Текст книги "Петербургский врач 8 (СИ)"

Автор книги: Михаил Воронцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 16 страниц)

Annotation

Вадим – хирург и микробиолог, попавший волей судьбы в Петербург 1904 года, в тело медицинского секретаря, работающего у богатого врача-мошенника.

…Во дворах-колодцах тускло горят газовые фонари. Конки уступают дорогу первым автомобилям. Грязь и роскошь, наука и спиритизм, красивые женщины и фанатики-террористы. Медицина коррумпирована. Врачи используют лечение электричеством, кровопускания, «золотые уколы», магнетизм, гипноз, радоновые ванны и много чего еще.

Ростки настоящей науки с трудом пробиваются сквозь привычки и суеверия.

Петербургский врач 8

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Петербургский врач 8

Глава 1

Все было, как в замедленном кино. Его рука с револьвером поворачивалась, ствол шел на меня, но я выстрелил первым, навскидку.

Кольт грохнул, рванул ладонь вверх, и время снова начало идти. Тут же ударил второй выстрел, его, и что-то цокнуло в забор у ворот. Мимо.

А потом японец согнулся, револьвер вывалился у него из пальцев в снег, и сам он опустился на колени, вцепившись левой рукой в правую выше кисти.

Я шагнул к нему и ногой отшвырнул его револьвер подальше.

– Не двигаться.

Он замер – то есть явно понимал по-русски, а потом повалился на бок, втянув воздух сквозь зубы. Свободной рукой я похлопал его куртку: за пазухой, бока, пояс. Ничего твердого. Второго оружия при нем не было, а если и было, достать его он уже не мог.

Теперь рука. Рукав ватной куртки набухал кровью на глазах, темное пятно расползалось от локтя вниз и уже капало с обшлага в снег. Кисть висела под углом, под каким живая рука не висит, и само предплечье потеряло форму, будто из него вынули кости.

Собственно, примерно это с ним и произошло.

Стрелять больше было не в кого. Я сунул кольт в карман и достал нож Стрижака – я носил его с собой с тех самых пор, как вернулся в Харбин, и до сегодняшнего вечера ничего резать ему не доводилось. Рукав я распустил от локтя до обшлага одним движением, вату развел в стороны, следом разрезал рубаху. Под ней открылось то, что я и ожидал: предплечье деформировано, в нижней трети с лучевой стороны рваная рана, и из нее толчками, в такт сердцу, шла светлая кровь.

Я выдернул из кармана платок, сложил вчетверо и вдавил в рану. Кровь замедлилась, но не остановилась: сквозь платок проступало, пальцам делалось горячо. Прижатием тут было не обойтись.

– Терпи, – сказал я ему, хотя вряд ли он нуждался в моих советах.

Я вытянул ремень из шинели левой рукой, не снимая правую с раны. Завел его на плечо, в нижнюю треть и затянул. Толчки прекратились. Дальше тянуть я не стал: жгут должен останавливать кровь, а не давить бессмысленно руку. Свободный конец я закрепил, вытащил часы и поднес к глазам. Без десяти восемь. Запомним.

Японец лежал на боку и смотрел на меня. Лицо у него было серое, губы двигались, но беззвучно.

По улице затопали сапоги, и хриплый с мороза голос гаркнул из темноты:

– Оружие бросить! Руки!

– Брошено! – заорал я в ответ, не оборачиваясь и рук с повязки не снимая. – Врач Дмитриев, хирург госпиталя Красного Креста! Этот человек стрелял в меня! Его револьвер вон лежит, его пуля в заборе у ворот! Раненый истекает кровью, мешать не советую!

Полицейский подошел, тяжело дыша, с револьвером наготове. Постоял надо мной, посмотрел на кровавую лужу, на висящую кисть. Потом поднял японский револьвер, понюхал ствол.

– А этот кто ж такой?

– Понятия не имею. Шел домой, он выстрелил, я ответил. Разбираться будете вы, а мое дело, чтобы он до этого разбирательства дожил. Его револьвер берите себе.

– Только этот, гляжу, не жилец, – полицейский покосился на лужу крови.

– Жилец, если поторопимся. Извозчика мне. Живо.

Извозчика полицейский нашел на углу, но, разглядев, кого ему собираются грузить, заупирался: кровью-де зальют сиденье, а спрашивать за порчу потом не с кого. Полицейский схватил его шиворот, и это подействовало: извозчик даже помог укладывать. Я сел рядом с раненым, пристроил его правую руку у него же на груди, повыше сердца, и велел гнать к госпиталю. Полицейский сел рядом.

Ехать было всего ничего, но и этих минут хватило, чтобы кое-что мне не понравилось. Пальцы убийцы-неудачника стали холодные, причем не от мороза. Я надавил на ноготь: ногтевое ложе побелело и розоветь не спешило. Впрочем, под жгутом иного ждать и не приходилось. Выводы делать рано. В операционную, и там смотреть.

– Эй, – сказал я ему. – Не спать. Глаза открой.

Он открыл. Да, понимает. Смотрел мимо меня, в черное небо. Уже хорошо.

В ворота госпиталя мы влетели почти галопом, сторож едва успел распахнуть створку.

– Носилки! – закричал я, спрыгивая. – Операционную готовить! Хлороформ! Дьяконова сюда!

Двор ожил. Выбежали санитары с носилками, выскочил Дьяконов, на ходу запахивая шинель. Пока перекладывали, я в двух словах объяснил ему, кого привез, и глаза у него сделались круглые.

– Так это что же… он в вас стрелял, а вы его…

– Я его, я. И я же теперь буду его оперировать, так что не стойте столбом, Николай Осипович. Кипяток, инструмент, хлороформ. И пошлите за Левицким, одному мне тут не управиться.

Носилки унесли. Санитары переглядывались, но вопросов больше никто не задавал: в этом госпитале давно привыкли, что вопросы отнимают время, а времени нет.

Левицкий явился через четверть часа, уже какой-то заспанный, но узнав, что случилось, проснулся мгновенно. Мы вымыли руки. Жгут к тому времени просидел на руке сорок минут, и тянуть дальше не стоило.

– Зажимы наготове, – сказал я. – Снимаю.

Ремень распустили. Из раны почти сразу ударило. Оба конца перебитой лучевой ожили. Ближний я поймал зажимом в ране, дальний придавили тампоном. Кровотечение присмирело, и можно было наконец рассмотреть, с чем мы имеем дело.

А дело было скверное. Пуля вошла с лучевой стороны, наискось, и на своем пути не пощадила ничего. Лучевая кость в нижней трети разбита в осколки, это чувствовалось при первом же осторожном движении: предплечье складывалось там, где складываться не должно. Локтевая тоже перебита, хотя, судя по всему, не так страшно. Мышцы по ходу раневого канала размяты. Под кожей с локтевой стороны прощупывалось твердое: пуля прошла почти насквозь и застряла на выходе. Предплечье раздуто, между мышцами явно стояла большая гематома. Кисть бледная, холодная. Пульса ни на лучевой стороне запястья, ни на локтевой. Пальцы почти не двигались, чувствительность снижена.

Левицкий осмотрел все это молча, выпрямился и сказал то, что на его месте сказал бы любой хирург:

– Ампутация. Ниже локтя, сейчас.

– Обоснуйте, Константин Сергеевич.

– Пожалуйста, – он стал загибать пальцы.

– Первое: кисть холодная, пульса нет нигде. Значит, повреждены обе магистрали, и кисть уже умирает. Второе: обе кости раздроблены. Из такого предплечья не соберешь ничего, что будет работать. Третье: мышцы размяты. Даже если каким-то чудом все срастется, вы получите кривое предплечье с неподвижными пальцами и вечными свищами. Плеть, а не руку. И четвертое: открытый огнестрельный перелом. Вы лучше меня знаете, чем это кончается в наших условиях. Нагноение и гангрена. Тогда мы все равно ампутируем, только выше и у умирающего. Сейчас он ее перенесет. Через неделю – как знать.

Возразить по существу было нечего. Каждый его довод в отдельности был верен. И все вместе они складывались в приговор, под которым подписалось бы девять хирургов из десяти.

Но я уже держал эту кисть в руках, и она говорила мне немного другое.

Кожа была бледная и холодная, да. Но не восковая, не мертвая белизна, которую ни с чем не спутаешь. Я надавил на ноготь большого пальца и стал считать. Ложе побелело и медленно, нехотя, секунд через пять или шесть, порозовело снова. Медленно – но порозовело. Совсем мертвая кисть так не делает.

– Уколю, – предупредил я и кольнул иглой подушечку среднего пальца. Японец дернул рукой и застонал. Чувствительность есть.

– Пальцы согни, – сказал я ему и показал на здоровой руке, как. – Согни.

Он понял. Указательный и средний шевельнулись, едва заметно, но шевельнулись. Значит, сухожилия перебиты не все и нервы, во всяком случае срединный, не уничтожены.

– Вы хотите сохранить руку без кровообращения? – спросил Левицкий.

– Я хочу сначала убедиться, что кровообращения действительно нет.

– Пульса нет, Вадим Александрович. Вы сами проверяли.

– Пульса нет. А это не то же самое, что нет артерии. Посмотрите на предплечье: оно раздуто, как подушка. Там гематома, и немалая. Если лучевая перебита, а локтевая цела, но задавлена кровью и отеком, картина будет в точности такая: холодная кисть без пульса.

– Слишком много «если».

– Поэтому я и не говорю, что спасу руку. Я говорю: открываю и смотрю. Найду обе артерии порванными, а нервы в клочьях – ампутируем немедленно, и пилу возьму сам. Но резать живую руку по одному подозрению я не стану.

Левицкий подумал, глядя на кисть.

– Хорошо, – сказал он. – Смотрим. Но если там то, что думаю я, – не тяните.

– Не буду.

Фельдшер уже готовил хлороформ. Японец лежал на столе в сознании и смотрел не на нас, а на столик у стены, где рядом с общим инструментом поблескивали ампутационные ножи и пила. Насмотревшись, он перевел взгляд на меня и сказал по-русски, с акцентом, но совершенно внятно:

– Не отнимайте руку.

В операционной стало тихо. Дьяконов уставился на него, забыв про маску.

– Пожалуйста, – добавил японец.

– Постараюсь, – ответил я. – Дышите глубже.

Маска легла ему на лицо, фельдшер начал капать. Японец сопротивлялся сну недолго, обмяк, и дыхание его стало глубоким и спокойным. Дьяконов взялся считать пульс.

Ковыряться через пулевые отверстия я не собирался: в такой ране вслепую делать нечего. Я рассек кожу широко, одним разрезом соединив входное отверстие с центром повреждения, и раскрыл предплечье так, чтобы видеть все – кости, сосуды, мышцы. Сгустки выбирал последовательно, слой за слоем, и между мышечными группами открылась гематома, какой я и ожидал: черно-красная масса пропитала все ложе, раздвинув ткани.

Первой нашлась лучевая артерия. Тут Левицкий оказался прав целиком: разорвана, оба конца в сгустках. Я выделил их и перевязал шелком, дальний и ближний.

– Одна есть, – сказал Левицкий. Без торжества, просто отметил.

– Одна есть. Ищем вторую.

До локтевой добираться пришлось дольше: она лежит глубже, под краем сгибателей, и все вокруг было забито сгустками. Я шел вдоль сосуда осторожно, освобождая его по вершку, и с каждым вершком мне становилось спокойнее.

Она была цела.

Не задета пулей, не надорвана – цела на всем протяжении. Но лежала эта артерия в сплошном кровяном ложе, сдавленная гематомой и отекшими мышцами. То ли давление снаружи, то ли спазм после удара, то ли все разом – но крови вниз она почти не пропускала. Кисть погибала не оттого, что ей перерезали питание. Ей его пережали.

– Вот и ответ, – сказал я. – Артерия жива. Ее задушило.

– Это пока ничего не значит, – отозвался Левицкий, наклоняясь ближе. – Если она в таком спазме, кровь могла свернуться по всему руслу.

– Сейчас узнаем.

Я выбрал сгустки вокруг сосуда, освободил его из кровяного ложа и рассек вдоль сдавливающую фасцию, чтобы отеку было куда деваться. Потом велел подать теплый соленый раствор и стал поливать им артерию, обложив ее смоченными салфетками. Теперь оставалось ждать.

– Как наркоз? – спросил я, не поднимая головы.

– Дышит спокойно, – отозвался Дьяконов. – Пульс девяносто восемь, слабоват, но держится.

– Наркоз не углубляйте, держите ровно. Пусть идет как идет.

Минуту не происходило ничего. Артерия лежала в ране такая же тонкая и пустая, Дьяконов вполголоса считал пульс, лампа шипела над столом, и в этой тишине было слышно, как за стеной, в перевязочной, санитар гремит тазами.

– Напрасно, Вадим Александрович, – тихо сказал Левицкий.

Я не ответил. Прошла еще минута, и вторая, а на третьей стенка сосуда дрогнула. Раз, другой. Артерия наполнялась на глазах, распрямлялась, и по ней пошла отчетливая пульсовая волна, вниз, к кисти.

– Смотрите на пальцы, – сказал я.

Кисть менялась. Серая бледность сходила с нее, как сходит тень, ногтевые ложа розовели, и когда я тронул ладонь, она была уже не ледяная – прохладная, живая. На локтевой стороне запястья под моими пальцами забился пульс. Слабый, но внятный.

Левицкий длинно выдохнул.

– Ну, знаете, – сказал он. – Поздравляю. Кровь вы ей вернули. А с этим что прикажете делать?

И кивнул на кости.

С этим предстояло возиться, и мы возились. Я вычистил из раны все, чему в ней не место: клочья ваты из куртки, волокна сукна, вбитые пулей, мелкие свинцовые крошки. Пулю, ту самую, что прощупывалась под кожей с локтевой стороны, я извлек через короткий надрез: сплющенный кусок свинца, тяжелый, с рваным краем. Совершенно свободные костные осколки, потерявшие всякую связь с тканями, убрал, размятые мышечные лохмотья срезал до живого. Но превращать рану в выскобленную яму не стал: каждый крупный отломок, державшийся на надкостнице, я оставлял на месте. Мертвое вон, живое беречь – другого правила у меня не было.

Локтевая кость собралась сносно: два больших отломка и один промежуточный между ними встали на место и держали ось.

С лучевой вышло хуже. Мелочь я уже убрал, но два главных отломка и несколько крупных промежуточных держались на тканях. Их удалось свести почти по длине, оставив между краями небольшие промежутки. Идеальной сборки не получалось, но ось восстановить можно.

Нервы порадовали. Срединный лежал в кровоизлиянии, ушибленный, но непрерывный. Локтевой оказался цел вовсе. Из сухожилий пострадало одно, разгибатель большого пальца: концы нашлись легко, и я сшил их тонким шелком.

Зашивать рану наглухо нельзя. Рану промыли еще раз, выстлали рыхлой марлей и прикрыли свободной повязкой. Сверху – две гипсовые лонгеты, ладонная и тыльная, от середины плеча до основания пальцев, локоть под прямым углом. Над раной я оставил широкое окно, чтобы менять повязку, не ломая всей укладки. Прежде чем прибинтовать лонгеты, я сам прошелся по каждому витку.

– Запомните все, – сказал я. – Ни одного тугого оборота. Отек будет расти еще двое суток, и артерию, которую мы час отхаживали, ничего не стоит задавить снова. Кто перетянет – пусть потом сам ее и откачивает.

Когда его увозили из операционной, за окнами стояла все та же черная ночь, только по ощущению ей давно полагалось кончиться. Я стянул фартук. Спина не разгибалась.

– Признайтесь, Вадим Александрович, – сказал Левицкий, домывая руки. – Вы ведь сейчас довольны собой.

– Рано. Сейчас она живая, и это все, что мы сегодня выиграли.

– И все же ампутацию предлагал я, а руку он сохранит благодаря вам. Учту на будущее. – Он вытер руки и добавил:

– Хотя предлагал я ее правильно.

– Да, – согласился я. – В том и беда нашего ремесла: правильных решений бывает два, а рука одна.

…Ракитин приехал, когда мы еще стояли у стола. Мне сказали об этом шепотом, между делом: прибыл, мол, жандармский офицер с людьми, ждет. Ждать ему пришлось долго, и, выйдя из операционной, я застал в ординаторской нескольких офицеров, один явно из полиции, и среди них Ракитин собственной персоной.

Ракитин представился мне, а я ему. Откуда нам знать друг друга до сегодняшней ночи. Может, где-то встречались раньше, но уже и не вспомнить. Где я, а где борьба со шпионами и диверсантами.

На столе, на расстеленной клеенке, лежало имущество моего пациента. Ватная китайская куртка с разрезанным рукавом, бурая от крови. Одежда. Револьвер – хорошей работы, ухоженный, не из тех, что покупают на последние деньги. Пачка бумаг. Деньги: китайские, стопка иен и немного русских рублей.

– Полюбуйтесь, доктор. – Ракитин кивнул на бумаги. – По документам он купец из Гирина.

– То есть кто его послал, вы из этого не узнаете.

– Из этого – нет. – Он аккуратно опустил бумаги на клеенку. – Из него – посмотрим. Что говорит медицина: жить будет?

– Будет, если не вмешается заражение. Руку я ему собрал.

Ракитин посмотрел на меня с непонятным выражением.

– Вы ему, стало быть, руку спасали. Полночи. Человеку, который в вас стрелял.

– Рука тут ни при чем. Она не стреляла, она держала.

– А, ну если так, тогда конечно, – сказал Ракитин.

Полицейский тем временем разложил на краю стола бумагу и снял с меня показания. Я изложил все как было: шел домой со службы, встречный прохожий пропустил меня вперед и достал револьвер, он выстрелил первым (тут я немного приврал), после чего оказывал раненому помощь.

Полицейский перечитал, задумчиво поводил пером над последней строкой.

– Стало быть, ссоры между вами не было? Прежде его не встречали?

– Не встречал.

Разместили японца в каморке при чистом отделении, где прежде держали белье: койка, табурет, окно во двор. У дверей изнутри сел стражник с револьвером.

Дальше только ждать.

Я заходил к раненому каждые полчаса, проверял повязку и пульс на запястье, и всякий раз, выходя, ловил на себе вопросительные взгляды. Пульс держался – вот и все, что я мог им сообщить.

Отходил он тяжело, как многие после хлороформа. Стонал, открывал мутные глаза, не понимая, где он, его вырвало в подставленный таз, и он снова проваливался. Потом его дыхание стало глубже, и он заснул уже по-человечески.

Через пару часов проснулся.

Он лежал и смотрел на свою правую руку. На гипсовые лонгеты, на повязку, на пальцы, торчащие из бинтов. Судя по лицу, рука болела люто.

Я сел на табурет и занялся делом. Ногти розовые, окраска после нажатия возвращается быстро. Пальцы теплые. Пульс на локтевой стороне запястья бьется – устойчивее, чем ночью. Уколол подушечки: чувствует все пять. Попросил шевельнуть пальцами – шевельнул, едва-едва, но все.

Первый раунд мы выиграли. Оставалось не проиграть остальные.

Он следил за каждым моим движением и, когда я поднял голову, смотрел мне прямо в лицо. Узнал. Это было видно.

– Рука? – хрипло спросил он.

– Живая.

– Резали?

– Резали. Но не отняли. Кости сложены, кровь по руке идет. Что дальше – посмотрим.

Он молчал, соображая. В дверях уже стоял Левицкий, зашедший следом, и молчать он не умел.

– Вам, любезный, повезло так, как не везет никому, – сказал он. – Оперировал вас доктор Дмитриев. Тот самый, в которого вы вчера стреляли. Я предлагал ампутацию, и всякий разумный хирург ее бы сделал. Он не дал. Так что рука у вас его, считайте, личная.

Японец перевел взгляд с Левицкого на меня. Потом на руку. Потом опять на меня. Он складывал это в голове, и ложилось у него плохо: вчера вечером он вышел на улицу убить человека, человек прострелил ему руку, а ночью тот же человек не дал эту руку отпилить. В какую систему он привык укладывать мир, я не знал, но в эту такое явно не лезло.

Он отвернулся к стене и закрыл глаза. Не заснул – думал.

В коридоре Ракитин отлепился от подоконника.

– Ну что, в сознании? Соображает? – Он одернул сюртук, шагнул к двери и остановился. Постоял, посмотрел в пол и по сторонам.

– Нет. Потом. Пусть полежит и подумает. Ему сейчас есть о чем, а такие мысли работают на нас лучше любого допроса. Позже поговорим.

Он ушел. Я посмотрел на часы: скоро начнется обычный госпитальный день, и в отделении меня ждет обход, которого не отменяет никакая стрельба.

* * *

Глава 2

На совещании Сазонов говорил недолго. Сводку принял, утренние жалобы выслушал, а под конец снял очки и обвел всех взглядом.

– Теперь о ночном происшествии. Кому положено о нем знать, те уже знают. Остальным сообщаю: в госпитале лежит раненый, поступил ночью. Кто он, при каких обстоятельствах попал к нам, кто его оперировал – об этом не говорить ни с кем. Ни с больными, ни с сестрами, ни между собой в коридорах. Спросят посторонние – вы ничего не видели и не слышали. Прошу отнестись к моим словам очень серьезно. Все. По отделениям.

Он надел очки, и совещание кончилось. Никто не спросил ни слова, только Заславский посмотрел на меня с любопытством, которое не смог спрятать даже его холеный вид. Пусть смотрит. Смотреть приказом не запрещено.

Отделение встретило меня привычно. Гольдин доложил сводку – за ночь никто не умер, температурящих столько-то, кому-то стало лучше, кому-то немного хуже, у кого-то повязка промокла, кого-то можно, наверное, выписывать. И так далее. Без происшествий, и слава богу. Их лимит уже должен быть исчерпан. Сегодня только тихая спокойная работа. На большее меня нынче не хватит.

Я чувствовал себя как выжатый лимон. Стрельба, операция, да и в целом, мягко говоря, нервная обстановка привела к тому, что не спал вовсе. Мог бы, наверное, отпроситься домой, но лучше как-нибудь днем подремлю немного в ординаторской. Цел буду, ничего страшного. Тонкой работы сегодня нет, а перевязки не требуют вдохновения. Руки работают сами, почти автоматически.

Поэтому даже появилось время подумать. Посчитать. Сложить два и два. Провести простые арифметические операции.

Арифметика выходила простая, но неприятная. Японцам есть за что меня не любить, и счет у них ко мне длинный. Если они знают, кто я, – а раз прислали человека с револьвером прямо к моим воротам, то знают, – этот стрелок у них не последний. Пришлют второго. И второй учтет ошибки первого и придумает план получше. Недооценивать меня теперь не станет.

Один раз мне повезло. Рассчитывать, что повезет и во второй, может только дурак.

Ракитин это, разумеется, тоже понимал. Утром, еще до совещания, он остановил меня в коридоре и попросил за территорию госпиталя пока не выходить. Совсем. Обед принесут сюда, ужин, если надо, тоже… А, вы не завтракали? Будет вам, Вадим Александрович, тут и завтрак, специально обученные люди доставят. Не совсем этими словами, но по смыслу именно так.

И самое главное, домой – только с его человеком и не пешком. Я не спорил. В сопровождении все-таки не под конвоем, поэтому можно соглашаться.

Охрану госпиталя усилили. У ворот теперь стояли двое мрачных заамурцев с винтовками, еще один ходил вдоль забора со стороны путей. Больным строгость нравилась: по бараку уже гулял слух, что в Харбине ловят важного шпиона, и каждый второй знал подробности, одна веселее другой.

После обеда (его мне не приносили, ел в столовой чистого отделения с молчащим от непонимания, что у меня спросить Левицким), ко мне пришел один из подчиненных Ракитина (они покидать территорию больницы тоже не спешили).

– Вадим Александрович, вас просят к раненому китайцу.

К китайцу. Я молча удивился. Вообще-то он японец. Но если надо, то хоть марсианин. Утром Сазонов велел молчать, а в обед раненый и вовсе стал китайцем. Ну, пусть. Ракитину виднее. Думаю, это его рук дело. Только со мной почему не называть вещи своими именами? Или, если что-то определено, то оно для всех?

– Иду.

У окна в коридоре ждал Ракитин. Выглядел он немногим лучше меня: та же ночь без сна, хотя у него она прошла не за операционным столом.

– Он захотел с вами говорить, – сказал Ракитин. – Сам попросил. По-русски. Хорошо говорит, мерзавец.

– О чем?

– Не сказал. На наши вопросы не отвечает. Молчит. Не грубит, не отворачивается – просто молчит, и все. – Ракитин потер переносицу. – Ладно, подождем, торопиться нам некуда… Вру, есть куда. Но жестко разговаривать с ним в таком состоянии опасно. Еще умрет ненароком. Крики, угрозы и прочее из этой оперы для него пустой звук. Он знал, на что шел, и знал, что может случиться. Так что пусть слегка придет в себя. Кто он такой, мы пока не знаем. Идите, послушайте, что он вам скажет. Только сами лишнего не говорите. И поосторожнее, а схватит ланцет и пырнет. Может, фанатик какой, а от них можно ожидать чего угодно.

– Я с ним на лечебные темы.

– Вот и отлично. Но в идеале вывести его на откровенность. Нам обязательно надо знать, кто его прислал.

Я вошел. Часовой у двери изнутри сидел на табурете и при моем появлении встал. Японец лежал на койке, правая рука в лонгетах лежала на подушке, как ей и полагалось. Лицо за сутки отошло от серости, но было еще бледное, с запавшими щеками. Он повернул голову и смотрел, как я подхожу.

– Доктор.

– Слушаю.

– Спасибо за руку.

Он выговорил это медленно, с акцентом, отделяя слова, но правильно. И замолчал.

Я подождал. Он молчал.

– Не за что. Как к вам обращаться? – спросил я.

Молчание. Он смотрел на меня спокойно, без вызова, и молчал. Спрашивать дальше не имело смысла.

– Хорошо, – сказал я. – Тогда дайте руку.

Я осматривал ее не торопясь. Пальцы теплые, ногтевые ложа розовые, окраска после нажатия возвращается быстро. Пульс на локтевой стороне запястья бился внятно, лучше вчерашнего. Отек держался, но за края лонгет не лез – повязка не врезалась, витки лежали как положено. Через окно над раной я приподнял марлю: отделяемое сукровичное, скудное, запаха нет. Для первых суток после такой раны – грех жаловаться.

– Пальцами пошевелите.

Он пошевелил. Все пять, вчерашнего лучше.

– Больно?

– Больно, – согласился он таким тоном, каким сообщают о погоде.

– Будет больно еще долго. Это правильная боль, она от заживления. Неправильная – это когда пальцы холодеют и синеют. Почувствуете такое – зовите сразу, в любой час.

Он кивнул. И все время, пока я работал, он смотрел. Не на рану – на меня. На руки, на лицо, снова на руки. Так присматриваются. Что он высматривал и зачем, я не знал, но взгляд этот я чувствовал кожей, как сквозняк.

Я наложил марлю на место, поправил повязку и встал.

– Заживет – расскажете, кто вы?

Он посмотрел мне в глаза и снова не ответил. Ну и ладно, не больно-то хотелось. Я вышел.

Ракитин ждал в коридоре.

– Ну?

– Поблагодарил за руку. Больше ничего. На вопрос, как к нему обращаться, молчит.

– Ради спасибо просил врача позвать… – Ракитин покачал головой.

А потом добавил.

– Вадим Александрович. Я думал всю ночь и скажу прямо. Скорее всего, вам придется заканчивать здесь дела и уезжать.

Я молчал. Он продолжал, глядя в окно, во двор, где санитары тащили какие-то мешки.

– Вопрос отъезда мы решим, не ваша забота. Но здесь для вас стало слишком опасно. В ближайшие дни, думаю, ничего не случится: после провала они на какое-то время залягут на дно. Но это будет недолго. А потом они снова захотят вас убить, и подготовятся лучше. Охрану мы дадим. Но вы человек взрослый и понимаете: если к покушению подойти с умом, охрана не спасает. А они подойдут именно так. Японцы – люди очень неглупые, я в этом за войну убедился достаточно.

– Понимаю.

– Поэтому заканчивайте дела. И лучше побыстрее. – Он помолчал. – И вот еще что. Квартиру вам надо срочно сменить. Адрес они знают, стреляли у самых ваших ворот.

– Нет.

Он поднял бровь.

– Квартиру менять нельзя. Я там выращиваю лекарство. В соседней квартире, через стену. Оборудование, банки, человек при них. Перенести это на новое место очень сложно и рискованно.

Ракитин посмотрел на меня долгим взглядом. Про банки он наверняка знал – его ведомство платило за мою первую квартиру, и вряд ли от него укрылось, чем я занят во второй. Спорить он не стал. Пожал плечами:

– Ну, как знаете. Тогда хотя бы порядок: из дома затемно не выходить, окна плотно занавешены, макушка над шторами не торчит. Дверь незнакомым не открывать.

Сазонова я встретил во дворе, у конторы. Он курил и хмуро смотрел по сторонам.

– Вадим Александрович. Два слова.

Мы отошли к стене, подальше.

– Я не знаю, в чем причина того, что случилось этой ночью, – сказал он. – И знать не хочу, у меня своих забот довольно. Но я не первый год живу и понимаю, чем такие истории кончаются. Вы уедете. Так?

– Похоже на то, Глеб Ермолаевич.

– Жаль. – Он затянулся, выпустил дым. – Скажу без реверансов, вы наладили работу в самом гиблом отделении госпиталя. Некоторые ваши методы необычны, но работают. И вот вы уезжаете, а я думаю, что мне делать.

– Гольдин знает отделение лучше всех.

– Гольдину я его и передам, больше некому. – Сазонов бросил окурок в снег и растер сапогом. – Только боюсь, не потянет он. Врач он неплохой, голова на месте, руки растут откуда следует. Но ему двадцать лет, а там двести коек и персонал, который слушается либо опыта, либо характера. У него пока нет ни того, ни другого в нужном размере. Буду просить прислать кого-нибудь постарше. Хотя вы сами знаете, как опытные рвутся в гнойный барак: очередь стоит, отталкивают друг друга. – Он усмехнулся. – Значит, либо пришлют такого, от которого избавляются, либо придется назначать принудительно. И то и другое радости не вызывает.

Возразить было нечего.

– У меня есть немного времени, я попробую натаскать Гольдина. Что смогу, то объясню.

– Натаскайте, – сказал Сазонов. – Больше все равно ничего не сделаешь.

Он кивнул и пошел в контору, сутулый, напряженный, и по спине было видно, что к тысяче его забот прибавилась еще одна.

К вечеру слух о моем отъезде уже гулял по отделению. Как он просочился, спрашивать бессмысленно: в госпитале новости распространяются быстрее тифа, и карантин на них не действует. Врачи не спрашивали ничего. Гольдин смотрел на меня весь день так, будто хотел поговорить и не решался, Снегирев с Мухиным шептались и замолкали при моем приближении. Сестры знали, разумеется, раньше всех.

Спросил только больной. Ефрейтор с двадцать девятой койки, у которого мы третью неделю лечили флегмону голени, и дело наконец пошло на поправку. Я менял ему повязку, когда он, глядя в потолок, произнес:

– Дозвольте спросить, ваше благородие. Люди говорят, вы уезжаете. Бросаете нас, выходит?

Люди говорят. Хорошо хоть газета не напечатала.

– Пока я здесь, – сказал я. – Как видишь, стою над тобой и бинтую.

– А потом?

– Потом – как начальство решит. Нога твоя от этого хуже заживать не станет. Ей все равно, какая фамилия у врача.

Он не поверил. Не все равно ноге, получается. Но кивнул и замолчал, а я закончил повязку и пошел дальше. А что я мог ему ответить? Я сделал здесь все, что мог, и даже больше. Остальное от меня не зависело.

Под конец дня я еще раз зашел к японцу. Повязка сухая, пальцы теплые, пульс на месте. Он опять следил за каждым моим движением и опять не сказал ничего, кроме короткого «спасибо». Какого черта он молчит? Позвал, поблагодарил, и все. Хотя чему я удивляюсь. Если он кадровый, из разведки, такие и впрямь скорее язык себе откусят, чем заговорят. У них все серьезно. Ну пусть молчит, это забота Ракитина. Его работа – разговорить, моя – чтобы рука жила. Каждому свое.

Домой меня повезли в возке. Кузов почти кареты, только без колес, поставленный на широкие полозья. Темное дерево, тяжелые дверцы, внутри тканевая обивка. Извозчик снаружи, на облучке, замотанный в тулуп до самых глаз. Окошки маленькие, со шторками, но смысл их непонятен: на морозе стекла заросли льдом в палец толщиной, и разглядеть снаружи, кто едет, было невозможно. Удобная повозка для человека, в которого могут выстрелить.