Текст книги "Петербургский врач 8 (СИ)"

Автор книги: Михаил Воронцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)

– Значит, здесь.

– Здесь.

Наверх мы поднимались медленно, ступенька за ступенькой, и на площадке, как было условлено, она остановилась перевести дух. Постояла, посмотрела на двор сверху – на поленницу, на сарай, на бочку у крыльца, схваченную льдом, – и кивнула чему-то своему.

Я отпер дверь.

* * *

Глава 10

Из двери дохнуло теплом. Семен протопил с утра, как уговаривались, и в кухне стояло обжитое тепло с угольным духом от плиты. Такое не подделаешь, если дом хоть сутки простоял холодным.

– Порог высокий, – сказал я.

– Вижу.

Анна перешагнула порог и остановилась. Кухня у нас заодно и прихожая: плита с чугунными кольцами, полка с посудой, ведро угля у топки. Она неторопливо оглядела все и пошла к двери в комнату.

Я шел следом и молчал. Глупо, но мне было важно, что она скажет. Английская набережная, мраморная лестница, прислуга – это с одной стороны. С другой – бараки с ранеными и промерзшие теплушки санитарного поезда. При таком разбросе угадать, чем покажется ей комната над скобяной лавкой, я не брался.

В комнате она остановилась посреди ковра и медленно повернулась кругом. Посмотрела на портьеры, на кровать, на все остальное. На столе возвышался самовар – Семен раскочегарил его к нашему приезду. У окна, развалив глянцевые листья, стоял фикус, а на подоконнике жались две герани.

– Так, – сказала Анна. – Признавайся.

– В чем?

– Неделю назад половины этих вещей здесь не было. – Она прошла вдоль стены, тронула пальцем портьеру, крышку комода, спинку кровати. – Портьеры новые, складки еще не отлежались. Ковер новый. Кровать… – она наклонилась и заглянула вниз, – под ней даже пыли нет. Ты все это купил сейчас.

– За пару дней, – сознался я. – По списку.

– А это? – Она остановилась перед фикусом.

– Это не я. Это Семен. Я спросил, что это такое, а он ответил, что дом без цветка не дом, а казарма. Спорить с ним тут бесполезно, лучше и не пробовать.

Анна посмотрела на фикус. Фикус стоял наглый, глянцевый, до неприличия здоровый – хоть выставляй в витрине семенной лавки. Она засмеялась.

– Казарма, – повторила она. – Прав твой Семен… Господи, Вадим. Ты же все это выбирал сам. Портьеры, посуду, эту кушетку из странного бархата.

– Бархат приличный. Мягкий.

– Он бордовый и кошмарный. – Она провела ладонью по кушетке. – И я ее уже люблю.

Тут я взялся за свое. Снял с нее шубку, усадил в кресло у печи, размотал платок и взял запястье. Она закатила глаза, но руку не отняла.

Пульс после дороги и лестницы шел к ста пяти. Ничего страшного, но и носиться по комнате не повод. Лицо бледное, а с мороза положено быть румяной. Я спросил про головокружение.

– Нет у меня головокружения. У меня муж вместо головокружения. – Она вздохнула. – Я вчера выдержала экзамен на выписку. По всем статьям, у самой придирчивой комиссии.

– Экзамен принимал я. Поэтому лучше всех знаю, насколько условно ты его сдала. Посиди десять минут, потом ходи куда хочешь.

– А если не посижу?

– Тогда посидишь двадцать.

Она фыркнула, но осталась в кресле – села подчеркнуто прямо, сложив руки на коленях, как на приеме у попечительницы, и продолжала осматривать комнату уже оттуда. Я налил ей чаю из самовара, в новую чашку из нового чайного прибора. Чашку она приняла, заметив, что сервиз на шесть персон – это у мужа, очевидно, планы на большую семью.

Через десять минут пульс стоял на восьмидесяти восьми, наполнение хорошее. Я отпустил запястье.

– Ну что, доктор? Жить буду?

– До вечера точно.

Она встала и пошла по второму кругу, теперь по-хозяйски: открыла шкаф, выдвинула верхний ящик комода, заглянула за портьеру, зачем-то потрогала фитиль лампы у изголовья. Потом открыла дверцу тумбочки у кровати и секунду смотрела внутрь. Там, на салфетке, лежал кольт.

– Он здесь и ночует, – сказал я. – Днем обычно ходит со мной на службу. Когда его не заменяет маленький браунинг. Он с ног врага не сшибет, но зато в кармане незаметен.

– Разумно, – согласилась она таким тоном, будто речь шла о керосине про запас, и прикрыла дверцу.

Шкатулку она поставила на комод, под зеркало, и чуть подвинула, выбирая место. Я смотрел на все это и наконец сказал то, что крутилось у меня с самого утра.

– Квартира, конечно, не бог весть. Кухня да комната. Можно снять побольше, деньги есть. Но тут такое дело. В соседней квартире, через площадку, я выращиваю то лекарство, которым тебя лечили. Банки, посуда, температура, при них Семен. Перевезти это на новое место трудно и рискованно: культура капризная, загубить ее проще простого. Поэтому пока поживем здесь.

– Пока. – Анна повернулась от окна. – Вадим, посмотри на меня. Я спала на нарах в служебном вагоне, не раздеваясь, под двумя шинелями. Здесь печь, самовар, фикус и ты. Мне здесь замечательно, и вопрос закрыт. Лучше покажи лекарство. Меня им спасали, а я его даже не видела.

– Оно выглядит скучно.

– Вот и проверим.

Мы вышли на площадку. Дверь напротив Семен открыл раньше, чем я постучал второй раз, – похоже, ждал.

– С приездом, Анна Николаевна. – Он посторонился, пропуская нас. – Вы уж простите, у нас тут по-рабочему.

По-рабочему у него было чище, чем в иной операционной. Вторая квартира давно перестала быть жильем: вдоль стен полки, на полках рядами стояли банки. На поверхности бульона в них лежал сизо-зеленый войлок плесени с белой каймой по краю. У окна стол с аптекарскими весами, воронками и склянками, отдельно, на чистой доске, под полотенцем – прокаленная посуда. У печи висел на гвозде градусник, а рядом, на бечевке, тетрадь.

Анна поздоровалась с Семеном за руку, чем ввела его в короткое замешательство, и спросила, как его по отчеству.

– Отродясь никто не спрашивал. – Семен подумал. – Кузьмич, если по бумагам. Только лучше без отчества, Анна Николаевна, а то я оглядываться начну, не стоит ли кто за спиной.

– Хорошо, Семен. – Она повернулась к полкам. – Значит, вот это оно и есть.

– Оно самое. Эти четыре дозревают, этим два дня. А вон те вчера засеяны, на них пленка только-только схватилась.

– И из этого… – Анна наклонилась к банке, разглядывая сизый войлок сквозь марлю, – из этого делаются те уколы?

– Из этого, – сказал я. – Плесень растет на бульоне и отдает в него нужное вещество. Дальше фильтруем, очищаем, сколько умеем, и выходит то, что тебе кололи. Пока грубо, кустарно. Но работает.

– Не смей говорить об этом так. – Она выпрямилась. – Я лежала с заражением крови. Я видела в поезде, чем оно кончается. А теперь стою и разглядываю банки. – Она помолчала и докончила спокойнее: – Очень интересно. Нет, правда очень. Покажите мне когда-нибудь все по порядку, от бульона до укола.

– Это можно, – степенно согласился Семен. – Хитрости тут немного. Тут аккуратность нужна и терпение.

– Аккуратности у меня довольно.

Она попросила тетрадь, и Семен снял ее с гвоздя и подал так, будто подавал не бумагу, а древний рассыпающийся манускрипт. Анна листала столбики цифр, записанные крупным старательным почерком, и спрашивала: когда засеяно, почему у печи, зачем марля. Семен отвечал обстоятельно, с удовольствием человека, которого первый раз спросили о деле всерьез. Разговаривала она с ним не как с прислугой, а как говорила с фельдшерами в поезде: по делу, на равных. Я видел, что Семен это оценил.

К себе мы вернулись через четверть часа. Анна села на кушетку и объявила:

– Я буду помогать Семену. Посуду мыть я умею, а записывать цифры меня учили лучшие гувернантки Петербурга.

– Тебе бы сначала отдохнуть. Хотя бы две недели. Ты не больная, но…

– Поправляющаяся, помню. – Она посмотрела на меня, немного наклонив голову. – Я не собираюсь таскать ведра. Я собираюсь сидеть в теплой комнате и делать полезное. Потихоньку. Потихоньку – можно?

Я развел руками. С некоторыми пациентами можно спорить. С этой – себе дороже.

– Потихоньку можно.

– Вот и договорились. – Она откинулась на спинку кушетки и оглядела комнату в третий раз, теперь уже спокойно, как свою. – Иди на службу, доктор. У тебя вид человека, который с утра не видел ни одной температурной кривой и от этого безмерно страдает.

В госпитале меня ждали накопившиеся за утро мелочи, и я разгребал их до сумерек.

У барака меня встретил Унтер, проводил до дверей и уселся у крыльца с видом часового. Гнатюк издали развел руками – мол, не приучал, сам повадился.

Гольдин доложил – ночные температуры по палатам без неожиданностей, новую партию раствора приготовили, у ефрейтора с флегмоной голени грануляции чистые, можно переводить на редкие перевязки.

Левицкий встретил меня в коридоре и осведомился, каково это – иметь дом, в котором тебя ждут. Я ответил, что пока не разобрался, но первые наблюдения обнадеживают.

– Отлично, – кивнул он и пошел к себе.

В перевязочной Дарья Семеновна, не отрываясь от бинтов, спросила, как доехала Анна Николаевна, выслушала ответ и кивнула с удовлетворением мастера, сдавшего работу без брака. Сестры уже собирались навещать – по одной и ненадолго, как было договорено, – но очередность, судя по лицам, еще вызывала споры.

К японцу я тоже зашел. Сакаи сидел на койке, держа лонгетную руку на коленях, и смотрел в окно, за которым не было ничего, кроме забора и дыма. Повязка сухая, пальцы теплые, отека нет. На перевязке он, как всегда, следил за моими руками и молчал, а под конец поблагодарил – коротко, наклоном головы. Часовой у двери проводил меня скучающим взглядом. Охраняли японца надежно.

Ракитин приехал в самом конце дня, когда я уже собирался домой. В ординаторскую он не пошел, а кивнул мне на двор, и мы встали у штабеля дров, на утоптанной дорожке, где мороз разгонял лишних слушателей лучше любого караула.

– Новости по вашему стрелку, – начал он без предисловий. – Мы проверили, что можно проверить отсюда. Командир канонерки на Ляохэ носил фамилию Нагасима, и контр-адмирал с той же фамилией в Морском штабе существует. Остальное проверке пока не поддается, но общий вывод такой: ваш Сакаи либо не врет, либо врет несильно.

– Это хорошо или плохо?

– Это полезно. – Ракитин достал папиросы, размял одну. – Смотрите, что получается. Разведок у японцев две, армейская и флотская, и действительно они живут как две свекрови в одном доме: сведениями делятся скупо, успехам друг друга радуются не слишком. История с вами шла по флотской линии, да и по ней особо не шла, а лежала в столе у одного человека, потому что это его частная месть. Значит, армейская линия про вас может не знать. А люди, на которых работает Чжао, как раз армейская линия. Для них вы по-прежнему обиженный доктор из гнойного барака, который любит деньги и не любит начальство. Про Инкоу они не знают тем более.

– То есть работа продолжается.

– Работа продолжается. – Он закурил и посмотрел на меня через дым. – Скажу честно, риск вырос, и вырос заметно. Раньше вы были для них человек с улицы, простой и безопасный. Теперь по Пристани гуляет история, что в доктора Дмитриева стреляли у собственных ворот. Чжао ее знает наверняка.

– И как он ее себе объяснит?

– А вот это уже наша забота. – Ракитин стряхнул пепел в снег. – Версия такая. Не так давно врач Дмитриев вскрыл поставку некачественных медикаментов в часть, где служил. Поднял скандал, дошел до начальства, интендантский чиновник и подрядчик пошли под суд, подрядчик – на каторгу. А у подрядчика осталась родня, люди торговые, с деньгами. Месть понятная, житейская: не политика, не шпионство, обыкновенная человеческая злоба за поломанную жизнь. Такую версию принимают легко, потому что похожих историй вокруг десяток.

– Складно.

– И что-то такое, в принципе, было. История уже ходит по полицейской части, а оттуда дорожка к людям Чжао короткая. Ваше дело – при случае подтвердить. Неохотно, как о неприятном. Справитесь.

Он не спрашивал, он констатировал.

– Я понимаю, Вадим Александрович, что вам последние дни было не до этого, – продолжал он, помолчав. – Поэтому и не трогал вас. Но дальше ждать нельзя. Японцы что-то готовят. Что именно, мы не знаем, и это самое скверное слово в моем ремесле – «что-то».

– Вы говорили это и месяц назад.

– Месяц назад я говорил это спокойнее. – Он затянулся. – Вы следите за сводками? Наступление у Сандепу кончилось, и в газетах пишут: без решительного результата. Ничья. Так вот, скажу вам то, чего в газетах не напишут. Эта ничья – подарок, который мы сами Японии сделали. После вашего Инкоу японцы остались без половины зимних запасов, им нечем было держать удар. А Куропаткин велел остановить наступление. Испугался контрудара, которого не могло быть. Мы встали в двух шагах от открытой двери и развернулись. Второй раз такого случая не будет. И японцы готовят ответ.

Я молчал. Мороз пробирался под шинель, ветер принес запах дыма, во дворе кто-то ругался с водовозом. Обыкновенный госпитальный вечер, и посреди него мне предлагали вернуться за стол к господину Чжао.

– Я все-таки врач, Андрей Платонович, – сказал я наконец. – Мое дело – чтобы люди не умирали. Выходит, это тот же случай, только без скальпеля. – Я вздохнул. – Так что продолжаем.

– Другого ответа я не ждал. – Ракитин бросил окурок и придавил его каблуком. – Тогда я скажу Черепанову, пора устраивать новую встречу. И последнее. Охрану я с вас снимаю.

– Вот как.

– Так. Сами посудите: агент, при котором состоят два филера и возок с жандармским кучером, не агент, а вывеска. Сразу после стрельбы – ладно, но потом… У японца охрана останется, он теперь имущество казенное, а вы… – Ракитин впервые за разговор усмехнулся. – Вы стреляете лучше, чем положено врачу. Продолжайте в том же духе: из дома затемно лишний раз не выходить, дверь незнакомым не открывать. И Анне скажите быть внимательнее. Без подробностей, но скажите.

– Скажу. Разумеется.

– Да, и вот еще. – Он поднял воротник. – Когда встретитесь с людьми Чжао, про покушение сами не заговаривайте. Спросят – расскажете версию, нехотя, как о личном. Не спросят – тем лучше. Но они спросят.

– Понял.

– Ну и все. – Он подал руку. – Не провожайте, я дорогу знаю.

Он ушел, а я постоял еще минуту у штабеля, прикидывая. Выходило просто: если второй посланец адмирала когда-нибудь явится, встречать его буду я один. Зато господин Чжао увидит одинокого доктора, каким ему и положено быть. У всего свои плюсы. Ну и минусы, как без них.

Домой я шел пешком, и десять минут дороги показались непривычно долгими.

Во дворе меня перехватил Ковалев – вышел из лавки.

– С законным браком, Вадим Александрович. Семен сказал.

Он потоптался и прибавил, что если жильцам что понадобится по хозяйству – крючья там, полки навесить, – то у него в лавке для своих за полцены. По здешним меркам это было объяснение в любви.

Наверху меня ждал накрытый стол. Белая скатерть, которой я не покупал. Новые тарелки, серебряные ложки Левицкого, посреди стола самовар. Вокруг него целое хозяйство: пирог с капустой, балык, ветчина, соленые грибы и жаркое в чугунке, еще горячее. У прибора моей жены стояла рюмка портвейна.

– Это что? – спросил я, кивнув на рюмку.

– Это предписание главного врача. – Анна развернула сазоновскую записку, которую, оказывается, хранила в шкатулке, и прочла с выражением: – «По рюмке перед обедом, для аппетита и кроветворения. Проверю». Заметь, я исполняю назначения точно. Можешь записать в листок.

– А мне главный врач ничего не прописывал?

– Тебе он прописал беречь жену. Лично слышала. Так что налей себе и исполняй.

– А остальное откуда?

– Скатерть и припасы – Семен. Я составила список, он сходил. Жаркое мое, но под его наблюдением: он растапливал, к тяжелому меня не подпускал. Из трех рецептов Дарьи Семеновны я пока осилила один, так что меню у нас будет однообразное, но сытное.

– Алкоголь – только пригубить!

– Хорошо, как скажете, доктор!

Жаркое удалось, со специями и лавровым листом, разве что чуть пересоленное – об этом я благоразумно промолчал. Анна ела с аппетитом, за которым я следил с чисто врачебным удовольствием, и рассказывала, как прошел день. Семен показал ей фильтрацию и кипячение посуды, а трогать банки запретил. Она согласилась с подозрительной легкостью.

– Аня. Есть разговор. Невеселый, но нужный.

Она отставила чашку и сложила руки на столе.

– Ты знаешь, что в меня стреляли, и знаешь, чем кончилось. Но это не все. – Я подбирал слова аккуратно, как инструменты. – Я помогаю жандармскому управлению. Уже достаточно давно. Не по доносам, ничего такого. Лишь война, шпионы, диверсии. В Харбине сейчас готовится что-то нехорошее, большое, и я могу помочь это предотвратить. Пожалуй, только я и могу, так уж легли карты. Подробностей не расскажу – не потому, что не доверяю, а потому, что чем меньше ты знаешь, тем ты целее. Скажу одно: это не игрушки, и осторожными теперь надо быть всем. Тебе, мне, Семену.

Анна молчала, наверное, с полминуты. Смотрела на меня, и я видел, что она складывает вместе стрелка у ворот, охрану, возок с ледяными окошками и мои отлучки, про которые ей наверняка нашептали еще в госпитале.

– Хорошо, что сказал сам, – произнесла она наконец. – Я бы все равно поняла, я не слепая. – Она накрыла мою руку ладонью. – Все правильно, Вадим. Так и надо. Если можешь помешать беде – мешай. Было бы гораздо хуже, если бы мог и отсиживался. За такого я бы замуж не пошла.

– Осторожность, Аня. Я не для красивых слов это говорю. Дверь никому чужому не открывать. Со двора в сумерках не выходить. Если что-то покажется странным – человек, вопрос, письмо, – сразу мне или Семену.

– Поняла. Не бойся, я дисциплинированная, я в поезде выучилась. – Она помолчала и добавила совершенно тем же тоном, каким соглашалась: – И ты научишь меня стрелять.

– Что?

– Стрелять. Из револьвера. – Она смотрела спокойно. – Ты сам сказал: осторожными надо быть всем. У тебя кольт ночует в тумбочке, у Семена, я заметила, револьвер. Безоружная в этом доме одна я. Но осторожная женщина с револьвером надежнее осторожной женщины с кочергой.

Возразить по существу было нечего. Мои возражения начинались со слов «ты еще слаба» и кончались словами «не женское дело», причем второе я бы никогда не рискнул бы произнести вслух.

– Я подумаю, как это устроить, – сказал я.

– Думай. – Она кивнула, как расписалась. – Только недолго.

Перед сном оставался укол – курс я прекращать не собирался, оставалось еще дня три. Раствор я принес свежий, шприц прокипятил в новой кастрюле.

– Жжется твое лекарство, – сказала она, когда я закончил. – Я уже говорила?

– Говорила. Пока лучше не выходит.

– Ничего. – Она опустила рукав. – Зато я теперь посмотрела, откуда оно берется. Терпеть легче, когда знаешь что.

Спать легли поздно. Уголь в печи дотлевал, по потолку лежала слабая красноватая полоса, внизу, в лавке, глухо пробили часы. Анна устроилась на моем плече, здоровой рукой натянув одеяло, и я уже решил, что она засыпает.

– Я тебе не все рассказала. Тогда, в госпитале. Про то, как я попала на фронт.

– Так. И что же ты утаила от лечащего врача?

– Не смейся.

Она не пошевелилась.

– Я не сказала, зачем я на самом деле вернулась в Петербург. Я тебя искала, Вадим. В первый же день я поехала на Суворовский. Мне сказали: был такой, уехал на войну.

Она перевела дыхание.

– И тогда все сошлось воедино. Понимаешь? Одно к одному. Найти тебя – на войне. Доказать тебе, что я не избалованная графская дочка, – на войне. Научиться настоящей медицине – опять на войне. Мне даже выбирать не пришлось. Я ехала за десять тысяч верст и знала, что еду правильно.

Я лежал и молчал. Надо было что-то ответить. Она пересекла полмира, чтобы меня найти. А я все это время пытался ее забыть и думал, что так будет лучше для всех.

– Давай спать,– сказал я наконец. – Время позднее.

– Давай, – усмехнувшись, ответила она, – хотя, насколько мне известно, первая брачная ночь обыкновенно проходит несколько иначе.

– Ты еще слишком слаба для этого.

– Доктор, – она приподнялась на локте, – вынуждена сообщить, что вы сильно ошибаетесь. Более того, у меня есть основания полагать, что так выздоровление пойдет гораздо быстрее.

– Ну, тогда отлично, – сказал я.

* * *

Глава 11

…Нынче к семи, сказал Черепанов, ресторан на Китайской, спросить кабинет, заказан на имя господина Ли.

Ничего покупать у него я не стал. С собой у меня была небольшая сумка, и появилось ли в ней что-то новое, со стороны не разобрать.

Второй ресторан оказался хуже первого во всем. Тот, где я в прошлый раз сидел за столом с Чжаном и Ли, был роскошный. Этот тоже прятался в подвале, но подвал оказался низкий, с побитыми стенами, пахло горелым маслом, луком и чем-то еще из общего зала. По ступеням я спустился, пригнув голову, и китаец у входа, не спрашивая ничего, отвел меня за дощатую перегородку в дальний угол. Это, по всей видимости, и был так называемый кабинет.

Ли уже ждал за столом. Один. Лицо спокойное, глаза внимательные, оглядел меня с головы до ног. Привстал, обозначив поклон, и указал мне на стул напротив.

– Садитесь, доктор. Здесь скромно, зато тихо. Тихое место иногда дороже дорогого.

А есть в Харбине бандиты – не философы, подумал я, садясь.

На столе стоял чайник и две пиалы, больше ничего. Есть тут никто не собирался. Половой налил чай и исчез за перегородку. Ли сам придвинул мне пиалу.

– Вы, я слышал, пережили неприятность, – сказал он. – Говорят, в вас стреляли. Прямо во дворе, у собственных ворот. Это правда?

Быстро он к делу. Впрочем, Ракитин обещал, что спросят, и я, разумеется, был готов.

– Правда, – сказал я, пожав плечами.

– Расскажите. Если вам не тяжело.

Тяжело мне не было, но полагалось, чтобы было. Я отпил чай, помолчал, как молчит человек, которому напомнили что-то очень нехорошее.

– Подрядчики, – сказал я. – Точнее, те из них, кто еще на свободе. Или кто-то из родственников. Наняли человека, он меня и ждал.

– Подрядчики? – удивленно повторил Ли.

– Поставщики на моем прежнем месте службы. Возили нам спирт, бинты, перевязочный материал. Спирт разбавленный, бинты гнилые, вату – хоть выжимай. Половина по бумагам одно, а на деле другое. Я на этом попался: принимал у них, а потом стал считать, сколько чего до раненых доходит. Начал возмущаться, потому как не начни – я стану крайним, я ведь принимал и расписывался.

Я поставил пиалу.

– Сперва мне намекнули, что врачу лучше побольше уделять внимания ранениям, а не накладным. Потом пригрозили прямо. А потом выяснилось, что за ними уже давно следили, без моего участия, и все завертелось само. Кого-то взяли, кого-то нет – деталей я не знаю, меня в такое никто не посвящал.

– И виноватым остались вы.

– Именно так. По их разумению, если бы не мой длинный язык, они бы и сейчас возили свою дрянь и считали барыши. Что их взяли бы и без меня, им в голову не помещается. Так всегда: спокойнее ненавидеть одного человека, чем поверить, что виноват сам.

Ли слушал, слегка склонив голову. Не поймешь, верит или нет, сходится ли моя история с той, что ему известна. Похоже, сходилась. Во всяком случае, он покивал.

– Опасное это дело – быть честным на поставках, – сказал он без улыбки. – Дешевле встать в очередь и молчать. Но вы, доктор, человек не всегда сговорчивый. Я это заметил еще в тот раз.

– Когда как. С некоторыми людьми и в некоторых обстоятельствах договориться сложно. Не подставлять же себя! Если б они что-то предложили, а не просто намекали на то, что со мной случится… Хотя, сказать по правде, им бы это не помогло. Слишком много глупостей понаделали, считали себя неуязвимыми. А случай со мной просто совпал, стал последним.

Он подлил себе чаю.

– Вас не задело?

– Не задело. Стрелял он плохо.

– А с ним что?

– Жив. Я его латал полночи. Такая у меня работа. Вытаскивать с того света того, кто хотел меня туда отправить. Но, с другой стороны, деваться было некуда, да и авторитет себе поднял. Это и приятно, и пользу приносит. Дело того стоило.

Это Ли, кажется, понравилось. Он опять кивнул.

– Мне говорили, вы недавно женились.

Тебе-то какое дело, мрачно подумал я. Какое это имеет отношение к нашей встрече?

– Женился, – коротко ответил я, продемонстрировав, что на эту тему общаться мне бы не хотелось. Наверное, правильно. Живой человек – живые эмоции.

– Поздравляю. – Он снова обозначил поклон. – Семья – это хорошо.

Как я понял, это было не поздравление, а напоминание: у тебя теперь есть что терять. Я промолчал.

– А еще мне говорили, – продолжал Ли, разглядывая пиалу, – что у вас в госпитале уволили начальника какого-то отделения. Будто бы со скандалом. Это правда?

– Правда, – сказал я. – Старший ординатор чистого хирургического. Бывший теперь. Тихий такой господин, руки холеные, пенсне золотое. Оказалось, наркоман. Морфинист. Колол себя прямо перед обходами, чтобы держаться на ногах, а препараты для этого таскал из аптеки. Не только для себя – приторговывал понемногу. Ну и вдобавок интриган, каких поискать. Могли отдать под суд, за морфий и за кражу казенного имущества посадить недолго. Пожалели мундир, замяли, выгнали тихо. Что с ним теперь – не знаю и знать не хочу.

– Печально, – сказал Ли тоном, в котором печали не было ни на грош. – Уважаемый человек. Пенсне, белые руки. А внутри гниль.

– Внутри у всех что-нибудь есть. Идеальных людей не бывает.

– Неужели и у вас, доктор?

– У меня работа и жалование врача. Скучно, зато честно.

Он усмехнулся. Помолчал, разлил остатки чая по пиалам, аккуратно, до половины, чтобы хватило обоим, и заговорил снова, и голос стал суше.

– Так вы, стало быть, теперь женаты.

Опять. В очередной раз за разговор он подвел меня к этому. Прием я понимал: человека возвращают к тому, что ему дорого, намекая, что ссориться не надо.

– Женат, – сказал я, уже открыто с раздражением.

– Хорошо. – Ли отставил пиалу и сложил руки на столе. – Тогда о деле. Вы в прошлый раз выполнили одну нашу просьбу. Списки. Вы написали все правильно и своей рукой. Аккуратно. Это очень хорошо.

– Раз просили – написал. Кстати, о деле. За ту работу мне обещали заплатить.

– Обещали, – подтвердил он. – И я помню. Мы не из тех, кто забывает обещания. Это плохо для дела.

Он не полез в карман сразу. Сначала допил чай, и только потом достал из-за пазухи плоский пакет в серой бумаге. Положил на стол, чуть подвинув ко мне.

– Здесь пятьсот рублей. Пересчитайте, если угодно.

Пересчитывать я не стал – и без счета было ясно, что там ровно столько, сколько сказано. Пятьсот рублей. Довольно много.

Я убрал пакет во внутренний карман, не разворачивая.

– Благодарю.

– Не за что. – Ли чуть заметно склонил голову. – А теперь о том, что будет дальше. Есть у нас к вам небольшая просьба. Совсем небольшая. У вас в госпитале есть телефон?

– Есть, конечно. В конторе. Один на весь госпиталь.

– Его нужно вывести из строя.

Сказано было очень просто. Так, между прочим.

– Испортить телефон? – Я нахмурился, соображая. – Его починят к обеду. Пришлют механика со станции, найдут обрыв, срастят – и все. Госпиталь без связи не останется, разве что на полдня. Не вижу толку.

– О толке позвольте судить нам, – мягко сказал Ли. – Ваше дело – чтобы связи не было. Как надолго и зачем – это вас не касается и вам знать не нужно. Так спокойнее и вам, и нам.

Логика была знакомая. Ракитин говорил слово в слово то же самое, только другими словами. Меньше знаешь – целее. Я подумал секунду, для вида, будто взвешиваю, и кивнул.

– Хорошо. Сделаю.

– Я в вас не сомневался. – Ли поднялся. – Не провожайте меня. И уходите не сразу, погодите немного.

Он застегнул сюртук, поклонился в последний раз и ушел за перегородку. Где-то стукнула дверь.

Я допил остывший чай, потому что уходить сразу не следовало, и посидел еще немного. За перегородкой звенели чашками, тянуло жареным мясом. Мне только что заказали диверсию, за которую по военному времени вешают.

Наверху было темно и морозно, фонари горели редко. Про телефон я думал всю дорогу, и чем больше думал, тем меньше мне это нравилось.

К Ракитину я поехал не сразу, а на другой день, вечером. Сперва отработал в отделении – надо было разгрести накопившееся, тем более что после Аниной болезни я и вправду выпал из работы дней на несколько. Дела в отделении шли без меня по накатанной, но не без накладок.

…Ракитин открыл сам, впустил меня, запер за мной, кивнул на стул и предложил чаю.

– Рассказывайте. Все, по порядку, ничего не пропуская.

Я выложил на стол серый пакет с деньгами, полученный от Ли.

– Пятьсот рублей. За списки.

Ракитин посмотрел на пакет, но брать не стал.

– Щедро, – сказал он. – Это хорошо. Это значит, вас ценят и на вас рассчитывают. Но вы все-таки расскажите, о чем говорили и что попросили сделать в этот раз.

– Телефон, – сказал я, пересказав содержание беседы. – Госпитальный. Велено вывести из строя.

– Так, – мрачно усмехнулся Ракитин. – Значит, телефон. Ну что ж. Чего-то такого следовало ждать.

– Что вы имеете в виду? Обрыв срастят за полдня.

– Срастят. Не в том дело… По законам военного времени умышленная порча телеграфной или телефонной связи приравнивается к диверсии.

Он дал мне это переварить.

– А порча связи – это уже поступок. Серьезное дело. Значит, рассуждают они так: раз доктор пошел на такое, ему теперь назад дороги нет, он повязан по-настоящему. Вот чего они добиваются этой с виду мелкой пакостью с телефоном. Не связь им нужна оборвать. Вас им нужно привязать намертво.

– Утешили, – сказал я. И добавил:

– Андрей Платонович. Одну минуту. Деньги я вам отдаю. И мне хотелось бы бумагу.

– Какую?

– Расписку. Что подполковник Отдельного корпуса жандармов Ракитин принял от меня пятьсот рублей, полученные мною от господина Ли в ходе выполнения задания по противодействию японским шпионам. Число, подпись.

Ракитин посмотрел на меня, и в глазах у него мелькнуло что-то вроде уважения.

– Не доверяете? – усмехнулся он.

– Доверяю. Но война, служба, все меняется. Сегодня мы с вами все понимаем, а завтра вас переведут, а меня возьмут с этими деньгами и с моим почерком на офицерских списках. И останусь я японский шпион, получавший от врага деньги. Так что не в доверии дело. Мало ли что может случиться.

Он развел руками.

– Верно. Разумно подстраховаться. – Он достал чистый лист, обмакнул перо и написал несколько строк.

– Читайте.

Промокнул, перечел, подал мне. Все было как я просил: принял такого-то числа от врача Дмитриева пятьсот рублей, полученные им в ходе выполнения задания, подпись, должность.

– Держите. И раз уж мы завели этот разговор, – он снова взялся за перо, – напишу вам заодно и вторую бумагу.

– Какую вторую?

– А вот такую. – Он писал и говорил разом. – Что порча телефонной связи в госпитале будет произведена вами по моему заданию, в рамках противодействия диверсиям и вражескому шпионажу. На случай, если вас все-таки прихватят у провода прежде, чем я успею вмешаться. Тогда эта бумага – разница между «диверсант» и «наш человек при исполнении». Разница, как вы понимаете, существенная.