после той встречи, он больше не мог существовать без неё, без дочки. И она ведь сказала, что любит его.

Он всё честно рассказал Алёне. До сих пор он помнит её виноватые глаза, как будто это её вина была в том, что он любит другую… Он чувствовал себя подлецом, но… что он мог поделать – Юля и только она жила в его сердце. Он знал, что будет счастлив только с ней.

Но счастье никак не давалось. Когда поутихла радость примирения, оказалось, что слишком много есть того, что мешает наслаждаться им этой радостью. Во-первых, Сашка. Он долго не мог смириться с тем, что Юлька от него ушла. Скандалил, подкарауливал её, угрожал, что через суд отберёт сына. Не раз они с Виктором выясняли отношения на кулаках, но, в конце концов, Сашка уехал из посёлка. Всё, будто бы устроилось. Юля тоже успокоилась, перестала плакать, но. всё чаще и чаще стали появляться в её голосе нотки раздражения, всё чаще он начинал испытывать к ней что-то похожее на ненависть: ведь она жила с этим Сашкой, родила от него сына, и дочка считает того отцом. А он, Виктор, тут так себе – сбоку припёка. И хотя он понимал, что несправедлив к ней, душу его грызла обида и ревность. Сына Юльки, маленького Никитку, он, как ни старался, не мог полюбить. Не мог и всё! Ребёнок, конечно, ни в чём не виноват, а он всё равно испытывал к нему неприязнь и старался не замечать. Лиза тоже никак не могла привыкнуть, что этот дядя – её папа. У неё же папа – Серёжа, и у Никитки тоже, а мама заставляет называть папой дядю Витю.

Виктор стиснул зубы, вспомнив, как однажды услышал голос дочки, игравшей в соседней комнате с братишкой: «Вот папа приедет, я ему расскажу, что не слушаешься и берёшь его фонарик». «Нет, не скажешь, не скажешь – у нас теперь другой папа», – отвечал Никита. «Ничего не другой, – возражала Лиза, – папа приедет и опять будет жить с нами».

«Она же почти не помнит тебя, – оправдывалась Юля, – она была совсем крошкой, когда…» – «…Когда ты нашла ей другого папу», – заканчивал Виктор. Юля принималась плакать, а он уходил из дому и частенько возвращался навеселе.

Он всё чаще стал вспоминать Алёну и однажды позвонил ей: как живёшь? У Алёны, по её словам, было всё нормально.

«Очень хочу тебя увидеть», – неожиданно для самого себя сказал Виктор. «Приезжай, – помолчав, ответила Алёна, – адрес тот же. Ждём», – она положила трубку.

Уже сегодня вечером он увидит её. Он ничего не объяснил Юле, сказал просто, что едет в командировку, но она поняла по его уклончивому взгляду, что не в командировку. Она собрала ему сумку, и на его слова «ну, пока, до свидания!» ничего не ответила. Ему даже показалось, что она как-то с облегчением вздохнула. Что ж, ей тоже, наверное, нелегко. Снова прежняя обида поднялась у него в душе – ведь это она, она сама разрушила всё из-за своей глупости и ревности. К кому было ревновать-то!

А Алёна. Может, он напрасно затеял эту поездку, ведь он о ней ничего не знает – как она, с кем. Сказала: «Ждём». То есть, как ждём? Кто ждёт? Он внезапно почувствовал беспокойство: а вдруг она замужем и они «ждут» его? А почему бы ей и не выйти замуж? И правильно сделала, если вышла! Порядочный человек, может, попался, не такой, как он, бросивший её так безжалостно… И чего он, осёл, сорвался, куда и зачем едет. Может, на ближайшей станции выйти и обратно? Но домой не хотелось, это однозначно. «Ладно, хватит нюни распускать, – оборвал он себя, – как говорил кто-то из великих, надо ввязаться в драку, а там посмотрим…» Решив, что утро вечера мудренее, он заснул под громкий храп соседа по купе.

5.

Алёна жила всё в том же ветхом доме барачного типа, с печным отоплением, с удобствами на улице. И она была не замужем. Но она не оговорилась, сказав: «Ждём».

То, что ребёнок – его, он понял с первого взгляда. Такие же, как у Лизы, рыжие, курчавые волосёнки, круглые синие глаза, даже два пальчика на ногах были слегка сросшиеся – их семейное отличие. Когда у кого-нибудь из родни рождался ребёнок с такими пальчиками – все были страшно довольны: значит, в их родову пошёл.

А он ничего не знал. Напрасно Алёна скрыла от него, что ждёт ребёнка. Может быть, всё повернулось бы по-иному. Да нет, наверное, случилось всё так, как должно было случиться. Ведь он тогда был как сумасшедший. Скорее всего, и ребёнок не остановил бы его в тот момент.

Он понимал, что виноват перед Алёной. И её сдержанность не обижала его – а что же, она должна была встретить его с распростёртыми объятиями? Так не бывает. Хорошо ещё, что встретила как друга, как родственника, не препятствовала его общению с сыном. Малыш быстро привязался к Виктору, ползал за ним по ковру, смешно подгребая одной ножкой. Он недавно научился ходить, часто падал и предпочитал пока ползать. Когда Виктор входил в комнату, малыш бурно радовался, лепетал что-то, карабкался по его ногам, тянул ручонки, чтоб его взяли. Виктор играл с ним, кормил, ему хотелось как можно больше времени проводить с сыном. Сын, подумать только! Он страдал, видя, что Лиза всё дальше и дальше отдаляется от него, по существу, у него уже не было дочери – она продолжала считать отцом Александра. А, оказывается, у него есть сын. Сын! Так может быть?.. Нет, это невозможно. Надо выбросить эти мысли из головы, да и Алёна не захочет… После того, как он бросил её, беременную… Ну и что, что не знал, это не оправдание. И она одна растит сына, каково ей приходится, можно только догадываться. А может, стоит попробовать? Может, у них получится? Ведь он когда-то любил Алёну, он и сейчас. она и сейчас ему нравится. Алёна расцвела и похорошела, стала женственнее, из худощавой, угловатой девушки-подростка она превратилась в миловидную женщину, слегка пополневшую, что, впрочем, её нисколько не портило.

Алёна избегала разговоров об их отношениях. Он попробовал объясниться, но она остановила его: не надо. Что теперь говорить, что случилось, то случилось. Значит, так надо было. Она кормила его ужином, потом шла купать и укладывать ребёнка и сама уже больше не выходила из спальни. И всё-таки Виктор замечал, что, когда он играет с Серёжкой, подбрасывая его вверх почти до потолка, и тот заливается смехом, у неё меняется лицо и кажется, что она в этот момент с трудом сдерживает слёзы.

Неделя промчалась быстро. Они так и не поговорили толком. Уезжать ему не хотелось. Он за эти дни крепко привязался к Серёжке и вдруг понял, что расставаться с сыном будет непросто. А зачем расставаться, спрашивал он сам себя, ведь это его сын, его нужно растить, ему нужен отец. Эх, если б Алёна позволила… А если б позволила – он бы остался? Ведь его ждут Юля и дети. Но думать об этом ему не хотелось. Он как-то забыл о них за это время. Здесь, с Алёной и сыном, ему было хорошо, спокойно. Может быть, он тогда сделал большую ошибку, разыскав Юлю? Скорее всего. Что разбито, то не склеишь, а если и склеишь – ничего хорошего из этого не получится: всегда будет видна трещина. И она, эта трещина, становится всё шире.

…Дома была одна Лиза.

– А где мама? – спросил Виктор, обратив внимание, что дочка не выказала никакой радости от встречи с ним.

– Она пошла к бабе Нине.

Внутри у него всё перевернулось. Баба Нина была матерью Сашки. Сколько раз он говорил, что нечего ходить туда, так нет же – стоило ему выйти за порог, она опять. Нет, пора кончать с этим!

Вечером он устроил скандал, но Юля не отвечала на его упрёки.

– Так больше продолжаться не может! – он со злостью смотрел на неё. – Если никак не можешь забыть своего хахаля, то уходи к нему!

– Какой хахаль? – не выдержала Юля. – Что ты несёшь! Баба Нина попросила привести Никиту, только и всего.

– В общем, так. Если это не прекратится, я больше жить с тобой не буду. Надоело!..

– Надоело, так уходи.

Он чуть не поперхнулся. Такого оборота он не ожидал. Он думал, что Юля, как всегда, будет оправдываться, просить прощения, а она… Ну, может быть это и к лучшему. Он уедет к Алёне, к сыну. Он, вообще-то, уже всё решил, только не знал, как всё это сказать жене. Она облегчила ему задачу. Это она, она во всём виновата, в его нескладной жизни, в том, что сын растёт без отца, в том, что он стал чужим для дочери. В общем, решено. Завтра он подаст заявление об увольнении и уедет.

Прошло два года. Он снова в дороге. Стучат колёса, трясётся старый вагон – того и гляди, развалится. Как развалилась его, Виктора, жизнь. Прожив с Алёной эти два года, он понял, что опять сделал очередную ошибку. Не любил он Алёну. Сына любил, а её нет. И ничего не мог с собой поделать. Он едет к Юле, не зная, что его там ожидает. Скорее всего – ничего хорошего.

Ворочаясь на жёсткой полке, он представлял встречу с ней, искал слова, которые он ей скажет, надеялся, что она поймёт и простит. И тут же перед его глазами вставало заплаканное лицо Алёны, испуганные глазёнки сына. «Папочка, куда ты уезжаешь?» «Я скоро вернусь, сынок. Привезу тебе машинку – вот такую большую, хочешь?» «А когда ты привезёшь?» «Скоро»… Болело сердце…

Виктор не знал, что Юля, хоть и не сразу, но простит его, и сначала у них будет всё хорошо, но потом змея ревности и обиды вновь вползёт в его душу и он опять будет ненавидеть её и любить одновременно, а потом совместная жизнь станет невозможной и он опять поедет к сыну, к Алёне. Он будет жить с Алёной, не любя её, и думая о другой, которую любит, но жить с ней не может. И он будет ненавидеть себя за то, что все вокруг него несчастливы и только он один виноват в этом. Он давно забыл, с чего всё началось и кто был настоящим виновником всех его бед.

И Зульфия совершенно забыла о своих бывших соседях.

В их квартире живут другие люди. Зульфия проводит у новых соседей все вечера, сплетничает, рассказывает свои байки, скандалит и мирится с мужем.

Хозяин квартиры с трудом переносит соседку, а жена с ней дружит – не разлей вода. «Она у нас скоро уже и ночевать будет», – злится муж.

Жена смеётся: всё может быть.

Библиотека современного рассказа

Никита Янев

Луи, открывайте

В деревне

Только схима всё исправит. Дедушка Фарафонов Афанасий Иванович из деревни Фарафоново на Зуше взял за себя бабушку Толмачёву Пелагею Григорьевну из соседней деревни Толмачёво и выселился в деревню Бельково. Достоверно известен только один факт из биографии: был чистоплотен, пришивал красную нитку у одеяла, где ноги, бабушка перешивала. Пропал без вести на фронте. Во Мценске в сорок третьем 2 месяца шли тайные переговоры между Жуковым и Гудерианом о перемирии. Все понимали, что одной нации не станет, – скифская война. Когда около миллиона попадает в котёл, начинается паника: кто кого отрезал, наши или наших. В Аргентине есть монах в маленьком католическом монастыре в Андах, 103 года. Закрывает глаза и всё видит. Но ничего не отсекает, потому что понимает, что мы ничего не решаем, что человек как камера, только снимает, как красиво то, что было рационально до цинизма. У одеяла в ногах красная нитка пришита.

Луи, открывайте…

Бог продал в ломбарде немного цветных металлов со звезды Альфа Центавров и купил себе камеру, и всё время снимает. Он решил поступать во ВГИК, как Лёлек и Болек, которого родители послали учиться в Ирландию на брокера за 150 тыс. евро. Бог сумасшедший, смеётся, когда не надо, разговаривает с самим собой, какое вы имеете право. Когда ему присылают по интернет-почте рекламу с сайтов порнухи, он их не открывает, но внутри у него открывается бездна, потому что он думает: «Все работники в фирме сидят на сайте «Одноклассники. ру» и не делают работу, это их искусство про то, что не получилось мечтать, что оно получилось. Руководители фирмы ставят заслоны на компьютерах фирмы от сайта «Одноклассники. ру» Не то же ли с порнухой, вот почему внутри у меня открывается бездна и я хочу поступать во ВГИК, а Лёлек и Болек не хочет быть брокером в фирме. Потому что это уже было, а этого ещё не было. К соседям в Мытищах приходят и стучат в окна, – Луи, открывайте. Мама, когда умирала, положила на книжку 6 тысяч рупий, мне и дочке, наверное, хотела, чтобы мы приехали на могилу. В БТИ сидят жопы на ножках и говорят, что не отдадут нам наши метры, потому что они потеряли на них бумажку, наверное, хотят 6000 рупий. Ну и что, мы, когда въехали в эту квартиру, то все провода были подключены напрямую, и теперь я боюсь, что меня посадят в психушку за то, что я обманул государство», – думает Бог. Бог раньше жил на острове, а потом перебрался в мёртвые зрачки одного, потому что ему его стало жалко, он был одинокий, но мечтает Бог про другое. Поступить во ВГИК, как я говорил, и снимать фильмы, которым дадут всех Оскаров и все медали за заслуги. В которых одна женщина, жертва пыток югославской войны, которую все изнасиловали и заставили убить дочь изуверским способом. Она оглохла и не умерла, она всё время работает на работе. А по ночам к ней приходит убитая дочь со дна океана и они про всё разговаривают. Вот почему все работники фирмы закрывают порнуху и регистрируются на «одноклассниках. ру» и не делают работу. В нас, конечно, есть зверство, оно оттого, что мы отчаялись, что мы одиноки и не хотели выныривать.

Дальше у Лёлека и Болека в фильме, – что югославскую женщину заставили поехать в отпуск, потому что у них профсоюзы, но она не могла не работать, это была форма забвенья. Она почему-то не умерла. Тогда она поехала на буровую вышку в море случайно, ухаживать за обгорелым и ослепшим, раньше она была медсестрой. Ну, короче, ослепший прозрел. Они поженились. И дочка всё реже приходит со дна моря, где живут слова. И Лёлек и Болек задумал картину, что это её последний приход, убитой дочки, этот фильм, а потом, ну не то что все порносайты взорвутся, а все работники фирмы женятся на первой любви в раннем детстве, а просто, всегда было ясно. Я, например, был весьма шокирован, когда в каталоге нашёл свои рассказы про божественную благодать в сносках на порносайтах. Луи, – открывайте, застучало у меня в мозгах, и я подумал в отчаянье: вот бы нырнуть и не вынырнуть. Все работники фирмы в 10 часов утра, преодолев защиту, входят на сайт «Одноклассники. ру», а в 6 часов вечера закрывают. Я ведь 10 лет назад говорил: или вы специально скручиваете страну, или отпускаете жизнь на места, потому что она всё равно уйдёт, но меня никто не послушал, всем надоело терпеть. Собака Глаша, ей 10 лет у неё течка, она гадит соседям под ракушку и всё время чего-то хочет, чего здесь можно хотеть. Я, например, тоже хотел издать одну свою книгу с фотографией на обложке, с папой в парке, а другую свою книжку с фотографиями текстильных кукол Родиновой Марии, Архистратиг Фёдор Михалыч и Смерть Марины Михайловны Цирлиной, на передней и задней обложке. Но мне все редакторы сказали, что я сумасшедший, потому что это бизнес. А какой это бизнес, просто всегда было ясно, что это уже было, а этого ещё не было. Я, например, не хочу правил, я хочу снов. Но мало ли чего я хочу и чего я не хочу. Жена, например, ведёт каждый день 6 уроков и 3 частных учеников за деньги, не считая всего остального, что все мы умрём. И этого никогда не будет, Бог, когда это слышит, то сразу становится сумасшедшим, а Лёлек и Болек решает поступать во ВГИК на режиссуру, ведь его за 150 тысяч евро выучили на брокера в фирме.

Папа, забери меня отсюда, здесь очень страшно

«Да я теперь в кого угодно могу превратиться, в теле такая приятная гибкость образовалась, вот только в себя не могу».

«Падал прошлогодний снег».

Мне страшно, меня колотит. Всем страшно, всех колотит. Сначала утро, потом будет вечер. Футбол по телевизору. О Господи, причём здесь футбол по телевизору, если надо строить. Над страной летает Мартышка Тарковского и шепчет про глобальное потепление и запазуху русского севера, и никто не слышит. Последний герой выходит из дома, запирает дверь на замок, что ему дальше делать? Власть властвует, писатели пописывают, читатели почитывают, хирурги режут, больные выздоравливают, меня колотит. Теперь понятно, почему героев перестроечных фильмов «Асса» и «Игла», Бананана и Цоя, новый русский Крымов и герой Мамонова убивают, потому что это жертва. Жертва никогда не даром. Становится ясно, зачем было нужно глобальное потепленье, когда сюда хлынут южные народы, они не смогут по-своему строить, они смогут пожертвину строить. Зачем мне нужно это знанье? Гамлет, принц Датский, мечется в клетке из трупов. Царство мало похоже на сказку. Сиреневый оранжевый закат по Ярославке в восьмом ряду несётся, как перегруженный рефрижератор. Платон Каратаев, соль земли русской, гастарбайтер из ближнего зарубежья, в кабине КАМАЗа, Родион Романович Раскольников, зэк, менеджер по доставкам, в салоне газели, Павел Иванович Чичиков, мёртвая душа, директор фирмы, в экипаже джипа, притормаживают. По зебре переходит автор в местный супермаркет «Дизайн и озеленение» за цветком в горшке, жене, тёще, дочке, трём женщинам-паркам, музам, гениям, ларам, декабристкам, меценатам, братьям, прядущим нить судьбы на ладони, из которой он как из кокона выбраться не может, чтобы никого не обидеть, на День учителя, День независимости от кого-то, а от кого мы забыли, день рожденья. С одной стороны Ярославки – церковь, с другой стороны Ярославки – отделение милиции.

Я на озере Селигере на туристической базе в июле долго думал, что же мне делать тут среди новых русских и старых русских, пока не придумал, совершать подвиги. Косить камыши под водой для пляжа, выталкивать «БМВ» из лужи с грязью, вытаскивать детей мамам из воды, чтобы не утонули, отжимать дамам двери в тронувшейся пригородной электричке на мёртвой платформе, чтобы их не размыкало о белый свет до следующей платформы, большей частью снаружи, отчасти внутри. Дамы шепчут: не надо, не связывайтесь с провиденьем, это мы так вымочаливаем своё я о сущности мира, как на вершинах Гималаев и на дне Марианской котловины, 11 км вверх, 11 км вниз, куда нас сошлют после мыслей, кормить своей плотью ленточных глистов для флоры и фауны, штопать флаги стран-участниц большой восьмёрки, из которой нас исключили, потому что мы изменили принципам демократии.

Жать руку Сталкеровой Мартышке и не уметь оторваться от ладони, оказывается она уже родилась, а я и не заметил, я был загипнотизирован жертвой, гибелью героя, Цоя, Бананана, изменой принципам демократии. Разговаривать в тамбуре пригородной электрички «Москва – Петушки» с дядечкой счастливым, что он всё время по командировкам, а маленький сынишка один дома, какую ему завести породу, чтобы у него был друг, колли, боксёра, эрделя? Конечно, подобрать на улице дворнягу. С бомжами переругиваться возле больницы, которых не стали лечить и они в знак протеста основали лагерь, «что я тебе прислуга, принеси сигареты, принеси попить, отнеси тарелку на помойку».

Потому что пьяных больше не поднимают, стоит очередь в овощную палатку возле остановки маршрутки, рядом лежит пьяный с примёрзшими к земле волосами, с намоченными мочой штанами, очередь говорит, безобразие, и думает, ему хорошо. Потому что после эпохи построения общества развитого социализма и застоя была эпоха демократизации общества и беспредела, а теперь другая эпоха, терроризма и антитерроризма. Из взорванной электрички выходят в тоннель люди и одни другим помогают, потому что сначала свет пресёкся, а потом раскрылась новая возможность жизни, совершать житейские подвиги, как дочка Майка Пупкова, тёща Орфеева Эвридика, жена Родинова Мария, женщины-парки, музы, меценаты, декабристки, Платон Каратаев, соль земли русской, гастарбайтер из ближнего зарубежья, в кабине КАМАЗа, Родион Романович Раскольников, урка, менеджер по доставкам, в салоне «Газели», Павел Иванович Чичиков, мёртвая душа, директор фирмы, в экипаже джипа, братья по страсти, потому что уже родилась Сталкерова Мартышка и летает как немая рыба над огромным полем от Франции до Канады, которое потом станет чудовищный город, а потом его не станет. Именно потому что я не могу так сказать, что потом ничего не станет. Я в это не верю.

Иммунитет и нервная система как-то сопряжёны, а с третьей стороны чувство слова и всё это как дыра. А причём здесь тогда дело, если это как недело, как батюшка, который теперь крыша вместо политрука и особиста. Чтобы не помереть от муки, что ни до кого нельзя докоснуться, потому что они полностью закрыты, потому что они свою жизнь не видят, Сталкерову Мартышку. Жизнь, великое степное племя, Сталкерова Мартышка. Жена Мария Родинова в школе работает бесплатно, потому что дети генералов и банкиров тоже люди, они же не виноваты, что все деньги уходят на алмазные писсуары, и тоже хотят знать всё о жизни, великом степном племени, Сталкеровой Мартышке. Как она была? Платон Каратаев, русский народ, Родион Романович Раскольников, народоволец-разночинец, Павел Иванович Чичиков, революционер-чиновник, Мандельштам Шаламов, посмертно реабилитированный, Веня Атикин, дезертир всех войн в нычке, псих, алкоголик, эпилептик, смотритель ботанического сада «Хутор Горка» в штате Вермонт, Австралия, под кожей. Жена, Родинова Мария, приезжает с работы и злится: ты людей любишь слишком умозрительной любовью, а на улице осень, самая прекрасная пора года, а она устала так, что руку поднимет, а опустить забудет, так она и висит на воздухе как, Христос распятый. Интересно, какой же другой любовью я их любить могу, если люди меня убили, смотрят по вечерам ток-шоу «Русская литература мертва?», «У христианской цивилизации смысла нет?», как будто, если убить Бога, будет кому спрашивать у Бога, есть ли он на свете. Русская литература – это набросок поступка, способ нарваться, как Толстой в 80 лет новую жизнь начал, как Пастернак в 70 лет новую жизнь начал, как Гоголь в гробу скрёбся, как Пушкина затравили, как зверя на травле, вина, легенда, Цой дверь запер и стал Сталкеровой Мартышкой. А на ток-шоу светские люди узнают друг у друга, как бы не нарываться, чтобы пробыть империей ещё одно поколенье, чтобы своих детей подставить, в которых они деньги вложили. Дочка Майка Пупкова тоже светский подвиг совершила, ушла с конюшни, 10 лет лошадьми занималась, чтобы подготовиться в Академию печати. Мама, Арлекинова Пьеро, одну книжку уже издала через 2 года после смерти на бутылочные деньги, потому что ей стало обидно, что её сына Гену Янева по телевизору халтурщики мертвецом обозвали, она-то точно знает из своей наставшей загробности, что всё живое. Тёща Орфеева Эвридика, даже говорить страшно, самый светский подвиг совершила. Это уже не набросок поступка, это уже Сталкерова Мартышка, вот кто дослужился – после самоубийства едет на работу кормить семью убийцы. А летом в Германию, Францию, Голландию к родственникам из Самары, чтобы на месте разобраться с этими Эйфелевыми башнями, Дрезденскими галереями и Гаарлемом, кто же там у них главный, Ван Гог или принцесса Диана, трагедия или драма, жизнь или искусство. И по возвращенье: сдавай на права и покупай дом в Сортавале, я хочу живописью заняться.

Ну, короче, это иммунитет, старший сын Антигоны Мытищинской, одноклассник жены Родиновой Марии, погиб в армии от желтухи, потому что никому нет дела. Младший сын Антигоны Мытищинской, одноклассник дочки Майки Пупковой, школа на карантине, эпидемия желтухи. Я в армии когда заболел желтухой, то мне фельдшер сначала не хотел поверить, почему он? А потом через 2 месяца в боевую часть турнули, хоть там полгода госпитализации положено по уставу гарнизонной службы, потому что каждый вечер «Иронию судьбы или с лёгким паром» про наш советский славняк с молотком в трусах смотрел, потому что после вечерней поверки во двор драться, какой род войск достойней, десант или человеколюбье. Ах, зачем я мальчиком родился, сейчас бы всё делал, как жена Родинова Мария. А так сначала, как папа Арлекин Пьеров, несчастье и счастье перепутал, потом, как мама Пьеро Арлекинова, 30 лет в одну точку смотрел, стоило или не стоило рождаться. Потом, как Цой, дверь на замок запер, вышел на улицу общину из себя строить, потом ещё подтянутся люди, а на улице летит астероид «Папа, забери меня отсюда, здесь очень страшно». Прилетит через полпоколенья и собою накроет Мелитополь, Мценск, Москву, Мытищи, Соловки, Старицу, Селигер, Сортавалу, трагедию, драму, постмодернизм, неохристианство, жизнь, искусство, индейцев, у которых земля главная, инопланетян, у которых они главные, мутантов, у которых нет главного, послеконцасветцев, у которых всё главное, Платона Каратаева, соль земли русской, гастарбайтера из ближнего зарубежья, в кабине КАМАЗа несущегося по Ярославке в первом ряду, Родиона Романовича Раскольникова, урку, менеджера по доставкам, в салоне «Газели», несущего во втором внешнем ряду по Ярославке, Павла Ивановича Чичикова, мёртвую душу, нового русского, директора фармацевтической фирмы «Щит отечества» в экипаже джипа несущегося в третьем правом ряду по Ярославке, сиреневый, оранжевый закат, в котором никто-никто баранку крутит, единственный зритель, несущийся как перегруженный рефрижератор в четвёртом левом ряду по Ярославке. Они разом по тормозам вдаряют, жопы до ушей об асфальт стирают, встают как вкопанные за нитку до автора, который с цветком в горшке по зебре Ярославку переходит с той стороны, где церковь, на ту сторону, где отделение милиции, а что я изделаю, встаёт посреди проезжей части и такую заклинательную формулу произносит: «Мы ещё не готовы, поле от Франции до Канады, стать Сталкеровой Мартышкой, стаканы взглядом двигать, потому что они наши мысли, все вещи, пол, девственная плева, сплошная линия горизонта, бессмертье, чувственное стихотворенье Тютчева, прабабушка Валя, а смеяться не умеет». И трогается дальше. Движение возобновляется, астероид «Папа, забери меня отсюда, здесь очень страшно» на полмикрона отклоняется от своей орбиты и минует землю, даже не задев стратосферу, через полпоколенья.