Текст книги "День и ночь, 2009 № 05–06"

Автор книги: Михаил Лермонтов

Соавторы: Яков Полонский,Валентин Курбатов,Александр Щербаков,Эдуард Русаков,Николай Переяслов,Наталья Данилова,Зинаида Кузнецова,Владимир Алейников,Оскар Уайлд,Константин Кравцов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 39 страниц)

И вот какой-то дуралей,

Ромашки, пахнущие мёдом,

Несёт охапкою с полей.

Он дома в вазу их поставит,

Добавит в воду аспирин,

Чтобы вечернюю усталость

Медовый воздух растворил.

…Тысячеликий мегаполис

Рокочет глухо за окном,

А он летит во сне над полем

Ромашки белым лепестком.

* * *

Листопад

Не спеша пройтись по жёлтым листьям…

Всё кончается, и даже листопад,

Отгорев и налетавшись в выси,

Отдаёт листву свою назад…

Напоследок вскружится чуть дальше

И, устав от бешеной игры,

Покраснев, как нашаливший мальчик,

Убежит за дальние дворы.

* * *

В лесу

Опушённые инеем

тонкие, чёрные ветви.

Мир контрастен и груб,

даже если укутан он в снег.

Надо мной самолёт  —

блудный сын меркантильного века  —

к белизне облаков

направляет стремительный бег.

Я брожу меж берёз

и порой по-мальчишески, глупо

бью ладонью о ствол,

к небесам запрокинув лицо.

С веток сыплется снег,

отзывается эхо мне глухо,

я ловлю этот снег

и хочу, чтоб он падал ещё.

Я брожу в том лесу,

где укрылось уснувшее время,

где секунда и век

соразмерны бывают порой,

где качают ветра

метроном зеленеющей ели

и весенняя тайна

живёт под застывшей корой.

* * *

Осенние образы

Первые листья уходят в зенит.

Осень говорит нам печальное «Здравствуй».

Старики вспоминают,

что август был другим,

Но я не помню, каким был тот август.

Хорошего мало в поре дождей.

К природе приходит мудрая зрелость.

Озёра остыли. В лесах тишина.

Дрожат на ветках холодные яблоки.

Ворочая «р» сентября во рту,

Сладко потягиваясь,

Ждёт своего часа бабье лето.

Багровое солнце ломает горизонт.

Ловят свет ладони желтеющих листьев.

Странная пора. Смутная тревога.

Красный сок по щекам.

Воздух, теряющий тяжесть лета,

Обещающий обновление.

Сумрак, свет…

Мельчайшие оттенки слова, чувства.

ДиН юбилей

Александр Щербаков

Мы живём в снегирином краю

Замечательному красноярскому поэту, прозаику, журналисту Александру Щербакову недавно исполнилось 70 лет. Поздравляем юбиляра и желаем ему новых творческих свершений.

Редакция «ДиН»

Енисейскому краю

Наши деды, Сибирь обживая,

Неизменно сходились на том,

Что земель енисейского края

Нет щедрей за Уральским хребтом.

Великая река подобна морю,

Леса под небеса по берегам,

И есть где развернуться на просторе

Размашистой души сибирякам.

И поныне с той лестною славой

Ты в трудах и заботах живёшь,

Край опорный Российской Державы,

И могуч, и богат, и пригож.

Здесь Енисей величествен, как море,

Леса под небеса по берегам,

И есть где развернуться на просторе

Похожим на свой край сибирякам.

Мы, наследники первопроходцев,

Сохраним эту славу сполна.

Пусть она нелегко достаётся,

Красноярцам посильна она.

Наш Енисей величествен, как море,

Леса под небеса по берегам,

И есть где развернуться на просторе

Влюблённым в отчий край сибирякам.

* * *

Полный света, сияния, блеска  —

Лучезарный весенний восход

Всё мне видится над перелеском,

Упиравшимся в наш огород.

Не бывает чудесней видений…

Столько лет пролетело и зим,

Но мне памятен свет тот весенний,

Всё любуюсь я мысленно им.

Его отблеском дальним согретый,

Ныне исподволь осознаю:

Это ясным и радостным светом

Светит родина в душу мою.

И до вечного пусть до покоя

Озаряет мне думы и сны,

Ибо в жизни не знал ничего я

Ярче той лучезарной весны.

* * *

Мы живём в снегирином краю,

Где в снегах стынут сосны и ели,

Ну а всё-таки птицы поют,

Несмотря на мороз и метели.

Улетают вьюрок и удод,

Злата иволга и иже с нею…

Но снегирь, как несорванный плод,

И зимою на ветке краснеет.

Наш воробушек не соловей,

И сороки петь не мастерицы,

Но как дивно звенит из ветвей

Эта малая алая птица.

Я подслушал на зимней заре,

На студёном багряном восходе,

Что и даже полёт снегирей

Полон тонких волшебных мелодий.

Нет, не зря нам при встречах снегирь

Каждый раз представляется чудом,

И поэты рифмуют Сибирь

С этой птахою пламенногрудой.

* * *

Привет из Азиопы

Не нужен мне язык эзопов,

Я напрямую вам скажу:

Сижу в глубокой Азиопе

И на мели притом сижу.

Моё ж открытое забрало

Обезоружило меня  —

В итоге шайкой либералов

Обобран я средь бела дня.

Но мало им, что нас лишили

Державы, крова и зарплат:

Вчера карманы потрошили,

Сегодня – души норовят.

Так неужели же я струшу

Или разину рот опять

И Богом вдунутую душу

Позволю нехристям отнять?

Не склонный к басенкам Эзопа,

Отвечу без обиняков:

Да, есть разини в Азиопе,

Но не ищите дураков!

* * *

Всё-то слышал, всё-то видел,

Всё-то в жизни испытал…

На судьбу я не в обиде,

Просто малость подустал.

Укатали Сивку горки,

Подгорбатили года.

Верно, лишку на закорки

Брал в дороге иногда.

Все мы жили – не тужили,

Не впадая в лень и грусть.

Что нам стоили, двужильным,

Этот путь и этот груз?

Под команду «раз-два, взяли!»

Сверхдержаву возвели.

Вознесли. Да разве знали,

Разве знали-ведали…

Нынче нам не до империй.

Впрочем, если позовут,

Вновь готов я, сивый мерин,

Добровольно влезть в хомут.

Не боясь прослыть святошей,

Помолюсь на каланчу

И на горб заброшу ношу  —

Мне любая по плечу.

* * *

Уходит поколенье

А стрелы падают всё ближе,

И ворон кружит за спиной…

Ещё один скоропостижно

Собрался сверстник в мир иной.

Подкатит чёрная карета,

Контора выпишет ярлык  —

И оттартают спешно предка

На божью нивку Бадалык.

А то, что жил трудягой честным

И был Державой награждён,

Ему зачтёт лишь Царь Небесный,

В которого не верил он.

До срока наше поколенье

От прав уходит и свобод,

Чтоб милостей до околенья

Не ждать от нынешних господ.

Минусинье

Александру Кулёву

В Минусинье небо сине,

Дали сини в Минусинье,

И на диво там красивы

И синильги, и аксиньи.

А ещё жила в Подсинем,

На пороге Минусинья,

Хороша и неспесива

Молодайка Ефросинья.

Я когда-то был в Подсинем

И влюблялся в Ефросинью,

Да и мной, ещё не сивым,

Увлекалась Ефросинья.

Мы сидели на тесине

Возле дома Ефросиньи

И весь вечер голосили

«Я люблю тебя, Россия…»

Помню, помню, ярче синьки,

Фросин взор из-под косынки…

Говорят, у Ефросиньи

Ныне дочь большая – Сина

И что Сина та красивей

Всех синильг и всех Аксиний,

И что сватался к той Сине

Аж какой-то…абиссинец.

Я не против абиссинца,

Но обидно за подсинцев,

За тесинцев, большеинцев

И за прочих минусинцев…

Потускнеет Минусинье

Без дочуры Ефросиньи.

…Ныне вновь по Минусинью

Мы с друзьями колесили:

Меж Ничкой, Сизой, Подсиним,

По увалам, по низинам,

Вдоль боров, берёз, осинок,

Обступивших тракт Усинский,

Мимо кур, гусят с гусыней,

Красных дев – ничкинок, инек,

И сизинок, и подсинек  —

Ефросиний и аксиний…

И всё опять превозносили:

«Ах, Минусинье, Минусинье!»

ДиН стихи

Марина Юницкая

Зеркало Джабы Астиани

Милая девочка, ученица третьего класса,

Макая хлеб в варенье,

Спросила вдруг:

  – А сколько стоило раньше мясо?

Меня охватило подобье смятения,

И я попросила у себя уточнения:

А когда это «раньше»?

Раньше чего?

Когда я была в третьем классе

(говорят, что тогда не было коррупции),

Так вот тогда, если говорили «раньше»,

То имели в виду – до революции.

А потом говорили – до войны.

А потом – после войны,

Имея в виду ту, Великую, четырёхлетнюю.

А потом пошли многолетние:

Десять лет Афгана,

Десять лет Чечни

(А может, будет и сто),

Но цены уже не сравнивают,

Потому что не знают, за что

Там страдают и погибают:

Не Родину же там отстаивают…

* * *

Зеркало Джабы Астиани

В последний раз она тогда стояла

Вот в этой комнате

У зеркала крутого,

Пушистой кисточкой и чёрной тушью,

Печаль глазам умело придавая.

Но вдруг слеза,

Горячая, большая,

Испортила картину той печали  —

Печали, нарисованной умело,  —

Простой печалью сердца самого.

Она встряхнулась, будто от удара,

Схватила сумку,

Бросилась к дверям

И закричала жалобно и строго:

  – Я ухожу!

Не смей за мной ходить!

…Вернулся он.

Взял по привычке книгу,

Но слов не понял.

Зеркало сияло,

А в нём опять, опять она стояла,

Но рядом с ней

Не поместился он.

* * *

Мы, уходящие,

Назад глядящие,

Совсем ледащие,

Почти пропащие,

Не настоящие,

Мы – миражи.

Ни в чём не сходные,

Ни с чем не сродные,

Едва ль свободные,

Давно не годные,

Но сумасбродные,

Мы – муляжи.

Мы так несдержанны,

Мы так издержаны…

Да, мы повержены  —

Не наш бьёт час.

Мы все отвержены,

Но что-то держит нас

И что-то светится

Из наших глаз.

* * *

Рабочая, крестьянская,

Как прежде, голодранская,

Несытая, немытая,

Забытая, убитая,

За что же ты, родная,

Несчастная такая?

Гори, гори, обида.

Прекрасно всё для вида,

Прекрасно для отвода глаз,

Как это водится у нас.

* * *

Среди валов и волн, юля,

Уже почти без сил,

Плывёт лодчонка без руля

С обрывками ветрил.

Она не выдержит вот-вот

Удар шальной волны

Она, ныряя, воду пьёт,

А волны – солоны.

И птица страшная фрегат

Над лодочкой парит,

И тень от крыльев, как рога,

Вот-вот пронзит зенит…

ДиН стихи

Нина Измайлова

Молитва лисицы

Осенней ночью

Во мраке осеннем не видно ни зги  —

Затянуты окна дождём…

Но… дремлет собака у правой ноги,

А кошка – за левым плечом.

Мурлыча, она коготками плетёт

Незримого кружева свет  —

Собака сквозь дрёму тихонько вздохнёт,

Как будто бы кошке в ответ.

По диагонали от пят до виска

Сквозь сердце струится тепло,

И тает, и тает ночная тоска

Осеннему мраку назло.

* * *

Когда я умру

Когда я умру, непременно воскресну  —

не ждите меня ни в раю, ни в аду.

Я буду медведем скитаться по лесу,

волчицей степной по оврагам пройду.

А может быть, выгнув блестящую спину,

в морские глубины с улыбкой нырну  —

и радостно встретят собратья-дельфины

родную, заблудшую в людях сестру…

И кем я ни буду  —

змеёй или рысью,

орлом или мышью, жирафом, слоном  —

мне только бы

справиться с главною мыслью,

о чём я мечтала в обличье людском:

рычаньем, шипением, клёкотом, писком

над степью, над лесом, над поймами рек

взлетит моя весть

об опасности близкой,

названье которой одно – человек!

Ноздрями нащупав отравленный запах

гордыни и алчности,

злобы и лжи,

зверям объясню, как на пальцах,

на лапах:

спасайся, беги, затаись и лежи!

Капканы и ямы, облава, охота

да минут, зверьё моё милое, вас…

И буду я счастлива, зная:

кого-то

пророческий оклик

от гибели спас.

* * *

О любви

Срывая с души позолоту и копоть,  —

как сладко и просто!

Без лоска и маски, раскинув объятья,

с любовью взывать: где вы, милые братья,

где, нежные сёстры?

Но всяк усмехнётся и посторонится,

главою качая.

Ему всё едино – любовь или похоть  —

скорей предпочтёт позолоту и копоть,

с собою сличая.

* * *

Вековая печаль

Плачет Ярославна

на стенах Путивля,

плачет и горюет:

Возвратись, мой ладо!

Минули столетья  —

на Руси всё то же  —

горько бабы плачут:

Возвратись, мой милый!

Возвратись с гражданской,

возвратись с Великой,

возвратись с Афгана,

возвратись из Таджа,

из Чечни горючей,

названной конфликтом,  —

возвратись весёлым,

добрым, невредимым.

Чтоб жену покоить,

чтоб ласкать детишек,

чтобы мать утешить,

отереть ей слёзы,

чтоб отца продолжить

в том, что не успел он,

чтобы дом построить,

чтобы сад взлелеять…

Милый мой защитник,

возвращайся с миром.

Защитил Отчизну – защити меня ты!

Огради от трудностей

этой сложной жизни  —

и тебе я молча в ноги поклонюсь.

* * *

Молитва лисицы

Послушай, охотник, Ты – Бог! Я – простая лисица,

Одна из немногих, что выжили прошлой зимой,

И буду Тебя неустанно просить и молиться,

Чтоб Ты не гонялся с собаками нынче за мной.

Мой лес поредел, но нашла я себе за пригорком

Уютное место – не сразу его разглядишь!

Построила дом, а по-вашему, вырыла норку,

Лисят родила и поймала им первую мышь.

Охотник, Ты – Бог, и Жена Твоя – тоже Богиня,

Одетая в бархат, в шелка, с бриллиантом кольцо…

Неужто мой сын, мой любимый лисёнок, погибнет,

Чтоб мехом пушистым её обрамлялось лицо?

Гринпис далеко, и не сможет за нас заступиться  —

Помилуй, Охотник, меня и малюток-лисят!

Земля велика, только где нам спастись и укрыться,

Когда милосердия люди иметь не хотят?

Исчезнут леса, обмелеют ручьи и озёра,

Порвётся с разумной природой незримая нить  —

И полчища крыс и мышей завоюют Твой Город,

И некому будет семейство Твоё защитить.

Баланс опрокинется. Всякое может случиться  —

Богиня, которую Ты ублажал и ласкал,

Однажды посмотрит в глаза тебе серой волчицей

И явит внезапно надменный звериный оскал.

* * *

Сорок семь

Высокий каблучок, до пяток шуба кунья,

колечко и колье, удачный макияж…

В работе ты строга,

с друзьями – хохотунья,

и сорок семь твоих тебе никак не дашь.

Но с некоторых пор тебе тревожно спится  —

в двенадцать по ночам,

сжимаясь от тоски,

ты чувствуешь во тьме,

как шуба шевелится

и, падая, стучат по полу коготки…

Неужто это въявь?

Быть может, только снится?

Как будто им дано мгновение на сбор,

проворны и легки,

куница за куницей

взлетают на постель, в лицо уставив взор.

Они пришли гурьбой,

превозмогая полночь,

сквозь шорохи листвы,

сквозь синь таёжных рек,

тоской звериных душ

стремясь твою наполнить,

надеясь, что в тебе проснётся человек.

Наутро, как всегда,

из дома выйдешь гордо,

забыв ночной кошмар, нимало не скорбя,

Но полночь… настаёт!

И подступают к горлу

все сорок семь куниц,

убитых для тебя!..

* * *

Комариная ночь

Под крышей душно.

Одеяло

забрав с собой, спускаюсь в сад.

А там уже готовят жало  —

со всех сторон, звеня, грозят.

Вооружившись веткой длинной,

как тот дикарь

с кольцом в носу,

я этой пляске комариной

урон жестокий нанесу.

Что, камарилья,

не хотела

вкушать ночных цветов нектар,

тебе подай живое тело?

Так получай же

мой удар!

Но что такое?

Тёплый ветер

развеял всех моих врагов…

И лунный шар,

спокойно светел,

раздвинул шторы облаков.

Ложась на шёлковые травы,

струится

серебристый свет

и вырезает для забавы

из тьмы

деревьев силуэт.

Чуть задержался на окошке,

потом

нырнул в бадью с водой,

вот расплескался звёздной стёжкой

и манит,

манит за собой…

Поглощена очарованием,

плыву

сквозь лунные миры…

И упускают со стенаньем

ночную жертву

комары!

* * *

Нет ничего смелее,

Нет ничего нежней,

Чем эта малая малость  —

Сердце в груди моей.

Мне бы уткнуться оземь,

Мне б о тебе рыдать  —

Мечет бледная осень

Неба тугую прядь,

Ветром промокшим гонит

Снег по моей земле.

Там проплывают кони,

Всадник маячит в седле,

Стонет в ночи собака,

Белый лёд по степи…

Только не улыбайся…

Не улыбайся, спи.

* * *

Песня гусеньке

Гусенька мой, гусенька,

принеси мне пёрышко!

Знал бы ты, как грустно мне

на чужой сторонушке.

Здесь старушки сирые,

старички убогие,

по сугробам рыскают

волки длинноногие,

темнота за окнами

чёрным дымом стелется,

дверь скрипит и хлопает,

огонёк не теплится…

На родной сторонушке  —

солнце незакатное!

Брось мне с неба пёрышко  —

полечу обратно я!

Там шелкова травушка,

там цветёт чабрец,

там живые матушка,

братик и отец…

Дуну я на пёрышко

и легко порхну,

как в цветное стёклышко,

в давнюю весну.

* * *

Меня позвали – я пришла.

Но вот последняя страница,

а значит, нам пора проститься,

И в ожидании душа

трепещет.

Что в моих листках

найдёт себе читатель праздный?

Кого-то рифмой несуразной

кольнуло.

Кто-то впопыхах

вопит: «Куда глядит цензура?

От баб – одна макулатура!»

А кто-то книжку полистал

и вообще читать не стал.

Но каждый, кто хоть что-то пишет,

единственным желаньем дышит,

одна мечта его влечёт,

что кто-нибудь стихи прочтёт,

как драгоценное посланье,

как откровенное признанье,

и кто-то, голову клоня,

прошепчет: «Это про меня»…

ДиН стихи

Надежда Папоркова

Счастливый билетик

В старый дворик осенней тишью

Выйдешь вечером из маршрутки:

Всё, как в детских забытых книжках:

На скамейке остался заяц…

Старый дворник собрал в ладони

Горсть последних кленовых листьев,

Он был нежен и осторожен,

И смотрел на них полминутки,

Словно жизнь их продлить пытаясь.

Так же смотрит Господь, быть может,

На живущих в невечном доме,

Только взгляд Его вечность длится.

Но потеряно для надежды

Столько листьев и звёзд – о, сколько

Сорвалось, не ответив взгляду,

Устремлённому к ним так нежно…

Чем напраснее, тем бездонней

Боль разлуки с Тобой. Скажи мне,

Пожалеешь ли нас, простишь ли,

Соберёшь ли разбитых жизней

Больно ранящие осколки

В милосердном тепле ладоней,

Проходя по земному саду

Поздней ночью, осенней тишью…

* * *

В троллейбусе – мысли, как паутинки:

«А сердцу не нужно быть в списке видящих,

Ему достаточно невидимки…»

Так весело – кажется, через миг ещё

Счастливый билетик кондуктор вытащит,

И съест… На стёклах дрожат дождинки.

Нам зябко без снега, тепло без солнца.

Собака с ушами большими, рыжими

Так мудро посмотрит и улыбнётся

Той девочке дикой, как мальчик, стриженной,

Которая вдруг проступила странно

Сквозь девушку ларинского обличья…

Три века на сердце всё та же рана

И к песням всё та же привычка птичья.

Три века иль триста веков – неважно.

Пергамент, папирус иль список видящих,

Где нет меня, где я была однажды…

Где есть ты всегда… не прошёл и миг ещё  —

Пришёл контролёр, все билеты вытащил,

И съел. Чтобы зайцем остался каждый.

ДиН антология

Михаил Лермонтов

Один я здесь…

195 лет со дня рождения

Выхожу один я на дорогу;

Сквозь туман кремнистый путь блестит;

Ночь тиха. Пустыня внемлет богу,

И звезда с звездою говорит.

В небесах торжественно и чудно!

Спит земля в сияньи голубом…

Что же мне так больно и так трудно?

Жду ль чего? жалею ли о чём?

Уж не жду от жизни ничего я,

И не жаль мне прошлого ничуть;

Я ищу свободы и покоя!

Я б хотел забыться и заснуть!

Но не тем холодным сном могилы…

Я б желал навеки так заснуть,

Чтоб в груди дремали жизни силы,

Чтоб дыша вздымалась тихо грудь;

Чтоб всю ночь, весь день мой слух лелея,

Про любовь мне сладкий голос пел,

Надо мной чтоб, вечно зеленея,

Тёмный дуб склонялся и шумел.

* * *

Одиночество

Как страшно жизни сей оковы

Нам в одиночестве влачить.

Делить веселье – все готовы:

Никто не хочет грусть делить.

Один я здесь, как царь воздушный,

Страданья в сердце стеснены,

И вижу, как судьбе послушно,

Года уходят, будто сны;

И вновь приходят, с позлащённой,

Но той же старою мечтой,

И вижу гроб уединённый,

Он ждёт; что ж медлить над землёй?

Никто о том не покрушится,

И будут (я уверен в том)

О смерти больше веселиться,

Чем о рождении моём…

ДиН юбилей

Анатолий Третьяков

Пора моих дождей

Замечательному красноярскому поэту, постоянному автору «ДиН», Анатолию Ивановичу Третьякову недавно исполнилось 70 лет. Поздравляем Анатолия Ивановича со славным юбилеем и предлагаем читателям вспомнить его мудрые и трогательные стихи.

Редакция «ДиН»

Тревожный, сказочный и зыбкий

По стенам ходит лунный свет.

Я слышу скрипку, слышу скрипку!  —

И от неё спасенья нет.

И так печально эти звуки

Напоминают о былом…

Скрипачки тоненькие руки,

Бровей нахмуренных излом.

Я был пленён движеньем каждым.

И вспоминать о них боюсь!

Но вот опять томлюсь я жаждой

И музыкою не напьюсь.

Ах, как она была прекрасна!

И скрипка слушала её.

Любой концерт мне был, как праздник.

Как будто были мы вдвоём.

Но чувство стало вдруг привычным.

И развенчал я божество.

Зачем её концерт скрипичный?

Зачем мне это колдовство?

И свет луны, и звуки эти?

И струн неистовый порыв?

Она прекрасней всех на свете…

И снова сердце – на разрыв!

* * *

Вот и прошла пора моих дождей.

В бору темно, серебряно и сыро.

Утихла боль, пришёл конец вражде.

И перемирье обернулось миром.

Восходы гаснут на сыром ветру.

И золотая тина перелеска

Лежит в реке, недвижной поутру,  —

В реке, туманом вытертой до блеска.

Здесь скоро лёд надёжно зазвенит.

На листья упадёт холодный иней.

И выйдет солнце в пасмурный зенит,

И зимним взором край лесной окинет.

Придёт метель – опальная княжна,

И жалуясь, и гневаясь, и мучаясь…

И длинная повиснет тишина.

И вековой окажется дремучесть.

Реки катятся к морям  —

* * *

Даже горы раздвигая!

У людей судьба иная…

И живут иные зря…

Не стремятся никуда,  —

Хоть им горы не мешают,  —

Ничего не совершают,

Исчезая без следа.

Где же море у меня?

Я бы так к нему стремился!

Горизонт мой не открылся  —

Ночь не отличу от дня.

Всё проходит: ну и пусть!

В этом Мире я прохожий,

Отдохну в его прихожей,

Чтоб опять пуститься в путь!

ДиН стихи

Валерий Даркаев

На исходе мартовского дня

Тревога ложною была…

Весна вчера не наступила,

Она до юга добрела

И там народ в себя влюбила.

Народ и тронулся умом,

Когда в садах запахло мёдом,

И шандарахнул первый гром,

Грозя им яблочным приплодом.

И как всегда достался шиш

Холодной матушке Сибири.

Как с горя тут не согрешишь,

Налив стакан… вдогон четыре.

И кинешь валенком в пургу,

Чтоб прочь, как ведьма, убиралась…

А солнце в поле, на снегу

Собакой рыжею валялось.

А толку не было ничуть,

И снег до боли опротивел.

Вдруг радость чиркнула мне грудь

Сугроб – один! но засопливел…

* * *

На исходе мартовского дня

Из-под огрузневшего сугроба

Лужа посмотрела на меня,

Как на вредоносного микроба.

Будто бы смогу я помешать

В жизни ей сейчас определиться

И ручьём серебряным удрать,

Чтоб с рекой назавтра породниться.

Думая об этом, втихаря,

На меня с опаскою глядела…

Может быть, и смачно матеря:

  – Шляются тут… – разные – без дела!..

* * *

Осетра, красавца жирного,

Продавал хмельной рыбак.

Как туза держал козырного

И просил всего пятак.

«Эх, ты, дурень, деревенщина,  —

Молвил чей-то злобный рот,  —

Эта рыба с деньгой венчана,

Что ж ты делаешь, урод!..

Почему её ты, ценную

Рыбу важную вельмож,

Как треску обыкновенную…

Не с гнильцой ли, продаёшь?»..

И сказал рыбак взволнованный:

«Ла-дь, отдам, как для царя,

Но – тебе, судьбою жёваный…

Вынимай-ка три рубля?»..

* * *

Ходил по свету Человек…

Не бухарь, не повеса.

И удивлялся: «Что за век?

Не смыслю ни бельмеса!

Сплошная смута. Череда

Плевков на жизнь, науку.

Всё продаётся. Красота  —

По доллару за штуку.

По два за честь, три – за любовь,

И ни за грош Отчизна…

Ну, как же так, – бурлила кровь,  —

Дороже даже брынза».

Болела, плакала душа,

Отчизна не страдала…

О Человека не спеша

Подошвы вытирала.

ДиН стихи

Николай Гоголев

Тиль Уленшпигель

Верю в вечную молодость, в магию книги.

И века, словно строки, пошли вперекос:

Снова нищих на приступ ведёт Уленшпигель,

Нестареющий, неунывающий гёз.

И кострам и ветрам снова сердце открыто,

Снова время приходит бокалам звенеть,

Прогибается море перед гордым бушпритом,

Подминая песчаного берега медь.

Вот он, вот он – бродяга,

Не скопивший за вечную жизнь

Ничего.

Только фляга

И шпага

На боку у него.

Потому-то всегда он и молод и весел,

Что для отдыха дома себе не обрёл.

Если Тиля когда-нибудь всё же повесят,

Я возьму на себя его трудную роль.

Вот я, вот я – бродяга,

Не скопивший за вечную жизнь

Ни хрена.

Только фляга

И шпага

На боку у меня.

Поднимусь я на скользкую палубу,

Дам команду: «Залп левым бортом!»

Прохриплю на последок: «Эх, бабу бы!

Нет – вина бы! А бабу – потом!»

Захлебнусь я кровавою пеной.

Вот и всё – моей вахте шабаш.

Эй, кто там? Выходи мне на смену,

Брось промедливших на абордаж!

Где ты, новый бродяга?..

ДиН стихи

Леонид Советников

В тишине теней

Я в детстве подолгу любил на юру

Нацеливать в небо сомнений стрелу,

О силе небесной взывая к орлу.

Взывал – и высокий ответил,

Что сила над нами подобна орлу,

Чей огненный клюв пробивает скалу,

А коготь пронзает Вселенной юлу

И времени солнечный ветер!

Мне в юности часто являлись во сне

Ушедшие – в тлеющем, мрачном огне.

Я в поле бежал, к одинокой сосне,

Молчал – и прямая скрипела,

Что сила под нами подобна сосне,

Чей ствол корабельный увяз в глубине,

А корень взрывает могилы на дне

Миров, погребённых умело.

Я жил одиноко. И старость пришла.

Мой тлеющий разум, как ночь, обняла

Осенняя ранняя тихая мгла  —

И стал он воистину светел!

И эта холодная славная мгла

Мне жизнь осветила, как только могла,

И тихо спросил я: где ж раньше была?

Спросил, но никто не ответил.

* * *

Причалы крыш и улиц берега.

Теченье духа медленно и глухо,

И в эту глушь, в её медвежье ухо,

Собора вдета рыжая серьга.

Ловлю губами… рыбий голосок

Провинции – как слово провисает!

Вот наша жизнь: и губит, и спасает,

И дарит снег, что времени песок.

Столицы тень, но в тишине теней

Присутствует вещей перерастанье  —

Так в снеге глубина, а не блистанье;

Так в лампе тусклость, что звезды видней

ДиН гостиная

Владимир Бояринов

Гадюка

На сугреве сомлела гадюка,

В ядовитое впав забытьё.

В три погибели скручено туго

Подколодное тело её.

Всё положе восходит и выше

Расторопное солнце весны.

И дыханья змеиного тише

Над ползучей сплетаются сны.

А во снах – заливные левады,

Виноградье небесных садов

И в грехах искушённые гады

Под упругою плотью плодов.

Но зачем, накреняясь как птица,

Ясный всадник летит на неё?

И взметнулась в порыве десница,

И блеснуло в деснице копьё!

Над седым ковылём просвистело.

Полыхнуло в глазах кумачом  —

Это солнце с утра захотело

Позабавиться ярым лучом.

И затем потревожило гада,

Безмятежным уснувшего сном,

Чтоб с избытком не вызрело яда

У него на сугреве земном.

* * *

Ещё дымок над крышей вьётся

И переходит в облака  —

А дом отцовский продаётся,

Как говорится, с молотка.

Ещё стоит цветок герани

На подоконнике моём,

Тропинка узкая до бани

Ещё не тронута быльём.

Ещё ночные бродят сказки,

И ветер стонет как живой,

И без утайки, без опаски

За печкой плачет домовой.

Трещат сосновые поленья,

Горчит смолёвый чад и тлен,

И все четыре поколенья

Глядят потерянно со стен.

И старики глядят, и дети

С поблекших снимков… И меня

Никто на целом белом свете

Не встретит больше у плетня.

* * *

Странник

В недалёком, казалось, былом

Встретил странника я за селом.

С топором и пилою двуручной,

Со своею махрой неразлучной

Он едва ли не месяц подряд

Набивался ко мне на подряд.

Сговорились к весне наконец-то,

Показистее выбрали место,

И среди сосняка и рябин

Он не дом, а хоромы срубил.

Посидел, покурил на порожке,

Пошептал что-то на ухо кошке,

Кинул гузку куриную псу,

Поклонился и скрылся в лесу.

С той поры я не знаю покоя.

В этом доме творится такое!

Скрипнет в полночь простуженно дверь:

  – Здесь дорога проходит на Тверь?

Кто остался в живых? Отзовитесь!

Мы спешим.

  – А куда? – говорю.

Отвечает израненный витязь:

  – На вечернюю держим зарю,

Порубежье обходим дозором  —

Не грозит ли тевтонец разором.

Снова за полночь хлопает дверь:

  – Здесь дорога проходит на Тверь?

Здесь мусью промышляет разором?

Третий месяц пожары тушу.

Это волчий язык мародёра

Примерзает к Большому ковшу.

  – Что с Москвою? – спрошу у гусара

И закашляюсь в дыме густом.

  – Мы на зарево держим пожара.

Остальное узнаешь потом.

Чуть не с петель срывается дверь:

  – Здесь дорога проходит на Тверь?  —

На танкиста бывалого глядя,

Я знакомый увижу кураж.

  – Что ты смотришь так пристально, дядя?

  – Ничего, поблазнилось, племяш.

Но не вы ли к местам порубежным

Накануне и позавчера

Поспешали, по комнатам смежным

Просвистав, как сквозные ветра:

«Ты завейся, труба золотая»,  —

И метель завивалась в кольцо?

  – Это притча иль сказка пустая?

  – Нет, до боли знакомо лицо:

И глаза голубые, и шрамик,

Еле видный над верхней губой…

Дверь скрипит. Появляется странник:

  – Что, доволен, хозяин, избой?  —

А глаза-то, глаза! С небесами,

Не иначе, в глубоком родстве.

Только шрам не видать под усами,

Как дорогу в траве-мураве.

* * *

Когда из поволоки

Пробрезжит на востоке

Рассветная межа,

Пускай тебе приснится

Осенняя зарница  —

Заблудшая душа.

Впусти её без страха,

Она всего лишь птаха

Меж небом и землёй,

В своём скитанье давнем

Не ставшая ни камнем,

Ни мудрою змеёй.

За то, что эти годы

Делила все невзгоды

И горести твои,

Нарви ты ей морошки,

Корми её с ладошки,

Водой её пои…

* * *

Старый герб

Выводил за поветь

Вороного коня.

Красовался медведь

На гербе у меня.

На щите, на резьбе

Белокрылых ворот.

И моей худобе

Удивлялся народ:

«Ох, погубит семью!

Ох, лядащий какой!

Что меча – сулею

Не поднимет рукой!»

На щите, на гербе

Отражался сполох.

И дудел на трубе

Мне вослед скоморох:

«Что ты выдумал, князь?

Возвращайся назад!

С шатуном породнясь,

Ты погубишь посад…»

Рассмеялся в глаза

В чистом поле степняк:

«Это что за гроза?

Что за старый сушняк?

Что за дерзкий хвастун?

Что за голь-нищета?»..

Разъярился шатун

И сошёл со щита!

А в обиде медведь

Необуздан и лют…

Да не будут вдоветь

Ни княгиня, ни люд!

ДиН гостиная

Евгений Чепурных

Нет у людей ни гвоздей, ни муки.

Кто там играет на флейте?

Кто нас спасает от смертной тоски?

Вы ему больше налейте.

Вся чистота его солнечных глаз

Порождена соучастьем.

Пусть он, сердечный, напьётся хоть раз

До абсолютного счастья.

Как ему трудно во тьме и на дне

Нам отдавать эти звуки.

А ведь и сам на последнем ремне

Носит последние брюки.

Он понимает, что высшая есть

Воля над ним и над нами.

Бог ему даст и попить, и поесть,

И разживиться штанами.

Бог ему высветит к небу пути,

И, сокрушаясь при этом,

Бог ему, мальчику, скажет: – Прости

Ты этих пьяных поэтов.

Вечно они нашумят и наврут,

Как несмышлёные чада.

Но и они не напрасно живут,

А потому, что так надо.

* * *

Не пустая угроза,

Просто очень грущу.

Кроме Деда Мороза,

Никого не пущу.

Я люблю его посох,

И волшебный мешок,

И искрящийся воздух,

Что слетает со щёк.

Хоть и хитрый он парень,

Да не вредный зато.

Как стеклянный боярин,

Он садится за стол.

Смутно в небе самарском

Проплывают в пурге

Ананасы в шампанском,

Шоколадки в фольге.

Дед, не будь сатаною,

На душе холодит.

Вся Россия со мною

На мешок твой глядит.

Не печаль её, парень,

Виду не подавай.

Улыбнись ей, боярин,

Наливай, наливай.

* * *

Один лишь раз в судьбе непышной

Я небеса поцеловал.

Пусть с журавлём промашка вышла,

Зато журавлика поймал.

Он, свыкшись с долей неизбежной,

Живёт в кармане много лет.

Он маленький

и очень нежный,

Ни у кого такого нет.

Он подрасти уже не смеет.

Угрюмым небом позабыт,

Курлыкать вовсе не умеет,

Зато немного говорит…

Пуглив, как чиж, всегда взволнован,

Он – Маугли наоборот.

Он сам не знает, для чего он

На свете, собственно, живёт.

Безгрешна в мире многогрешном,

Кому душа его нужна?..

Я б объяснил ему, конечно,

Да сам не знаю ни хрена.

* * *

Кавказский пир-96

Эта водка, что «Русской» зовут,

Видно, самая горькая в мире.

Прокати нас на танке, Махмуд,

У тебя в гараже их четыре.

Мясо белой овцы на столе

Аппетитною горкою тает.

Всё равно в полупьяном Кремле

Нас никто за людей не считает.

Правда по небу пишет крылом,

Белый день письменами усеян.

Только – чур, не стрелять за столом,

А не то и пожрать не успеем!

Много ты пострелял на веку,

Но и мы повидали немало.

Ты скажи своему кунаку,

Чтоб убрал свою руку с кинжала.

Мы летим на двуглавом орле.

Будто внове. Но это – не внове…

Прав писатель: «Россия во мгле».

А заря не бывает без крови.

* * *

В могиле неизвестного поэта,

В которую мы ляжем без имён,

Мерцают рядом свечка и комета,

Сроднившиеся в громе похорон.

Мы не прошли в анналы и в журналы.

Живя в тени, мы не отвергли тень.

Мы ляжем здесь  —

одни провинциалы

Из русских городов и деревень.

Смеясь, плутаем вдаль путей-дорожек

И крошим хлеб печали и страстей.