Текст книги "Петербургский врач 8 (СИ)"

Автор книги: Михаил Воронцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)

– Снесу в контору редакции сегодня же, – сказал он, забирая листок. – К завтрему напечатают, послезавтра начнут ходить. Вы, Анна Николаевна, если хотите, сами их и смотрите. Хозяйке виднее, кого к печке пускать.

– Хочу, – сказала Анна. – Смотреть буду я. Отбирать, положим, вместе. Но последнее слово мое.

– Дело хозяйское, – согласился Семен и ушел.

Так с этим было покончено. До полудня оставалось часа два, и я стал собираться к Ракитину.

Собирался я недолго. Кольт остался дома. Я вынул браунинг, тот самый, генеральский, с щечками слоновой кости, красивый до неприличия. Красота эта меня всегда смущала, но по делу пистолет был хорош: плоский, легкий, в кармане сюртука его не видно, а под шинелью и вовсе. Я зарядил его, проверил и опустил в правый карман. Анна посмотрела на меня, но ничего не сказала. Она уже знала, что спрашивать не надо, и это молчание было очень полезно.

– Отлучусь ненадолго, – сказал я. – Надо. Вернусь к обеду, надеюсь.

– Иди. – Она склонилась над тетрадью. – Только вернись.

– Вернусь.

Ракитин открыл сам, впустил и запер за мной. В комнате все стояло на прежних местах.

– Садитесь, – сказал он. – Разговор недолгий, но важный.

Я сел. Он остался стоять, прошелся до окна, глянул во двор через щель в занавеске и вернулся.

– Мне не нравится, как складывается, – сказал он. – Определенного у меня ничего нет. Но по мелочам, по тому, что доходит с разных сторон, какое-то нехорошее ощущение. Такое, знаете, как перед грозой: небо еще чистое, а в затылке уже ломит.

– Это вы о чем?

– По правде, обо всем.

Он сел, положил локти на стол.

– Черепанов утром получил от них весточку: господин Ли хочет видеть вас сегодня же вечером. К семи, на прежнем месте, в том же подвале. Идти надо.

– Пойду.

– Пойдете. И вот тут второе, и слушайте меня внимательно. – Он подался вперед. – Оружие с собой берите непременно. Не для бравады, не для того, чтобы стрелять, а на всякий случай, которого, надеюсь, не будет. У вас есть браунинг. Вот и берите. Незаметно, в кармане, чтобы никто его не видел.

– Уже взял, – сказал я. – Лежит сейчас.

Ракитин кивнул.

– Правильно. Остерегаться в нашем ремесле первая добродетель. Значит, так. Вечером идете к Ли. Что он вам скажет – выслушиваете, соглашаетесь или тянете время, по обстоятельствам, лишнего не обещаете, но и не упирайтесь. А завтра, как сможете, ко мне, все по порядку. Если вечером покажется что-то важное, чего нельзя ждать до завтра, дайте знать через Черепанова.

– Понял.

– Ну и с богом. – Он подал руку. – И, Вадим Александрович. Дома у вас теперь жена. Я это к тому, что осторожность ваша – теперь ее безопасность. Помните об этом.

– Помню каждую минуту, – сказал я, и это была правда.

Домой я вернулся к обеду, как обещал. Мы пообедали вдвоем вчерашним жарким, разогретым Семеном, и я сказал Анне, что вечером опять уйду по службе, ненадолго. Она приняла это спокойно, спросила только, к ужину ли ждать, и я ответил, что скорее после. Больше вопросов не было.

К семи я собрался и поехал. Браунинг лежал в кармане приятной тяжестью.

Подвал был тот же и, разумеется, такой же, как в прошлый раз: низкий, с поцарапанными стенами, пропахший жареным мясом. Китаец у входа, не спрашивая, отвел меня за дощатую перегородку в дальний угол, где за столом с неизменным чайником ждал Ли.

Он сидел один. Тот же аккуратный сюртук, то же спокойное бритое лицо и внимательные глаза, которые смотрели на меня и еще как-то сквозь. Он привстал, обозначил поклон и указал на табурет.

– Садитесь, доктор. Рад вас видеть.

– Взаимно, – соврал я, садясь.

– Понимаю.

Он налил мне чаю.

– Долго я вас не задержу. У меня к вам сегодня короткий разговор.

Он придвинул пиалу и помолчал, будто подбирая, с чего начать, и начал издалека.

– То, о чем мы говорили в прошлый раз, вы сделали. И сделали, как мне известно, хорошо.

– Постарался, – я пожал плечами. – У меня правило – если что-то делать, то делать хорошо. За это меня многие и не любят.

– Верно.

Он слегка наклонил голову, отпил чаю и достал из-за пазухи плоский сверток в серой бумаге, положил на стол и придвинул ко мне.

– Пятьсот рублей, – сказал он. – Как и в прошлый раз. Пересчитайте, если угодно.

Пересчитывать я не стал. И так было ясно, что там столько, сколько сказано. Я убрал сверток во внутренний карман, не разворачивая.

– Благодарю, – сказал я. – Не скрою, кстати пришлось.

Ли отставил пиалу, сложил руки на столе и посмотрел на меня прямо и тяжело.

– А теперь позвольте вопрос, доктор. Вы готовы к настоящему делу? К чему-то серьезному?

Я смотрел на него.

– Смотря что, – сказал я наконец. – Я врач, а не солдат. И не самоубийца. Голову в петлю совать я не буду.

Ответ, кажется, ему понравился.

– Не волнуйтесь, вы нам нужны живым. А за риск мы платим. Тем более, если он вдруг будет больше обычного. И еще за сложность. Не все умеют делать некоторые вещи.

– А я – умею?

– Вы – умеете. Подождите немного, я все скажу.

– Долго ждать?

– Сколько понадобится, – он развел руками, – серьезные дела не делаются в спешке.

Он поднялся.

– На сегодня все.

Он застегнул сюртук, поклонился и ушел за перегородку так же беззвучно, как и в прошлый раз.

Я допил остывший чай. О чем он говорил? И зачем так издалека? Смотрел на мою реакцию? Может быть.

Ладно. Гадать вслепую – последнее дело. Я встал и пошел к лестнице.

Наверху меня встретил мороз, чистый после подвальной духоты, и редкие фонари. Домой я шел пешком, длинной дорогой, и чувствовал, как браунинг оттягивает карман.

Долго отдохнуть мне не дали.

На другое утро я едва успел напиться чаю, как во дворе застучали, и Семен впустил госпитального посыльного, мальчишку из канцелярии, красного с мороза и запыхавшегося.

– Вадим Александрович, вас Глеб Ермолаевич просют. Срочно. Велено передать – дело недолгое, но нужное, и чтоб не мешкали.

Вот тебе и отдых. Я вспомнил условие Сазонова: случится серьезное – пришлю, и чтоб через десять минут. Серьезное, стало быть, случилось. Я мрачно вздохнул – не в отделении ли беда, но мальчишка, отдышавшись, прибавил, что в отделении все тихо, а зовут по другому делу, по бумажному, и Глеб Ермолаевич велели сказать, что дело даже приятное. Приятное дело, из-за которого срочно гонят с отдыха, – это было что-то новое, и я, признаться, не поверил, но собрался и пошел.

– Ненадолго, – сказал я Анне. – Бумаги какие-то. Обещали, что приятные.

– У тебя все дела приятные, – отозвалась она. – Иди уж.

Сазонов ждал меня в кабинете и был не один. Напротив него, в кресле для посетителей, сидел незнакомый мне человек: немолодой, сухощавый, в форменном сюртуке военного врача, но с нашивкой Красного Креста. Аккуратный, с седеющей бородкой клином и внимательными усталыми глазами. На столе перед Сазоновым лежал лист с угловым штампом.

– А, вот и он, – сказал Сазонов. – Садитесь, Вадим Александрович. Простите, что сорвал с отдыха, но тут такое дело, что без вас никак. Сперва прочтите.

Он подвинул мне лист. Я взял, сел и стал читать.

Бумага была ответом из окружного военно-санитарного управления на представление о дыхательном приборе. Ответ был написан казенным языком, гладким и непробиваемым, каким пишут не для того, чтобы объяснить, а для того, чтобы отказать. Прибор, значилось в нем, представляет несомненный интерес и заслуживает внимания. Однако, ввиду отсутствия означенного прибора в действующих табелях медицинского имущества, ввиду недостаточности сведений о результатах его практического применения и ввиду отсутствия заключения компетентных военно-медицинских органов, вопрос о снабжении им лечебных заведений военного ведомства разрешен быть в настоящее время не может. С совершенным почтением, подпись, печать.

Я мысленно выругался.

– Отсутствие заключения компетентных органов, – сказал я. – Позвольте. А заключение Хирургического общества им что, не заключение? Прибор рассматривала комиссия. Со спорами, но рекомендовала. Об этом есть бумага, я ее упоминал в записке, она общедоступна. Что им еще нужно?

– Им нужно, чтобы это было напечатано на нужном бланке нужным ведомством, – произнес Сазонов. – Хирургическое общество для военно-санитарного управления не указ, Вадим Александрович. Общество – это ученые господа в Петербурге, которые спорят о своих материях. А военное ведомство слушает только военное ведомство. Есть табель имущества. В табеле вашего прибора нет. Нет в табеле – значит, получается, нет и вопроса. А чтобы прибор попал в табель, его должна одобрить военно-медицинская ученая комиссия, а она соберется, дай бог, через год, а соберется – будет спорить еще год, а пока она спорит, солдаты под хлороформом будут синеть и помирать по старинке. Вот вам вся арифметика. Я эту породу знаю тридцать лет.

– То есть отказ.

– То есть отказ. По их линии – именно так. – Сазонов снял очки, потер переносицу и надел обратно. – Но не спешите сильно расстраиваться. Стену эту мы обойдем, коль не удается сразу пробить ее в лоб. Позвольте представить: доктор Погодин, Сергей Аркадьевич. Уполномоченный врачебной части здешнего управления Красного Креста.

Незнакомец в кресле привстал и подал мне руку.

– Наслышан о вашем приборе, – сказал он.

– Вот с этого места, Сергей Аркадьевич, извольте вы, – сказал Сазонов. – У вас лучше выйдет.

Погодин сел удобнее и заговорил.

– Дело обстоит так. Военное ведомство вам отказало, и, честно вам скажу, иначе оно поступить и не могло. Не потому, что там сплошь дураки, а потому, что оно так устроено: пока новинка не прошла все круги их канцелярии, для них ее нет. Это не злой умысел, это машина, и спорить с машиной бессмысленно. И вот тут в дело вступаем мы.

– Красный Крест.

– Красный Крест.

Он кивнул.

– Общество частное, хоть и под высочайшим покровительством. Живем на пожертвования и сами решаем, на что их тратить. Табель имущества нам не указ. Достаточно решить, что вещь спасает жизни и что деньги найдутся. И то и другое в вашем случае для меня очевидно.

Так-так-так. Отказ военных был, оказывается, еще не конец истории.

– Про ваш прибор я узнал не из записки Глеба Ермолаевича, – продолжал Погодин. – Раньше, из Петербурга. Я слышал о спорах в Хирургическом обществе. Для меня это не диковина из маньчжурского барака, а вещь, о которой в столице говорят. И скажу вам то, чего вы, может быть, не знаете: кое-кто из наших врачей покупал такие приборы сам, в частном порядке, на свои деньги, не дожидаясь табелей и комиссий. Порознь, тихо, но покупали.

– Не знал, – честно признался я.

– А это так. Новое всегда сперва идет тихо. – Он чуть улыбнулся. – Так вот, я приехал сегодня не разговоры разговаривать. Я хочу видеть прибор в деле. Не на словах, не в записке. Показать можете?

– Могу. Он у меня в отделении, в ящике. Принести?

– А зачем нести? – Погодин поднялся. – Пойдемте к вам. Заодно и отделение ваше посмотрю.

Мы втроем пошли через двор. Мороз стоял крепкий, снег скрипел, от кухни валил пар, санитары тащили носилки. Погодин шел, поглядывая по сторонам. У крыльца отделения нас встретил Унтер и проводил до двери с видом хозяина, снисходительно допускающего гостей.

– Ваш? – спросил Погодин, кивнув на пса.

– Да. Числится по санитарной части сторожем, жалованья не просит, хотя кормим.

Внутри было душновато и жарко. Мы прошли в ординаторскую, я достал из шкафа ящик, откинул крышку и стал собирать прибор на столе перевязочной, на глазах у гостя.

– Устройство простое, – сказал я, соединяя части. – Вот трубка. Она вводится в рот, за корень языка, и держит дыхательные пути открытыми, чтобы язык не запал и не перекрыл воздух. Вот мешок с клапанами. Сжимаешь его – воздух идет по трубке в легкие, это вдох. Отпускаешь – мешок сам расправляется и набирает свежий воздух через впускной клапан. Выдох больного уходит наружу через выпускной, вот здесь, обратно в мешок не попадает. А вот этот клапан, с пружиной, – предохранительный. Если сдавить мешок слишком сильно, он стравит лишнее, чтобы не разорвать больному легкие избыточным давлением.

Я сжал мешок. Клапан хлопнул, впуская воздух. Сжал сильнее – предохранитель коротко свистнул, сбросив избыток. Погодин взял мешок из моих рук, повертел, сжал сам, послушал, как хлопает клапан, и в глазах у него появился интерес.

– Пока сердце бьется, – сказал я, – этой штукой можно дышать за человека сколько угодно. Хоть час, хоть два. При остановке дыхания от хлороформа, при утоплении, при отравлении – там, где грудная клетка сама уже не работает, а сердце еще живо. Метод Сильвестра, качание рук, в таких случаях помогает плохо, особенно если грудь жесткая или человек истощен. А это дает воздух прямо в легкие, надежно и без усилий.

– И вы им здесь пользовались, как я понимаю?

– Да. Солдат под хлороформом перестал дышать. Истощенный, доза оказалась велика, хотя капали по правилам. Грудь не расправлялась. Я ввел трубку, начал качать мешком – через две минуты задышал сам. Сейчас жив, поправился, выписан.

Погодин положил мешок на стол, посмотрел на меня, и я понял, что решение он принял еще до того, как вошел в барак, а осмотр был нужен ему, чтобы решение это подтвердить и оправдать перед самим собой.

– Довольно, – сказал он. – Я увидел то, что хотел. Вещь стоящая, и вещь нужная нам вчера, а не через год. Поступим так. Общество закупит эти и тренировочные приборы официально, для своих учреждений. Не один и не два – несколько десятков, для начала. Разошлем по нашим госпиталям и лазаретам вместе с описанием метода и вашей запиской, которую я, с вашего позволения, размножу. Пусть врачи учатся. А военное ведомство…

Он коротко усмехнулся.

– А военное ведомство пусть смотрит. Когда наши госпитали начнут вытаскивать с того света тех, кого не должны, они забеспокоятся. Дураками себя выставлять никто не любит, а военные – особенно. Поупираются для порядка, а потом впишут ваш прибор в свой драгоценный табель и сделают вид, что сами додумались.

– Приборы придут не сразу, – заметил Сазонов. – Из Петербурга путь не близкий. Пока заказ, пока отгрузка, пока дорога…

– Через месяц, я думаю, первая партия будет здесь, – сказал Погодин. – Может, чуть позже. Да, дорога длинная, война, все идет медленно. Но придут. Лучше поздно, чем никогда. Я сегодня же готовлю бумаги.

Он поднялся, застегнул сюртук и подал мне руку.

– Спасибо. И зла на военных не держите. От своих порядков они первые страдают.

Они с Сазоновым еще поговорили о бумагах, сроках и прочем, а я укладывал трубку и мешок обратно и думал, что вышло, в сущности, неплохо. Военное «нет» оказалось не приговором. Красный Крест закупит приборы, разошлет по госпиталям, врачи научатся, кого-то вытащат с того света. С мертвой точки сдвинулось. Из-за такого не жаль было приехать в контору с законного отдыха.

– Идите домой, Вадим Александрович, – сказал Сазонов, когда Погодин ушел. – Догуливайте свои дни. И простите, что сорвал.

Мы попрощались и я пошел через двор к воротам. Унтер проводил меня до крыльца и остался: его служба была тут, а моя на сегодня кончилась. Мороз к полудню отпустил, с крыш капало, небо стояло высокое и мутное. Я шел домой, где меня ждала жена и, если повезло, ее помощница. О том, что назначил мне вчера господин Ли, я думать пока не хотел. Успею еще.

* * *

Глава 14

Дома никакой женщины – Аниной помощницы не оказалось.

Анна сидела за столом с газетой и на мой вопросительный взгляд молча развернула ее ко мне. «Харбинский вестник», отдел частных предложений, и среди извещений о пропавших собаках и сдающихся комнатах – наши четыре строки: требуется опрятная непьющая женщина, приходящая, жалованье помесячно. Слово «приходящая» набрали жирно, как и велел Семен.

– Напечатали только сегодня, – сказала она. – Семен говорит, раньше завтрашнего утра никто не явится. Газету еще прочесть надо, а читают ее не все и не сразу.

– Тем лучше. Значит, обедаем без посторонних.

Мы пообедали вдвоем, а после обеда я поехал к Ракитину. Вчера он просил явиться и рассказать все по порядку.

Ракитин слушал не перебивая. Я передал разговор близко к слову. «Готов ли доктор к серьезному делу». Когда придет время – скажут где, когда и что. А пока – живите, служите, берегите жену. И ждите.

– Ну хорошо, – сказал Ракитин. – Будем ждать. Ожидание – дело нехитрое. Если что, будьте готовы тянуть время. Не нравится мне все это. Ну да ладно об этом. Идите к жене, доктор. Догуливайте, что там у вас осталось.

Утром следующего дня, в начале десятого, в дверь постучали. Семен еще возился у себя с банками, Анна разливала чай. Я открыл сам.

На площадке стояла женщина лет сорока. Невысокая, сухая, со слегка обветренным лицом и спокойными светлыми глазами. Темный платок, ватная кофта, юбка из грубого сукна, валенки – все ношеное, но чистое и чиненное аккуратно. В руках она держала сложенный вчетверо газетный лист.

– Доктору кланяюсь, – сказала она и показала газету. – По объявлению я. Про женщину для хозяйства. Не рано?

– Не рано. Проходите.

Она вытерла валенки о половик, хотя двор был сухой, вошла и остановилась у порога, не оглядывая кухню. Это я отметил сразу: обычно человек, войдя в чужое жилье, первым делом обшаривает его глазами. Эта смотрела на нас.

Анна отставила чайник и села к столу.

– Садитесь, – сказал я. – Как вас зовут?

– Пелагея Фоминична. – Женщина присела на край табурета, положив руки на колени. Руки были рабочие, с крупными суставами. – Вдова я. Муж на дороге служил, путевым десятником, третий год как помер. Тиф прибрал.

– Дети есть?

– Не дал бог. – Она сказала это мне без надрыва, как говорят о давно отболевшем. – Одна живу. Угол снимаю у чиновничьей вдовы, тут близко, за две улицы, пять минут ходу.

– Чем жили до сих пор?

– У инженера с дороги кухарничала, четыре года без малого. Осенью семья в Россию отбыла, место кончилось. С тех пор стиркой перебиваюсь, поденно. – Она развернула газетный лист, достала из него другой, сложенный бережно, и подала мне.

– Вот. Барыня, уезжая, аттестат оставила. Сказала, с ним место всегда найдете.

Почерк был четкий, дамский, чернила хорошие. Предъявительница сего, стояло в нем, поведения трезвого и честного, готовит просто, но чисто, к работе усердна, лишнего не говорит. Последнее было подчеркнуто, и я мысленно поблагодарил неизвестную мне инженершу за точность формулировок.

– Вина не пьете? – спросил я.

– Не пью вовсе. И не пила. – Она посмотрела мне в глаза, не обижаясь на вопрос. – Спрашивайте у хозяйки моей, у кого хотите спрашивайте. Тут все на виду живут.

Пока мы читали аттестат, чайник на плите зашумел. Анна потянулась к нему – правой, по привычке, и не успела: Пелагея Фоминична поднялась, сняла чайник тряпкой, отставила на край, где не кипит, и села обратно. Все это без единого слова, не спрашивая позволения и не делая из этого услуги. При этом она взглянула на Анину повязку.

Я видел, как у моей жены дрогнул угол рта.

– Работа вот какая, – сказала Анна. – Я пока не все могу делать сама, рука после болезни. Нужно приходить по утрам, к семи, когда доктор уходит на службу. Вода, уголь, плита, стирка, обед сготовить или заготовить – как выйдет. Часа на три-четыре. И вечером на полчаса, воды и угля на ночь занести. Жить у нас негде, да и незачем, вы рядом.

– Понятно. – Пелагея Фоминична кивнула. – Дело привычное.

– Есть условие. – Анна выдержала небольшую паузу. – Муж мой – врач, и в доме бывают лекарства, склянки, бумаги. Трогать ничего нельзя, расспрашивать ни о чем не нужно, и рассказывать про наш дом на стороне – тоже.

– Это правильно, – сказала Пелагея Фоминична с одобрением. – У инженера так же было: в кабинет не входи, чертежей не касайся. Я и не касалась. Мне чужое без надобности, мне бы работа была да плата вовремя.

– Сколько вы хотите? – спросил я.

– Сколько положите.

Она подумала.

– За такое, как вы сказали, шесть рублей в месяц люди берут.

– Восемь, – сказал я. – Рука у хозяйки больная, работы первое время будет больше обычного. И чай по утрам – наш.

– Лишнего мне не надо…

– Это не лишнее, это по работе. Сговорились?

– Сговорились. – Она встала и поклонилась, коротко и с достоинством. – Когда приступать?

– Завтра с утра, – сказала Анна. – Доктор уходит к семи, приходите следом. И вот еще что. Если понадобитесь днем, не в свой час, – мы пошлем за вами Семена. Найдет он вас?

– Найдет. Дом вдовы Куликовой, за углом от мелочной лавки, всякий покажет. Только я и сама зайду вечером спросить, не нужно ли чего.

Когда за ней закрылась дверь, Анна еще с минуту смотрела на эту дверь, потом на меня.

– Берем ее и никого больше не смотрим, – сказала она. – Знаешь, чего я боялась в этой затее? Отбора. Придут пять, семь, десять. И надо сидеть, смотреть на них и говорить: вы не подойдете, и вы не подойдете, а вы оставайтесь. Гадкое занятие. В некоторых домах этим упиваются, а мне тошно. Пришла первая – и та самая. Повезло.

– Придут и другие. Объявление-то напечатано.

– Другим Семен скажет, что место занято. – Она собрала со стола аттестат и газету. – Он это скажет так, что никто не обидится, у него талант.

Семен, которому это было передано через четверть часа, кивнул с полным пониманием и добавил от себя, что вдову Куликову знает, дом порядочный, а про Пелагею на слободке дурного не говорят, он вечером еще поспрашивает для верности. На том вопрос с помощницей и закрылся – быстрее, чем я рассчитывал.

Про мое обещание научить Аню стрелять она не забыла и несколько раз напомнила мне – сначала мягко, потом настойчивее.

Поэтому я достал из шкафа футляр, открыл и повернул к ней. Браунинг лежал на алом бархате, отливая синевой, и резная кость рукояти ярко белела.

– Возьми его. Он легкий, плоский, для тебя в самый раз. А себе я подберу другой.

Аня посмотрела на пистолет, потом на меня и покачала головой.

– Нет. Тебе его генерал вручил. За дело, о котором ты мне когда-нибудь расскажешь или не расскажешь. Такие вещи не передаривают, это все равно что чужой орден надеть. Носи сам. А мне лучше купим обыкновенный, в магазине, за деньги. Он будет по-настоящему мой.

Спорить я не стал. Права, что тут скажешь!

Оружейный магазин я приметил давно: витрина с охотничьими ружьями, над дверью жестяной глухарь, побитый ржавчиной.

…Я открыл дверь. Внутри пахло ружейным маслом и кожей. По стенам в шкафах стояли ружья, под стеклом прилавка лежали револьверы и пистолеты, от дешевых бульдогов до вороненых наганов. Приказчик, аккуратный человек лет тридцати пяти с расчесанным на прямой пробор волосом, оценил нас взглядом.

– Чем могу служить?

– Дамский карманный пистолет. Небольшой, надежный, для самозащиты.

– Извольте.

Он выложил на сукно плоский пистолет с эбонитовой рукоятью.

– Браунинг номер первый, семь шестьдесят пять. Самая ходовая вещь. Такой берут все: и дамы, и офицеры, и господа коммерсанты. Осечек не знает.

– Все, – тихонько повторила Анна. Она подержала браунинг на здоровой ладони, положила обратно и наклонилась над стеклом. – А что у вас берут не все?

Приказчик посмотрел на нее внимательнее, чем в первый раз, и, кажется, что-то понял, потому что полез не под прилавок, а в шкаф за спиной.

– Есть вещь для любителей, – сказал он с оттенком гордости. – Германская, системы Бергмана, называется «Симплекс». Обратите внимание: магазин помещен не в рукояти, как у браунинга, а впереди, перед спусковой скобой, наподобие маузера. Рукоять оттого свободна и выгнута, изволите видеть, наподобие набалдашника трости. Ложится в ладонь, как влитая.

Пистолет был странный и красивый. Анна взяла его левой рукой, и я увидел, как у нее посветлело лицо. Она повернула его к свету, оттянула, с разрешения приказчика, затвор, посмотрела, как он возвращается на место, и провела пальцем по изгибу.

На это железо она смотрела так, как дамы смотрят на гарнитур с камнями. Я, видимо, наблюдал слишком откровенно, потому что она сказала вполголоса:

– Не смотри так. Я сама себе удивляюсь.

– Я молчу.

– Ты громко молчишь.

«Симплекс» ей нравился, но она примерила его к руке и вздохнула.

– Велик.

– Да, – подтвердил я. – Против браунинга длиннее почти на вершок, а весом фунта два с четвертью. В муфту он, положим, войдет, а в карман – нет. И носить его твоей руке будет тяжело, причем любой из двух.

– Жаль. – Она положила пистолет с явным сожалением. – Еще что-нибудь есть?

Приказчик, окончательно уверившийся, что публика перед ним стоящая, вынул из-под прилавка маленький револьвер в замшевом чехле.

– Штучная работа, бельгийская, мастерской Франкотта. Так называемый велодог, но не из простых: курок скрыт, спуск складной, ничего не цепляется за платье, бой для такого размера отличный. Гравировка, извольте видеть. Делан на заказ, владелец до Харбина не доехал.

Револьвер был мал, ладен и по-своему хорош: гладкое тело без единого выступа, узор по рамке. Анна взяла его, попробовала спуск и поморщилась.

– Тугой.

– Самовзвод, сударыня. У таких иначе не бывает: тугой спуск заменяет предохранитель.

– Понимаю. – Она опустила револьвер. – Но у меня правая рука пока не выздоровела, а для левой одной он тяжел. Может, потом… Сегодня мне нужно что-то попроще в обращении.

– Есть такое, – приказчик заговорщицки понизил голос. – Получили осенью, возят их мало. Кольт, новейшая карманная модель, третьего года. Похож на браунинг. Курок внутри, снаружи ни единого выступа, из кармана выходит, как рыба из воды, ни за что не цепляясь. Патрон тот же, что у браунинга, семь шестьдесят пять. И заметьте особенность.

Он положил на сукно небольшой, гладкий, как речная галька, пистолет и показал на тыльную сторону рукояти, где утоплена была подвижная планка.

– Предохранитель в самой рукояти. Пока ее не обхватишь плотно, всей ладонью, выстрела не будет, хоть пляши на спусковом крючке. Уронили, дернули, ребенок в стол залез – ничего не случится. А взяли в руку как следует – стреляет.

– Сколько? – спросил я.

– Семьдесят рублей-с, – приказчик развел руками. – Вещь редкая, доставка морем, пошлины. Браунинг против него – двадцать пять. Но хорош, не передать!

Деньги у меня были. Откуда часть из них, вспоминать не хотелось, но на такое дело они годились как никакие другие. Я кивнул и взял кольт со стойки.

Аня, услышав цену, испуганно посмотрела на меня – дорого обходится ее стремление получить вещь «не как у всех», но я уверенно кивнул.

Оружие должно нравиться, это аксиома. Тогда шансы на то, что оно спасет тебе жизнь, значительно возрастают.

Я протянул его Анне. Она обхватила рукоять левой рукой – и ничего не произошло: планка предохранителя осталась стоять.

– Он не дается, – сказала она.

– Он проверяет.

Я положил ее пальцы на рукоять по-своему и накрыл своей ладонью.

– Всей кистью надо. Большой палец сюда, эти три – в обхват, и сжать. Не судорожно, а как рукопожатие. Вот так.

Под ее пальцами планка мягко ушла внутрь, и в пистолете что-то еле слышно щелкнуло.

– Слышу, – сказала Анна. – Вот как. Разумная машина: не признает никого, кроме того, кто держит ее по-настоящему.

Она повернула кольт к свету и снова посмотрела на меня – виновато и в то же время озорно.

Я с суровым выражением лица купил пистолет и три коробки патронов. Приказчик записал покупку в толстую книгу на мое имя и звание, завернул все в вощеную бумагу и проводил нас с большой почтительностью.

Стрелять в городе было негде, поэтому извозчик привез нас за лесные склады, вниз по берегу Сунгари, где кончались последние заборы и начинался просто зимний берег. Лед, снег, вмерзшие в отмель коряги и ни одной живой души, если не считать ворон.

Доску я взял с собой из двора, из ковалевского штабеля, в аршин длиной. Я воткнул ее в снег, отмерил десять шагов и зарядил кольт при Анне, вслух проговаривая каждое движение: патроны в магазин, магазин в рукоять, затвор оттянуть и отпустить. Потом показал, как стоять и как не тянуть спуск, а давить, плавно, как давят на поршень шприца.

– Уши заложит, – предупредил я. – Это пройдет. Первый раз все вздрагивают, и ты вздрогнешь. Стыдного тут ничего.

– Посмотрим, – сказала Анна.

Она встала вполоборота, вытянула левую руку, прищурилась и выстрелила. Выстрел на морозе хлопнул сухо и коротко, снег с ближайшей коряги ссыпался. Пуля ударила в край доски.

– Вздрогнула, – призналась Анна. – Дай еще.

Второй пулей она попала в центр доски. Третьей и четвертой – тоже, кучно, в ладонь одна от другой. Я стоял и смотрел. Только что я готовился к зажмуренным глазам, к дерганому спуску и пулям в белый свет. Вместо этого доска от выстрела к выстрелу теряла куски, а стрелявшая с левой руки девчонка деловито поправляла сползающий рукав и просила не стоять над душой.

– Отойди на пятнадцать, – сказал я.

С пятнадцати шагов она положила в доску все пули.

– Ты стреляла раньше, – сказал я. – Признавайся.

– Ни разу в жизни.

Она опустила пистолет стволом вниз, как я велел, и повернулась ко мне. Щеки у нее горели от мороза и волнения.

– Отец охотился, двоюродные братья стреляли по бутылкам в имении, а мне не позволялось: не девичье занятие. Я семнадцать лет смотрела на это со стороны. Может, за такое время глядения чему-то и выучиваешься.

Она перезарядила магазин сама – держала его правой, а патроны вдавливала левой, потому что пальцам больной руки такая работа была еще не по силам, и расстреляла его весь, уже спокойно. Закончили, когда от первой коробки осталась половина, а от доски – огрызок на снегу. Пора было домой. Уши уже звенели у обоих, руки замерзли.

– Хороший день, – сказала Анна, пряча кольт в карман шубки. – Пелагея Фоминична, кольт и мороженая доска. Запомню его целиком.

Она помолчала и добавила:

– А вот выздоровею окончательно – купишь мне кольт, как у тебя. Большой.

Я молча покрутил головой и пошел к извозчику. Сорок пятый калибр – штука, которая не всякому мужчине по ладони, и я всей душой надеялся, что она шутит. Хотя, зная ее, ожидать можно было чего угодно.

Около дома вечер нам испортили.

На улице нас ждал молодой человек в штатском пальто и барашковой шапке. Увидев нас, он шагнул навстречу, приподнял шапку перед Анной и сказал вполголоса:

– Вадим Александрович? Андрей Платонович просит быть у него теперь же. Дело срочное, ждать нельзя.

Вечер отдыха, стало быть, отменялся. Я оглянулся на Анну. Она уже все поняла и кивнула.

– Иди. Ужин будет ждать, сколько нужно.

К уже хорошо известному дому я подошел уже в сумерках. Злость на отнятый вечер пришлось оставить за дверью: в комнате, кроме Ракитина, сидели двое.

Первый был из тех людей, которых забываешь, еще не договорив с ними: неопределенных лет, в сером пальто, с лицом, на котором глазу не за что уцепиться. Второй в эту комнату не вписывался никак. Полный, немолодой, с живыми навыкате глазами и подвижным ртом, в пальто с бархатным воротником, он сидел, поставив на колени плоский лакированный ящик вроде этюдника, и из него отчетливо пахло пудрой. В жандармском хозяйстве он смотрелся, как виолончель в караульном помещении. Я бы поставил все жалованье, что человек этот служит по театральной части, и, как выяснилось через десять минут, не ошибся бы.