Текст книги "День и ночь, 2009 № 05–06"

Автор книги: Михаил Лермонтов

Соавторы: Яков Полонский,Валентин Курбатов,Александр Щербаков,Эдуард Русаков,Николай Переяслов,Наталья Данилова,Зинаида Кузнецова,Владимир Алейников,Оскар Уайлд,Константин Кравцов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 39 страниц)

Всю обратную дорогу лейтенант молчал. Сержант в кузове присматривал за бутором. Останавливались всего один раз. Как и прошлый раз, по малой нужде разошлись в разные стороны.

Лейтенант смотрел, как замороженный, в одну точку. Один раз, глубоко вздохнув, сказал глухо, словно про себя:

– Ну, за что?.

Андрюха молчал. Хотел ответить: «А за то». За то, чтобы не паскудничал, не собачился, за то, чтобы к людям по-человечески относился. Да чего тут говорить. Лейтенанта было уже жалко. Порвут его свои, как пить дать порвут, если колпак не поднимет. А поднять эту дуру – что корову на баню затащить.

На точке было тихо, как на кладбище. Фролов, спрыгнув с кузова, охнул и присел.

– А ёш твою в батарею. Ноги отсидел. Эй, чего вы тут, повымирали. – Разогнулся, прихрамывая, пошёл к землянке. – Выходи строиться! Работнички.

Строй выжидающе смотрел на отцов-командиров. Лейтенант, стоя в сторонке, смотрел куда-то вдаль, за сопки. Фролов, оглянувшись на лейтенанта, шагнул вперёд.

– Так, орлы. Командованием поставлена задача – поднять колпак. Поднять на высоту и установить. Вот так… – Откашлялся. – Других вариантов нет. Время, сами понимаете, военное. Так что.

Кто-то присвистнул:

– Это как – поднять?

– Руками, ногами, зубами, как хотите, но поднять, и установить. Разойдись, будем пробовать.

Кто матерился, кто доказывал, что это полная хреновина. Сержант шуганул всех разгружать машину, а сам, сдёрнув с кузова лом и кувалду и кивнув Андрюхе, пошёл вниз по склону. Проскользив по траве метров двадцать, остановился.

– Держи, попробую забить.

Лом, на удивление, пошёл в землю хоть и туго, но без остановки.

– Ну, дак и ничего, а… Андрюха. Может, Боженька нам и подмигнёт.

Когда все встали вокруг колпака, ни у кого не было уверенности, что такую громадину можно затащить вверх по склону. Чаша серого бетона плотно лежала, уютно привалившись боком к склону ложбинки, бывшей по весне ручейком.

– Да… Лежит, собака. Влип, как лепёшка коровья. Ну что, товарищ сержант, с чего начнём?

– Начнём с того, что не будем гундеть. Нам приказано его затащить – значит, затащим. Иначе мы не бойцы Красной армии, а так… – сплюнул себе под ноги, – дерьмо собачье. Намечаем линию на верхнюю точку. Так… Вы – тащите лебёдку и через тридцать шагов забиваете лом, а вы, – ткнул пальцем в грудь трём бойцам. – подкладывайте доски и мазюкайте их солидолом. Где солидол?

– Так там оставили.

– А башку свою вы там не оставили? Бегом за ведром! Загоняйте доски под колпак. Все! Чтобы все крутились, как поджаренные! Кто будет ползать – пинками погоню! Товарищ лейтенант, отойдите в сторонку, чтобы вас не зашибли. Я их гонять буду, мне сподручней.

Лейтенант Никошин, после того как увидел лежащий колпак вблизи, попрощался со своими кубарями, да, пожалуй, и с жизнью. Вот уж он-то был больше всех уверен, что поднять его наверх невозможно. Всё этот бред сержанта. Ему, Никошину, надо просто идти и сдаваться. Лейтенант отошёл в сторону, сел на землю и уставился на носки сапог. Тонко звякали о камушки лопаты, было слышно, как забивали лом, солдаты о чём-то перепирались. Всё это было понапрасну. Никто его, Витьку Никошина, не спасёт. Вспомнилась мама, отец, дом на берегу Иртыша, луговина от улицы вниз, соседская девчонка Катька, вечно строившая ему рожи в окошке. Не увидеть ему этого больше никогда. Впереди позор, штрафной батальон, унижение. Он не боялся попасть на фронт, пойти в бой да и погибнуть, в конце концов, не боялся. Но героем! Чтобы мама с отцом могли им гордиться. А вот так, штрафником, арестантом.

– Товарищ лейтенант, а ведь он идёт! Никошин недоумевающе поднял голову. Кто идёт? Куда идёт?

– Идёт, сучий сын. – Фролов, стоя на карачках, заглядывал под колпак, который медленно полз, смачно подминая под себя траву. – Товарищ лейтенант, да идите же вы сюда. Нормально ползёт… сволота.

Колпак прополз уже больше метра и шёл на удивление без особой натуги. Но метров через десять склон поднимался круче, и как эта чушка поведёт себя дальше, никто не знал.

К ночи – а солнце в степи гаснет, как свет в театре, колпак подтянули метров на двадцать. Сержант, уже охрипнув от крика, скомандовал: «Перекур!» – и упал на траву.

– Чтоб ты сдох, паскуда. Всё, товарищ лейтенант, в темноте можем всяких дел наделать. Ни хрена не видно.

– Ну, и что предлагаешь?

– Да ничего. Надо или бросать до утра, или.

– Или.

Пауза повисла, и было только слышно, как кузнечики звоном накрывали склон сопки, да степные разбойники, копчики, жалобно скыркали где-то в тёмной выси.

– Светить надо.

– Это кто там такой умный? Ты, Соков? И чем же ты светить собрался? Голой задницей.

– Да фарами светить.

– Ну?

– А чё «ну». Андрей машину подгонит на склон…

– И фарами в небо.

– Зачем в небо? Тама приямка есть на склоне. Мы туда гадить ходим. Навскосяк поставит, как раз сюда фарами и засветит.

– Навскосяк, говоришь… Андрюха, ты живой, чего молчишь?

– Живой я, живой. Но сильно грязный. Свин свином. – Андрюха мазал солидолом доски, что подкладывали под края колпака, и успел угваздаться по самые локти. – Васька, показывай, где землю удобряешь. Щас, сержант, спробуем.

Бойцы лежали пластом. Минут через десять наверху невидимо заурчала машина, чиркнула фарами по чёрному небу, затем свет, поелозив по склону, упёрся прямо в колпак.

– Вот это Васька. Вот чёрт вятский. Ну, чего, славяне, выспались?

– Выспались. Дальше самое интересное начинается.

– Да, дальше самое. куда уж интересней. – Сержант сел. – Вот что. Товарищ лейтенант, я на лебёдках буду, а вы следите за подпорами. Чтобы намертво стояли. Если сорвётся, когда лебёдки перецепляем, – всё, хана. Вы уж там смотрите.

– Лады.

– Ну, чего мужики, подъём.

– Подъём так подъём.

– Прихлопнет он нас, как мух.

– Так… Кто ещё, кроме Кармаева, трусится. – Сержант встал, одёрнул гимнастёрку. – Чё, нет больше ссыкунов?

– Товарищ сержант, да я же не трусюсь, я так.

– Я тоже так. Берёшь кувалду и на лебёдках ломы забивать. Там, наверху, не прихлопнет. Смотри, только палец не придави, институтка.

– Ну, чего вы обзываетесь. Какой я проститутка.

– Институтка и проститутка – это разные люди, красноармеец Кармаев, – сержант почесал за ухом. – Хотя… Хрен их знает.

Летом ночь короче воробьиного клюва. Чуть только забрезжило, сержант отправил бойца кипятить чай. Мужики чуть на ногах держались.

– На эту лебёдку подтянем, и всё, шабаш. Товарищ лейтенант, разрешите перекур с отдыхом, а не то сдохнем на хрен.

Колпак прошёл почти половину склона, и до гребня оставалось ещё столько же. Было понятно, что если ничего не случится, то до верха его дотащить можно. Но что будет, когда он начнёт переваливаться? Вот там, на краю, всё и решится.

– Да я что. Я и сам чуть живой.

На лейтенанта смотреть было страшно. Трясущимися руками он пытался вытащить из пачки папиросу, но та пачка уже вся смята в комок.

– Может, махры?

– Давай. – Посмотрел на сбитые в кровь руки. – Закрути сам, я не могу.

Сержант понизил голос, наклонился ближе к уху Никошина.

– Товарищ лейтенант, вы не лезьте так под колпак-то. Пойдёт вниз, не успеете отскочить.

– Знаешь, Фролов, если пойдёт, мне и отскакивать не надо. Пусть лучше давит. В штрафбат не пойду! Я-то ладно, а отец позора не переживёт.

– Да, вот как жизнь разворачивает. Вчера как всё хорошо было.

– Было… – длинно вздохнул. – Я тут много за ночь чего передумал. Видимо, всё по справедливости. Заслужил я это.

– Да вы что, товарищ лейтенант.

– Заслужил. – Лейтенант хрипло, с придыханием, стал говорить быстро, словно боялся, что колпак накроет его, и он не успеет всё сказать.

– Я иногда такая сука был. Ты же видел. Ну, скажи, Фролов. Так? Не надо, я знаю. Я думал, я центр вселенной, и все, кто ниже, должны вокруг меня танцевать. Так мне и надо! – смял цигарку в руке. – Бог даст, вывернусь – другим буду. Нельзя такой сукой жить. Нельзя… – выдохнул. – Давай, сержант, поднимай ребят наверх. Надо отдохнуть. Я тоже пополз потихоньку.

Спали все вповалку, кто где приткнулся. Солнце, поднявшись почти в зенит, безжалостно жгло лежавших как попало людей. Жгло мстительно и зло. Они были чужими на этой земле. Они пришли, чтобы ранить её.

Лейтенант проснулся со звенящей от боли головой. С трудом встав, Никошин, шатаясь, дошёл до землянки, окунул голову в ведро с водой и держал её там, пока не начал задыхаться. Такой головной боли он ещё в жизни не испытывал. Звенело до тошноты, до ломоты в глазах.

Когда, щурясь от слепящего солнца, он вышел из землянки, сержант стоял на краю откоса и смотрел вниз. Молча, глянув на подошедшего Никошина, потёр виски, присел на корточки и сжал голову ладонями.

Лепёшка колпака замерла в десяти метрах от края склона. Она была похожа на огромную черепаху, карабкающуюся на гору.

– Ну, вот и дошли до главного. – Лейтенант сел рядом. – Если перевалит через край – наш фарт. А нет.

– Да. Подкопать бы склон поположе.

– Ага, и демаскировать точку. Тогда Зигаев и нас тут прикопает.

– Этот прикопает. Чего он такой злой.

– Кровь, наверное, собачья. – Никошин резко встал, охлопал галифе. – Всё, тянем. Была – не была.

На последний подтяг лебёдки закрепили всеми ломами, что были. Колпак медленно нарастал над краем откоса. Сержант, стоя на коленях руками дирижировал лебёдками, не давая провисать тросам. Пот заливал глаза, он утирал его рукавом, лицо его перекосило от напряжения, и смотреть на него было неприятно. Никошин, стоя на четвереньках, неотрывно смотрел, как нижний край колпака миллиметр по миллиметру отрывается от земли. Вот уже метр, полтора… Колпак закачался на точке перевала. Лейтенант бросился к нижнему краю, и с перекошенным от напряжения лицом, раскорячившись, плечом подпёр бетонную кромку.

– Тяните.е.е. же! Ну.

Продолжались эти секунды, казалось, неимоверно долго. Что такое лейтенант Никошин против трёхтонной махины? Муха, не больше. Но колпак, преодолев последние сантиметры, с глухим хлопком, плотно лёг на землю. Всё. Он тоже устал от долгой и мучительной дороги в гору.

Тишина словно повисла в прокалённом до звона небе. Солдаты приткнулись к горячей земле, кто где стоял, и лежали повергнутым войском. Никошин медленно поднялся, отряхнул галифе, поморщившись, промокнул разорванными краями кровь на коленях. Вид у него был как из молотилки. Всклокоченные волосы, чёрные круги под глазами.

– Ребята… Вы это… Вы простите меня, – хрипло откашлялся. – Простите. Если можете. Сукой я был. Больше не буду.

Солдаты глядели и молчали. Лейтенант посмотрел вокруг и, опустив голову, пошёл по склону в сторону ручья.

Метров через десять Никошин оглянулся. Колпак, совсем недавно многотонной махиной висевший над головой, готовый в любую секунду размазать его по склону, лежал, трусливо прижавшись к земле, словно дрессированный зверь. Сейчас его задача – затаиться. Лежи, колпак.

Колпак лейтенанта Никошина.

Библиотека современного рассказа

Зинаида Кузнецова

Зеркало

1.

Виктору снился сон: жена его, Юля, приехала от матери, из деревни. Наконец-то! Целых полмесяца там прожила, мужа одного оставила на погибель от голода и холода. Он не любил, когда она надолго уезжала или уходила куда-нибудь, скучал без неё и дочки Лизы. После работы всегда спешил домой, несмотря на заманчивые предложения коллег и их язвительные реплики в его адрес.

От Юли пахло яблоками и пирогами, и Виктор счастливо улыбался – жизнь возвращалась в привычное русло. Он потянулся, чтобы обнять жену и…проснулся. А где Юлька? Он разочарованно вздохнул: всего лишь сон. Ну, ладно, ждать осталось немного, сегодня, в субботу, она обещала вернуться. Он с хрустом потянулся, опять зарылся лицом в подушку и хотел было уже уснуть, но вдруг подскочил, как ужаленный. Сегодня разве суббота? Сегодня же пятница, как это он перепутал! Он взглянул на часы: до начала работы оставалось менее часа, а автобус то ли ещё придёт вовремя, то ли нет. Он лихорадочно хватал одежду, натягивал носки – не хватало ещё опоздать! Тогда совсем пиши пропало, особенно с учётом того, что в отделе намечается сокращение и сотрудники ходят все на нервах. Умываться было уже некогда. Ладно, на работе умоется, а небритость ему даже идёт. Юлька вообще советует ему оставлять трёхдневную щетину – ей кажется, что так он выглядит интереснее.

Как это он мог перепутать дни! Вымотался, конечно, на работе, да вчера ещё соседка притащилась, чёрт бы её побрал! Прибежала, вся зарёванная: «Витя, можно я у тебя посижу, мой совсем свихнулся. Видишь, – она показала ему здоровый синячище под глазом, – ни за что ни про что. Совсем озверел».

– Да ты бы его не трогала, пьяного, а то сама всегда начинаешь, – Виктор был в курсе семейных скандалов соседей.

– Вить, ты что! – Зульфия подолом халата вытирала слёзы. – Разве ж я к нему лезу? Пришёл, как всегда, пьяный, стал орать, давай ему пожрать, а что я ему дам – денег третий месяц не приносит.

– Знаешь, Зульфия, разбирайтесь сами, а мне некогда, мне ещё к приезду Юли надо прибраться.

– Ой, приезжает? – оживилась она. – Наконец-то, а то и словом не с кем перемолвиться.

– Так уж и не с кем, – засмеялся Виктор, не раз наблюдавший, как Зульфия, встретив во дворе какую-нибудь знакомую, часами могла болтать с нею. «О чём вы с ней говорите? – спрашивал он иногда у жены, – она же такая глупая?»… «Да она как радиоточка включённая, никого не слушает, болтает без перерыва. С ней хорошо по телефону говорить – она говорит, а ты занимайся, чем хочешь, и иногда поддакивай или хмыкай», – смеялась в ответ Юлька. У соседки была привычка прийти часов в семь вечера, и пока не расскажет все новости и сплетни – не уйдёт.

Устав от её крикливого голоса, Виктор уходил в спальню, а жена мучилась, терпела, а что поделаешь! «Она уже скоро ночевать у нас будет», – недовольно бурчал Виктор.

Короче говоря, Зульфия ему страшно не нравилась и он не хотел, чтобы жена с нею общалась. Но что поделаешь – соседи, да и отвязаться от неё было чрезвычайно трудно. К тому же она явно проявляла к нему повышенный интерес, а иногда, в отсутствие Юли, откровенно заигрывала.

– Может, тебе чем помочь? – Зульфия, перестав рыдать, уже рассказывала о каком-то, совершенно ему незнакомом, человеке, он не вслушивался, только нетерпеливо ждал, когда она уйдёт. Но, по всей видимости, домой она идти явно не торопилась. Он уже начинал злиться: отдохнул, называется.

– Нет-нет, я сам, спасибо. У вас вроде бы тихо, может, уснул? – он надеялся, что Мишка, её муж, уже спит и она сейчас уйдёт.

Зульфия прислушалась, потом осторожно приоткрыла дверь, выглянула на площадку и на цыпочках подбежала к своей двери. За дверью стояла тишина. Неужели уснул? Тихонько, чтоб не скрипнула, толкнула дверь, оглядываясь на Виктора – здесь ли он, в случае чего. Он ждал, не уходил к себе.

Ну, слава Богу, ушла. Вот соседи им попались! Бесконечные скандалы, разборки… В какой-то мере он понимал Михаила: с такой женой не то что запьёшь – жить не захочется. Она его раздражала неимоверно. Но с другой стороны, у соседей бывали дни и вполне мирные, а отношения – настоящая идиллия.

Виктор уже собрался улечься в постель, но тут на площадке опять послышались крики, шум, в дверь забарабанили…Он открыл дверь – Зульфия, придерживая оторванную полу халата, ринулась мимо него в прихожую.

«Ну и вечерок, – вздохнул он. – Когда они теперь угомонятся! Сиди тут, слушай её болтовню. До чего же нудная баба».

За стеной Мишка включил музыку, что-то падало, звенело – похоже, это всё будет продолжаться до утра.

Время шло. Он напоил гостью чаем, посмотрел вместе с ней очередную серию какого-то глупейшего сериала, который вообще никогда не смотрел, послушал её комментарии – и устал до предела.

– Вить, – она просительно смотрела на него, – может, я у тебя переночую? Ведь до утра, паразит такой, теперь не угомонится. Развестись с ним, что ли? Надоел со своей пьянкой, скотина!

Он молчал. Нет, это уже сверх меры, наглость какая – ночевать она у него собралась! Хотя она не раз у них ночевала, но тогда хоть Юлька дома была.

– Ну, ладно, устраивайся, хочешь в детской, хочешь здесь, в гостиной, а я пойду спать, устал что-то сегодня, – спать ему не хотелось, но общаться с ней не было никакого желания. Лучше почитать что-нибудь перед сном.

В дверь тихонько поскреблись. Он прислушался – Зульфия, что ли? С неё станется. Да нет, показалось… Опять тихий стук. Он подошёл к двери.

– Вить, открой, поговорить надо.

– Ты чего, Зульфия? Ночь уже. Я сплю.

– Да не спишь ты, я же слышу, как ты ворочаешься, – она хихикнула. – Мне страшно, я одна боюсь. Открой.

– Слушай, ты чего, совсем уже! Иди спи.

– Ну что ты за мужик, Вить, ты чего, боишься меня, что ли? – опять захихикала она. – Слышь, Витя, открой.

– Зульфия, прекращай свои шутки, мне завтра рано вставать.

Она ещё некоторое время поскреблась, повозилась с ручкой, но дверь была на защёлке.

Он долго не мог заснуть, разозлённый до крайности – ну, совсем совесть потеряла. Нет, надо сказать жене, чтобы кончала с ней дружить. Какая это подруга! Юля спокойная, домовитая, а тут эта, с её матерками, со сплетнями да скандалами… Да ещё так нагло пристаёт к чужому мужу. Не зря, видать, Мишка её гоняет – есть за что.

Уснул он уже далеко за полночь, и вот результат – проспал. Соседки уже не было, даже не слышал, когда она ушла. Надо отвадить её. Наглая, как танк. Ни стыда, ни совести!.. Не дожидаясь лифта, бегом спустился вниз, еле успел вскочить в автобус, почти пустой в это время, даже место у окна было свободное, удастся подремать, пока едет.

2.

Настроение у Юли было самое распрекрасное. Правда, сначала немножко погрустила об оставленной дочке, но, как известно, первую часть пути думаешь о том, что оставил, а вторую о том, что ждёт впереди… Впереди её ждала встреча с мужем, к тому же ей удалось вырваться пораньше – собиралась вернуться в субботу, а сегодня только пятница. Вот обрадуется!..

Водитель, Сашка, её друг детства и давний воздыхатель, украдкой посматривал на неё и тоже улыбался. Впрочем, улыбался он совсем невесело. Когда-то между ними была любовь, по крайней мере, так он считал. Сначала носил её сумку из школы, потом провожал с дискотеки, и все вокруг считали, что со временем они поженятся. Но она поступила в институт, а он остался в деревне, не хотел бросать мать одну, да и оценки в аттестате были так себе, средненькие.

Она писала ему из города, приезжала на каникулы, и они снова были вместе, но Сашка чувствовал, что Юля становится совсем чужой. Слушая её рассказы о весёлой студенческой жизни, он понимал, что ему в этой жизни места нет. Потом письма от неё перестали приходить, и скоро Сашка узнал, что она вышла замуж. С тех пор они ни разу не встречались, а тут вдруг она приехала с дочкой.

Она прожила в деревне две недели, и за эти две недели Сашка окончательно убедился, что ему, кроме Юльки, никто не нужен. Любовь с новой силой вспыхнула в его сердце. Она как будто ничего не замечала или делала вид, что не замечает. Охотно сидела с ним вечерами на скамейке возле дома, болтая ногами, как девчонка, хохотала, слушая его рассказы о службе в армии, об одноклассниках, разъехавшихся кто куда.

Он катал её на мотоцикле, к удивлению и осуждению односельчан: где это видано, чтобы мужняя жена да с чужим парнем раскатывала, голыми коленками сверкала!.. Поползли шепотки, но она на это не обращала внимания. Сашка ей нравился – он стал такой красивый, возмужавший, сильный! Нравился – но и только. Он был как брат, как друг из далёкого прекрасного детства. У неё и мысли не возникало о чём-то другом, кроме дружбы. Рассказывая о своей счастливой жизни, о муже, она не замечала, какие душевные муки ему причиняет.

И вот он везёт её в город, и сердце его разрывается от горя. Она едет к мужу, радуется, светится просто вся. Когда он теперь увидит её? Да и что толку – она чужая жена.

Он вдруг резко повернул руль, и машина, спотыкаясь на ухабах, побежала по лесной узкой дороге. Ветки хлестали по лобовому стеклу, запахло сыростью и грибами.

– Ты чего, Саш? Куда ты? – удивилась Юля.

– Покажу тебе одно местечко, моё любимое.

– А что за место? – с любопытством спросила Юля.

– Сейчас увидишь.

Они остановились на высоком берегу, внизу широкой лентой сверкала река. Далеко, у самого горизонта синели горы. «Горыны», как называла их дочь.

– Ой, как красиво! Слушай, а чего мы сюда раньше не приехали? Я и не знала, что тут у нас такие красивые места есть. А лес какой! Наверно, грибов полно!

Он молчал. Она повернулась к нему и не узнала его, так изменилось Сашкино лицо.

– Саш, что с тобой? Случилось что-нибудь?

– Случилось!

– Что? Что?

Он шагнул к ней, и она вдруг испугалась.

– Люблю я тебя, вот что! – вдруг сказал Сашка.

– Ну. Саша…я тебя тоже люблю, – дотронувшись до его локтя, сказала она, пытаясь всё перевести на шутку. Он сердито вырвал руку.

– Любишь ты, как же! Бросила меня, укатила в свой город, а теперь «люблю».

Юля растерялась. Какая любовь? Зачем он? Так всё было хорошо!

– Я тебя как увидел – всё! Не могу я без тебя, Юлька, понимаешь? – он сделал попытку обнять её, но она испуганно отскочила. – Выходи за меня, уедем куда-нибудь…Юлька… – глаза его стали сумасшедшими.

– Саша, успокойся, ты что?.. Прекрати сейчас же! Он снова попытался её обнять, она уворачивалась, но не так-то просто было вырваться из его крепких рук. Губы его были сухие и горячие, и когда он отпустил её, она ещё долго чувствовала их вкус на своих губах.

– Ты что, с ума сошёл! Дурак! – разозлилась она. – Поедем сейчас же! Или я пешком пойду! – Она схватила свою сумку и пошла назад, к шоссе.

– Ладно, кончай психовать, – он догнал её на повороте. – Да садись ты! Пешком она пойдёт.

До города ехали молча. Сашка, остервенело жал на педаль, и ни разу не взглянул на Юлю. На щеках его играли желваки, губы были плотно сжаты. Не доезжая до своего дома, она попросила его остановиться.

– Пока! – она, не оглядываясь, пошла к дому. Надо скорее забыть всё это. Вот дурак, Сашка, чего ему вздумалось.

Наконец-то дома. Сбросив туфли и оставив сумку в прихожей, она направилась в ванную – смыть с себя дорожную пыль и вообще. всё смыть. Её ещё жгло воспоминание о Сашкином поцелуе. И ей было неприятно. Ей казалось, что Витя сразу догадается, что с ней произошло, у неё же всегда всё на лице написано. Она посмотрела в зеркало – и обомлела. На зеркале выделялись написанные яркой красной помадой слова: «Милый! Спасибо за ночь. Люблю. Целую». Что это? Кто это написал? Она растерянно оглядывала ванную и вдруг увидела на полочке тюбик помады. Это не её помада. а чья тогда? Юле показалось, что она уже где-то видела такую. Да-да, у Зульфии точно такая же. Но… почему она здесь? Выходит, это Зульфия написала? Господи. Она, что – ночевала здесь?! Юля побежала в спальню – постель была разобрана, простыни скомканы, одна подушка валялась на полу. Боже мой. Виктор, такой аккуратист, всё у него всегда по полочкам, а тут. Нет, нет, надо успокоиться, здесь какое-то недоразумение. Виктор не мог. А это что? Пуговица. Она подняла её – пуговица была вне сомнения от соседкиного халата.

Как была, полураздетая, Юля побежала на площадку, сейчас она всё выяснит. На звонок никто не отвечал. Позвонив ещё несколько раз, она вернулась домой. Да что же это такое! Вдруг она вспомнила всё: и частые посещения Зульфии, и её откровенные заигрывания с Виктором…А она-то, дура, всё подшучивала над ним. Дошутилась!

В замке заскрежетал ключ, раздался удивлённый голос мужа, и через секунду он появился на пороге.

– Юлька, солнце моё! – он схватил её в охапку, закружил, затормошил, – ты приехала! А я ждал тебя завтра. Вот так сюрприз! Ты не представляешь, как я рад!

– А уж я-то как рада, – неживым голосом ответила она, и, освободившись от его рук, села обратно на диван.

– Что случилось, Юль? – он с тревогой смотрел на неё, – Лиза? Мама?

– Случилось?.. Ты сам знаешь, что случилось!

– Юля! О чём ты?

Она показала ему помаду.

– Чья это?

– Твоя, наверно, – без всякого интереса взглянув на помаду, сказал он. – Хотя нет, вроде ты такой яркой не пользуешься. Да объясни ты, наконец, в чём дело!

Она встала.

– Что ты строишь из себя невинного ягнёнка? Это что? – она ногой толкнула дверь в спальню.

– Да я опаздывал, не успел убрать.

– А это? – она рывком распахнула дверь в ванную. – Что это, я тебя спрашиваю?

– Не знаю… – он растерянно смотрел на неё. – А… кажется, я понял: это, наверно, Зульфия пошутила, она у нас ночевала.

– Ах, ночевала! Она у нас ночевала? Она у тебя, у тебя ночевала! И благодарит за приятную ночь! – она задохнулась.

– Юля, не придумывай! – он пытался обнять её, но она, оттолкнув его, закричала:

– Не прикасайся ко мне!!! – злые слёзы покатились по её щекам.

– Ну, хватит, в конце концов! Ты что с ума-то сходишь! Дура эта написала, а ты. Сейчас я ей покажу приятную ночь! Пожалел её, пустил переночевать, а она… стерва! – он задохнулся от злости и выбежал из комнаты. Слышно было, как он барабанит в дверь соседей, но там никто не открывал.

Юля, глотая слёзы, собирала свои вещи. Вот так, в одночасье, всё рухнуло. Он предал их – и её, и Лизу. Как же дальше жить?

– Я ухожу, – спокойно сказала она мужу, как будто собралась сходить в магазин.

– Но это же глупо, Юля! – закричал он. – Из-за какой-то дуры… Ну, давай всё спокойно обсудим. пойми, я тут совершенно ни при чём. Ничего не было, да и быть не могло, ты же знаешь, что я её терпеть не могу!

– Милый, спасибо за всё, – с издёвкой сказала Юля и вышла, громко хлопнув дверью.

Он рванулся было за ней, но лифт гудел уже где-то далеко внизу. В квартире стояла мёртвая тишина. Наступая на разброшенные вещи, он прошёлся по квартире, заглянул в спальню, в кухню, словно надеясь увидеть там Юлю, потом открыл дверь в ванную. Глянув на надпись, он зарычал от злобы и бессилия и со всего размаху ударил кулаком по зеркалу. Во все стороны посыпались осколки стекла, болью обожгло руку, брызнула кровь, но он всё бил, и бил, и бил.

3.

– Провожающие, прошу покинуть вагон, поезд отправляется, – пожилая проводница шла по коридору, – поторопитесь.

– Какие провожающие, никто не садился? – уди-вилась Алёна.

– Так положено. По инструкции, – Виктор чмокнул её в нос. – Но мы не обиделись, что никто к нам не подсел, правда, котёнок? Я согласен до Москвы без попутчиков ехать! Без них как-то лучше!

Она оторвалась от кроссворда, засмеялась: а то! Они ехали в отпуск на Чёрное море, и она была счастлива. Он такой сильный, надёжный, старше её, но ей это даже нравилось: за ним как за каменной стеной. У неё никогда раньше не было таких мужчин. Она никак не привыкнет – всё кажется, что он исчезнет в один прекрасный момент. Правда, недавно у неё появилась надежда, что. не исчезнет. Не захочет.

Виктор, положив ей на колени голову, дремал под тихий стук колёс. Из динамика лилась приятная музыка. Алёна перебирала его жёсткие, волнистые, уже с заметной сединой волосы, наклонялась и целовала его в макушку.

Повезло ему с Алёнкой, что и говорить, думал Виктор, сквозь полуопущенные ресницы глядя на неё. После всего пережитого, после зоны, он и мечтать не смел, что когда-нибудь у него опять будет свой дом, жена, и, может быть, даже дети. Отсидев срок, он вышел на волю, злой на весь мир, и прежде всего на себя. Потерять три года жизни из-за этой сволочи, Зульфии! Хотя иногда он жалел, что не убил её. Вся его жизнь покатилась под откос из-за неё! Он скрипнул зубами.

– Что, дорогой? – наклонилась к нему Алёна.

– Нет-нет, ничего, зуб немножко ноет.

Поезд на пару минут остановился на какой-то маленькой станции, и снова застучали колёса: «тук-тук-тук, тук-тук-тук».

В дверь купе постучали. Вошла женщина с небольшим чемоданом, высокая, стройная.

– Я ненадолго к вам, всего лишь до Иркутска, – извиняющимся голосом проговорила она. Голос её заглушил встречный поезд, – у меня верхняя полка.

– Располагайтесь на нижней, – вскочил Виктор, – я и на верхней посплю. Что же вы будете мучиться!

Она обернулась к нему, и сердце его словно споткнулось. Юля! Его бывшая жена. Он хотел сказать «здравствуй», но язык не повиновался ему. И она не поздоровалась, хотя узнала его сразу.

Он перетащил свою постель на верхнюю полку и вышел из купе.

Он не видел её с того самого дня, когда приехал за ней, надеясь, что она одумается и вернётся домой. Но она не хотела с ним встречаться, скрывалась у родственников или у подружек. Если бы он мог поговорить с ней, объясниться, договориться – может, и не случилось бы с ним всего. На вопрос, где она, мать, плача, отвечала, что не знает…не велела Юля говорить. Пожилая женщина жалела зятя, он ей нравился – спокойный, хороший парень, любит Юльку, Лизу. Что там у них произошло – неизвестно, да, может, всё ещё наладится, помирятся как-нибудь, дело молодое…

Возвращался в город на попутке. Шофёр, парень лет тридцати, насвистывая какой-то весёлый мотивчик, искоса поглядывал на Виктора.

– В гости приезжали? – спросил он.

– В гости, – сквозь зубы ответил Виктор, говорить ему сейчас не хотелось.

– Как там у вас, в городе, жизнь-то?

– Нормальная жизнь, – Виктор не любил пустые разговоры. Как жизнь, как жизнь – небось, у каждого спрашивает.

– А у нас тут хорошо! Виктор промолчал.

– Зарплата хорошая, дом свой, хозяйство, – продолжал водитель, – думаю вот машину купить, иномарку. Не посоветуете, какую лучше брать?

«Что ты ко мне привязался со своей иномаркой, – думал Виктор, – какое мне дело до твоей иномарки».

– Не знаю. Лучше у жены спроси, ей же ездить.

– Жена! – засмеялся парень. – Нету пока. Но скоро будет!

– А что так поздно женишься-то, наверно, уже тридцатник скоро? – вяло спросил Виктор.

– Замужем была. Но я знал, что она всё равно моя будет. Вот и дождался! Ушла она от мужа.

– А не боишься?

– Кого?

– Мужа её бывшего?

– Нет, – парень засмеялся, – да и нет его здесь, в городе остался. Изменил он ей, с соседкой, с близкой подругой, можно сказать. Я, знаешь, с детства её люблю. А что дочка – так это ничего, дочка не помешает. А потом и своих заведём – все наши будут!.. Ну, вот мы и приехали. Я тебя тут высажу, мне на базу, в центр не поеду.

Виктор сидел, словно оглушённый. Муж изменил с соседкой, дочка. А что, если это.

– Как зовут-то?

– Меня? Сашкой.

– Жену будущую?

– Юля! А чего ты спрашиваешь-то? – Сашка смотрел с подозрением.

– Ты знаешь её, что ли?

– А дочку? Дочку её как зовут? – не ответив на вопрос, Виктор в упор смотрел на водителя.

– Лиза. Да в чём дело-то? Ты кто?

Виктор, не отвечая, выскочил из машины, громко хлопнув дверью. Замуж она собралась! Дочка ему, видите ли, не помешает! Я тебе покажу замуж!

Рядом тормознуло такси.

– За двойную плату – в Иванеевку, только быстро! – таксист кивнул: понял, быстрей так быстрей!