Текст книги "Петербургский врач 3 (СИ)"

Автор книги: Михаил Воронцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц)

Я взял воздуховод за фланец.

– Вводите в рот изгибом вверх, к нёбу. Продвигаете до середины языка. Потом поворачиваете на сто восемьдесят градусов, так, чтобы дистальный конец скользнул за корень языка вниз, в гортаноглотку. Фланец упирается в губы и зубы, он не даст трубке провалиться. Все. Дыхательные пути открыты. Воздух проходит свободно, язык отжат книзу и не может перекрыть просвет.

Лебедев посмотрел на трубку, потом на меня.

– А потом?

– Потом вы дышите за пациента. Через эту же трубку. Вдуваете воздух ему в легкие. Фланец обеспечивает плотное прилегание к губам, утечка минимальна. Шестнадцати процентов кислорода в выдыхаемом воздухе достаточно, чтобы поддержать жизнь.

– Рот в рот, – констатировал Беликов. – Через трубку.

– Именно.

– Хм. – Он взял трубку, повертел и положил на стол. – Скажу так: мысль здравая, исполнение грубое.

– Это прототип, – сказал я. – Для демонстрации. Если идея получит одобрение, можно заказать у настоящего мастера. Из вулканизированной резины, с отлитым фланцем. С украшениями даже, черт побери. Сделать набор из трех размеров, для взрослых и детей.

– Ну что, годится для доклада? – оглядел всех Беликов.

– Годится, – подтвердил Лебедев.

Беликов повернулся к Веденскому.

– Борис Михайлович. Статью нужно писать немедленно. Метод восстановления дыхательных путей с помощью ротоглоточного воздуховода. Описание приема, описание инструмента, показания к применению. Язык строгий, без лишних слов. Дмитриев вам сообщит клиническую часть, вы ему помогаете и оформляете как положено. И как можно быстрее, не затягивать.

И добавил:

– Ох и набросятся на нас при демонстрации…

Веденский кивнул.

– Точно, набросятся… Будет драка.

Больше в тот день ничего примечательного не случилось. Веденский сел и скрипел пером, набрасывая черновик статьи.

Вечером я ушел домой.

На следующий день, подходя к воротам лечебницы, я увидел Тимофея. Слесарь медленно брел вдоль забора по булыжному двору, опустив голову.

В ординаторской Лебедев показал его через окно.

– Ходит, – сказал он, кивнув на Тимофея. – Туда-сюда, туда-сюда. Как маятник.

– Стыдно ему, – заметил Кулагин.

– Ничего не помнит, – сказал Лебедев. – Такой сон стирает все начисто. Он проснулся утром и не понимал, почему лежит связанный в подвале. Но у нас есть кому рассказать. В подробностях.

– Да, таких у нас много, – согласился Кулагин.

Веденский тоже подошел к окну.

– Жалко мужика, – сказал он. – У него ведь золотые руки. Любую железку починит. Зимой, когда трубу в бараке разорвало, он за два часа все сделал. А я думал, что все менять придется.

– Еще бы не пил, – буркнул Лебедев.

– Не будет он не пить, – сказал Веденский. – Уже все, ничего не изменишь. И пьет, что подешевле. Он человек, в общем-то, тихий, когда трезвый. Даже начитанный по-своему. Книжки какие-то мистические любит.

Я посмотрел в окно. Тимофей снова дошел до сарая и остановился.

Человек впечатлительный. Суеверный. Верит в чертей и конец света. Вчера кричал про бесов и черт знает что еще.

Есть идея.

Лечение алкоголизма гипнотическим внушением в те времена не была шарлатанством или знахарством. Это была официальная, признанная наука. Сам Бехтерев в Петербурге применял гипноз при алкогольной зависимости. Токарский в Москве читал лекции о суггестивной терапии. Форель в Цюрихе публиковал результаты. Метод назывался «рациональная терапия», или «гипнотическое внушение», и его считали передовым краем психиатрии. Суть была проста: в состоянии измененного сознания пациент воспринимает команды врача напрямую, минуя критическое мышление. Внушение формирует стойкую ассоциацию между алкоголем и физическим страданием. У впечатлительных натур эффект… ээээ… особенно эффективен!

Тимофей, судя по всему, подходящий кандидат. Впечатлительный, эмоциональный, суеверный. Без образования, но читает. Верящий в потусторонние силы. Такие люди входят в транс легче других.

Беликова я нашел в его кабинете.

– Александр Павлович. Разрешите.

– Слушаю.

– Я хочу попробовать вылечить Тимофея от пьянства. Гипнотическим внушением.

Перо остановилось. Беликов поднял голову и посмотрел на меня поверх очков. Несколько секунд молчал.

– Интересно, – сказал он. Хотя и довольно скептически.

– Да. По методу Бехтерева. Аффективное внушение в состоянии бодрствования. Для впечатлительных пациентов это работает. Я не гипнотизер, но пробовал пару раз, и вроде получалось. Метод несложный. У Тимофея высокая внушаемость, он суеверен. Если еще и поймать момент, вроде сегодня, когда ему стыдно, можно закрепить отвращение к алкоголю.

Беликов снял очки, протер их, снова надел. Думает, стало быть. Взвешивает «за» и «против».

– А если не сработает?

– Тогда ничего не изменится. Он будет пить, как и прежде. Хуже не будет.

– Резонно. – Беликов побарабанил пальцами по столу. – Хорошо. Действуйте.

Я кивнул и вышел.

Сначала мне нужен был хлорэтил. Зайцев, покрутив головой, принес ампулу, когда я сказал, зачем она нужна. Хлорэтил применялся в больнице как местный анестетик: при распылении на кожу он мгновенно замораживал ткани. Стеклянная ампула с длинным узким горлышком, удобная для точного распыления. Я положил ее в карман.

Тимофей по-прежнему бродил по двору. Я подошел к нему. Он вздрогнул и поднял голову. Лицо серое, под глазами мешки, губы обветренные.

– Тимофей, – сказал я. – Пойдем со мной. Доктор Беликов велел тебя осмотреть.

Он не спросил, что за такой осмотр и не удивился. Кивнул и пошел за мной, покорный и подавленный.

Мы спустились в подвал, в нем хранилось всякое барахло. Я поставил посередине табурет.

Свет – керосиновая лампа. Пламя горело ровно, желтым кругом, бросая на стены длинные тени. В полуподвале стало темно и тесно. Очень антуражно, хотя для научного гипноза совсем необязательно. Но для нашего слесаря обстановка имела значение. Полутьма, тишина, единственный источник света. Все это работало на одну задачу: снять критическое восприятие, открыть дорогу к подсознанию.

– Садись, – сказал я, указав на табурет.

Тимофей сел. Руки положил на колени. Пальцы дрожали мелкой дрожью, алкогольный тремор еще не прошел.

– Что это такое? – испуганно спросил он. – Зачем?

– Тимофей, – не ответил я. Голос понизил на полтона, замедлил темп, растягивая паузы между словами. – Смотри на меня.

Он поднял глаза. Я встретил его взгляд.

Фасцинация. Неподвижный, немигающий взгляд врача, направленный прямо в зрачки пациента. Прием старый, как сама медицина. Бехтерев использовал его в каждом сеансе. Смысл не в мистике, а в физиологии: длительная фиксация взгляда на неподвижной точке утомляет глазные мышцы и вводит мозг в состояние повышенной внушаемости. Ну и плюс авторитет врача действует. Меня тут сейчас немного побаивались, после того, как выяснилось, что я не так прост.

Тимофей попытался отвести глаза. Я чуть наклонился вперед.

– Смотри на меня, – повторил я тихо. – Не отводи глаз.

Он замер. Губы приоткрылись. Зрачки расширились в полутьме.

– Помнишь, что вчера было?

Он дернулся.

– Рассказали… – хрипло выдавил он.

– Тебе рассказали. А я видел. Я был рядом. Ты вбежал в кабинет с молотком. Кричал про бесов. Бросался на людей. Тебя с горем пополам связали и унесли в подвал. Ты бился на лавке, как припадочный.

Тимофей побледнел.

– Я… я не хотел…

– Ты не хотел. Но бес, который в тебя вселился, хотел. – Я не мигал. Голос был тяжелый и медленный, как удары колокола. – Ты знаешь, что такое алкогольный бес, Тимофей?

Он кивнул.

– Это тварь, которая живет в бутылке. В каждой бутылке. Она ждет. Стоит тебе сделать глоток, и она вползает внутрь. Сначала маленькая, незаметная. Потом растет. Питается тобой. Ест твой разум. И вчера она тебя сожрала целиком.

Слесарь сидел неподвижно, как приколоченный к табурету.

Все, транс. Не глубокий, не сомнамбулический. Легкий транс повышенной внушаемости, при котором мышление подавлено, а все сказанное врачом воспринимается как абсолютная истина. Думаю, этого будет достаточно. В народных поверьях про алкогольного беса вроде ничего не говорилось, ну да неважно. В глубине души он понимал, что я говорю иносказательно, ну и пусть.

– Еще один глоток, – продолжал я, – и бес вернется. Только теперь он будет сильнее. В следующий раз тебя не свяжут. В следующий раз ты так просто не отделаешься. Будет гораздо хуже. Ты понимаешь это?

– Понимаю, – прошептал он сдавленным голосом.

– Хорошо. Сейчас я ставлю на тебя печать. Она закроет дорогу бесу. Если ты попытаешься выпить, печать не пустит. Горло перехватит, дышать не сможешь, кровь в жилах закипит. Понял?

– Понял.

– Не слышу.

– Понял! – ответил он громче и с испугом.

Я встал и положил обе ладони ему на голову. Тимофей вздрогнул, но не шевельнулся. Я медленно передвинул руки на лицо и взял его голову в ладони. Большие пальцы легли на надбровные дуги, точно на точки выхода первой ветви тройничного нерва. Нажал. Сильно.

Тимофей застонал сквозь зубы. Боль от давления на тройничный нерв резкая, пронзительная, она бьет в глаза, в виски, в затылок одновременно. Терпеть ее тяжко. Но деваться некуда.

– Не двигайся! – скомандовал я. – Открой рот!

Он открыл. Челюсть тряслась.

Я вынул из кармана ампулу хлорэтила, сломал носик, и ледяной «спрей» ударил нашего слесаря в рот. Эффект был мгновенный. Слизистая онемела, холод обжег гортань. Тимофей дернулся, закашлял.

– Запечатано! – рявкнул я прямо ему в ухо, не отпуская голову. – Печать стоит! Выпьешь каплю водки, каплю денатурата, каплю любой дряни, горло перехватит! Дышать не сможешь! Кровь закипит! Слышишь меня?

Тимофей хватал ртом воздух, глаза зажмурены, по щекам текли слезы. Горло его еще было онемевшим от хлорэтила, и он чувствовал именно то, о чем я говорил – спазм, невозможность нормально вдохнуть.

Физический якорь. Тело запомнило ощущение и связало его с моими словами. Теперь при любой попытке выпить мозг воспроизведет этот спазм рефлекторно.

Я отпустил его голову и отступил.

– Дыши. Спокойно. Дыши.

Тимофей дышал тяжело. Через минуту онемение прошло, горло отпустило. Он сглотнул раз, другой. Открыл глаза.

– Все, – сказал я ровным голосом. – Печать стоит.

– Господи… Господи, клянусь, больше не притронусь! К бутылке не притронусь! Ни капли! Ни единой капли!

– Все, закончили. Иди работать.

Он поднялся. Вытер лицо рукавом. Постоял, пошатываясь. Потом выпрямился, посмотрел на меня долгим тревожным взглядом и молча вышел из подвала.

Короче, я приобрел репутацию колдуна. Свои плюсы и свои минусы.

* * *

Глава 11

За первые несколько дней «в новом статусе» я провел четыре операции, и осмотрел больше сотни пациентов. На ночные дежурства пока не выходил – видимо, все это в будущем.

Нормально. Лечу, работаю. Занимаюсь тем, чем привык. Помогаю людям, используя тот небольшой арсенал, который есть в моем распоряжении. Назначаю лекарства, вскрываю абсцессы, перевязываю, промываю раны, накладываю шины, зондирую свищи. Оперирую. Вчера удалял камень из мочевого пузыря, третьего дня ушивал прободную язву. Обычная больничная рутина, каких десятки по всему Петербургу.

Формально все выглядит как «консультативная помощь». Во время обхода рядом со мной обязательно идет ординатор или фельдшер. На операциях присутствует врач. Ответственность как бы лежит-то на нем! Назначения в истории болезни записывает кто-то из докторов, я только подсказываю. Так, по крайней мере, считается.

Гипотетически существует опасность, что кто-нибудь настучит о появлении «лишнего человека» в белом халате. Фельдшер скажет жене, жена передаст подруге, подруга расскажет мужу, муж окажется знакомым одного из злобных проверяющих чиновников, «имя которым легион». Но вероятность, как мне кажется, невелика, да и юридически не особенно подкопаешься. У того же фельдшера, если подойти по всей строгости закона, права по сути только на перевязку, а на деле они делают гораздо больше (а многие и знают гораздо больше, чем вчерашние выпускники академии). Дополнительные деньги мне – у больницы есть небольшие финансы, которыми она может распоряжаться, так что и здесь все нормально.

Пациенты называют меня доктором, и я не спорю. Приятно, что и говорить. Лучше, чем «больничный служитель». «Я человек, и ничего человеческое мне не чуждо».

Однако работы здесь в десятки раз больше, чем было у Извекова. У него я, по меркам настоящей больницы, не делал вообще ничего. Выписывал рецепты, встречал клиентов, следил за расписанием. Здесь же с утра до вечера на ногах, руки в крови, голова забита так, что скоро забудешь, как тебя зовут. Но эмоционально стало неизмеримо легче. Обманывают те, кто говорит, будто важны только деньги. Будь ты самым циничным человеком на свете, такие вещи, как уважение коллег или благодарность больного все равно имеют значение. Сидят где-то в подкорке, и никуда ты от этого не денешься.

Однако ошибкой было бы считать, что все идет гладко.

Главная проблема для меня в больнице, как я понял, это так называемый «смотритель», он же «эконом», Николай Петрович Баранов. Толстый мужчина лет пятидесяти в темном форменном сюртуке, с повадками мелкого, но абсолютно уверенного в себе чиновника. Говорит негромко, смотрит оценивающе, иногда даже что-то записывает (многих это очень нервирует).

Устройство больничной власти вкратце таково. Беликов, старший врач, командует всем, что касается лечения: назначениями, операциями, приемом, выпиской больных и тому подобным. Но Баранов подчиняется не Беликову, а напрямую Городской управе, точнее, ее Больничной комиссии. Закупки медикаментов, дрова, еда, ремонт, наем немедицинской прислуги, дворников, прачек, кухарок, истопников, все проходит через смотрителя, через его согласование. Мой наем, кстати, тоже. По уставу старший врач и смотритель равны. Врач не может приказать смотрителю, на что тратить деньги, а смотритель не вправе указывать врачу, как лечить. На бумаге стройная система. На практике, двоевластие, где каждый тянет одеяло на себя.

Баранов регулярно пишет в управу подробные отчеты. О расходах, о состоянии здания, и даже, наверное, о поведении персонала. «Государево око», только без государя, зато с печатью Городской управы. Говоря проще, стучит. У него свой кабинет на третьем этаже, маленький, но отдельный, с запирающимся шкафом, где хранятся копии всех отчетов.

Беликова он уважает. Или, по крайней мере, побаивается в открытую ругаться с человеком, которого ценит управа. На мое появление в роли врача Баранов формально согласился. Но коллеги предупредили, что ему это не понравилось. Совсем не понравилось. Непонятный молодой человек без диплома, без связей, без рекомендаций, которого старший врач взял на работу и почти сразу повысил, хотя и неофициально – точнее, тем более, что неофициально! Такие вещи вызывают у чиновников зуд. Хочется разобраться. Хочется понять, что за этим стоит.

Беликов предупредил меня в первый же день после повышения.

– Держите с ним ухо востро, Вадим Александрович. Ничего лишнего. Про обстоятельства вашего появления здесь он знать не должен. Особенно про ваш, так скажем, административный конфликт.

Под «административным конфликтом» он деликатно имел в виду циркуляр о моей неблагонадежности.

– Понял, Александр Павлович.

– Баранов не злой человек. Но он чиновник. Для него любая неясность, это повод написать бумагу. А бумага для него нередко важнее людей.

Через три дня Баранов попросил меня зайти к нему. Хотел, значит, поговорить как бы между делом.

Кабинет его оказался маленькой комнатой с одним окном, выходящим во двор. Письменный стол, два стула, шкаф с навесным замком, на стене вездесущий портрет государя в дешевой раме. Бумаги на столе – аккуратными стопками, листочек к листочку. Любит господин Баранов свои бумаги. Хорошо к ним относится.

– Присаживайтесь, Вадим Александрович. Чаю не предлагаю, самовар остыл.

Голос доброжелательный. Прям как у опытного следователя.

– Благодарю.

Сел. Стул жесткий, с прямой спинкой. Символично.

– Как вам у нас? Привыкаете?

– Привыкаю, Николай Петрович. Работы много, но это хорошо. Точнее, плохо, потому что люди болеют.

– Да, работы у нас не занимать. Больных все везут и везут. А вы, я слышал, прямо с первых дней отличились. С этим мужиком, которому язык запал?

– Повезло, что рядом оказался.

– Повезло, конечно. Хотя, знаете, везение, оно ведь тоже не на пустом месте. Откуда-то ведь знания берутся.

Он смотрел на меня спокойно, чуть прищурившись.

– Медициной я увлекся давно, – сказал я. – Несколько лет помогал нескольким частным врачам. Многое видел, многому научился. Читал учебники, ходил на публичные лекции.

– На будущий год, как я слышал, в академию собираетесь?

– Надеюсь, Николай Петрович. Да, планирую подать документы.

– Дело хорошее. Образование, оно знаете ли, всему голова. Без диплома далеко не уедешь.

– Согласен.

– А семья у вас есть? Жена, родители?

– Один. Родители умерли. Жениться пока не получилось.

– Один, – повторил он. – Ну что ж. Дело молодое. Обживетесь у нас, глядишь, и невесту найдете. У нас тут, правда, невесты все больше сиделки да прачки, разговор о политике и философии не поддержат, но ведь и среди них хорошие люди попадаются.

Он улыбнулся.

– Ну, Бог в помощь, Вадим Александрович. Работайте. Если что-то понадобится по хозяйственной части, обращайтесь. Даже к Беликову можете не ходить, сразу ко мне. Беликов – это одно, я другое. Голову ему можете не забивать, не отвлекать от лечения. Мы с вами мигом все неприятности исправим. Даже так – я сам исправлю, а вы просто расскажите об их существовании.

– Благодарю, Николай Петрович.

Я встал и пожал протянутую руку.

Ничего он от меня не узнал. Ни фамилии Извекова, ни обстоятельств моего увольнения, ни причин, по которым человек с моими знаниями подался в санитары.

Ясно одно: Баранов не совсем враг, но и не союзник. Чиновник. Мои новаторские порывы он, скорее всего, будет сдерживать. Хотя бы по привычке. «Во всем порядок быть должон». Придется хитрить, обходить, договариваться. Ничего нового. Давно понял, что не в сказку попал. А под конец Баранов вообще решил склонить меня к стукачеству. Говорит, никому не сообщай, сразу мне. Хахаха.

Но все это отступало на второй план перед главным событием, которое стремительно приближалось. Выступление на заседании Хирургического общества Пирогова.

Веденский написал доклад, и, в общем-то, нормально. Достаточно коротко и понятно.

Я прочитал текст дважды и подправил несколько формулировок. Убрал несколько длинных предложений, которые могли запутать, заменил на короткие.

Нормально. Готово. Можно нести на кафедру.

Но Беликов все равно нервничал. Нервничал незаметно – виду не показывал, держал себя в руках, но я уже научился его понимать.

– Написали хорошо, – сказал он. – Но вы понимаете, что будет.

– Понимаю, Александр Павлович. Набросятся. – ответил Веденский.

– Именно. Набросятся. И не потому, что метод плох. Потому что вам двадцать девять лет и вы ординатор заштатной лечебницы. Будь этот доклад подписан Разумовским или Федоровым, его бы приняли с почтением. А от вас потребуют доказательств втрое больше, чем от профессора.

Веденский развел руками.

– Готовьтесь к вопросам, – продолжил Беликов. – Спросят, на скольких пациентах метод апробирован. Спросят, есть ли контрольные наблюдения. Спросят, чем ваш прием отличается от обычного запрокидывания головы, которое любой фельдшер делает в поле. Вам нужно будет объяснить разницу убедительно, с анатомическими деталями, и не потерять самообладания, когда кто-нибудь из стариков начнет иронизировать (а он начнет).

– Александр Павлович, вы сами будете присутствовать? – спросил я.

– Буду, разумеется. Но выступать и влезать в разговор не стану. Доклад за подписью Веденского, и отвечать на вопросы должен он. Мое вмешательство только навредит. Решат, что молодой человек не способен защитить собственную работу. Да и для старой профессуры я тоже небольшой авторитет, сказать прямо.

А на следующий день Беликов сообщил новость. Ошарашил, иначе не скажешь.

– Господа! Медицинский департамент Министерства внутренних дел расформирован. Об этом даже в газете с утра написали.

– Как расформирован? – спросил Лебедев. – Все, разогнали?

– Полностью. Но вместо него сделаны две новые структуры.

Беликов сел за стол, развернул газету и прочитал вслух. Управление главного врачебного инспектора МВД, сокращенно УГВИ, становилось высшим центральным органом медицинского управления в империи. На него возлагались борьба с эпидемиями, контроль санитарного состояния, надзор за частной практикой, аптечным делом и производством лекарств. Во главе управления был поставлен профессор Василий Константинович фон Анреп.

Вторая структура, Отдел народного здравия и общественного призрения, вошла в состав Главного управления по делам местного хозяйства. Туда передали земскую и городскую медицину, благотворительные заведения, больницы для бедных и богадельни. Все, что финансировалось и управлялось на местах.

– Фон Анреп, – сказал Лебедев. – Слышал о нем. Строгий, говорят.

– Строгий, это мягко сказано, – ответил Беликов. – Человек он противоречивый. Революционный хаос, бомбистов и митинги ненавидит. Для него порядок превыше всего. Но он так же сильно ненавидит косность, взятки, грязь в больницах и бюрократическое болото. Это одновременно и консерватор, и реформатор.

– Парадокс, – заметил Веденский.

– Не парадокс, а характер, – возразил Беликов. – Человек, который верит и в дисциплину, и в науку. Таких немного, но они существуют.

– Что это значит для нас? – спросил Кулагин.

– Пока ничего конкретного. Но направление понятно. Если Анреп возьмется всерьез, будут проверки, новые требования к гигиене, к квалификации персонала. Может быть, увеличат финансирование. А может, наоборот, закрутят гайки.

– Для нас гораздо важнее тот, кого поставили на городскую медицину, – продолжил Беликов. – А там теперь Георгий Георгиевич фон Витте.

– Родственник? – спросил Лебедев.

– Да. Дальний родственник бывшего председателя Комитета министров Сергея Витте.

– О как, – сказал Лебедев. – Вроде в отставку-то его отправили, а все равно «вопросы решает», родственников своих на посты движет.

– Кто его знает, как там что, – пожал плечами Беликов. – Но вроде Георгий сам весьма прыток, со связями и амбициями. Ему всего тридцать семь лет, молод для такой должности, однако пролез. Беда в том, что он – не врач. Он юрист. В России-матушке-то у нас сейчас старомодный подход: бедных и убогих надо просто жалеть и подавать им милостыню Христа ради. А Витте, говорят, эту систему ненавидит. Он ездил на международные конгрессы в Европу и открыто заявлял, что старую церковно-купеческую благотворительность надо выжечь каленым железом. Он хочет так: «социальная политика вместо раздачи милостыни». Он за то, чтобы вводить в России страховки для рабочих, создавать кассы взаимопомощи и заменять неграмотных больничных сиделок профессиональными, научно подготовленными сестрами милосердия. Так-то в этом многое правильно, но что получится… Очень может оказаться, что старое разрушится, а новое не создадут, и это будет очень большая беда. Посмотрим, что делать. И посмотрим, как он сработается с фон Анрепом. Тот фигура все-таки помощнее будет.

Все разошлись, я остался за столом один. Допивал чай, пока есть свободная минута, и думал.

Фон Анреп. Имя, которое стоило запомнить. Не только потому, что от него теперь зависело будущее медицинского управления в империи. Биография его была весьма интересна.

В 1879 году, задолго до чиновничьего взлета, молодой Анреп стажировался в Германии. Там он провел серию опытов, которые должны были войти в мировую историю медицины, но вошли лишь отчасти. Он первым в мире обнаружил местноанестезирующее действие кокаина. Вводил слабый раствор себе под кожу руки, колол ее булавками и методично фиксировал полную потерю чувствительности. Опубликовал результаты, прямо рекомендовал кокаин для хирургической практики. Мировая слава, однако, досталась австрийцу Карлу Коллеру, который пятью годами позже применил кокаин при операции на глазу. Научный приоритет Анрепа знали все в профессиональном кругу. Но знать и признавать, это, как известно, разные вещи.

Вот, если что, информация к размышлению о том, как все делается в медицинском мире.

До назначения на нынешний пост фон Анреп руководил Женским медицинским институтом. В консервативной империи, где сама идея высшего медицинского образования для женщин вызывала бешеное сопротивление, Анреп выбил государственное финансирование, построил клиники и добился того, чтобы женщины-врачи получили равные профессиональные права с мужчинами.

Человек, способный на такое, мог изменить многое. Или не изменить ничего. В России (да и не только в ней) реформаторы нередко заканчивали тем, что вязли в той самой трясине, которую пытались осушить.

Мелькнула мысль: а не мое ли дело против Извекова повлияло на эти перемены? Уголовное дело на частного врача, чей дядя был вице-директором Департамента, вынужденная отставка чиновника. Возможно, это стало последней каплей, убедившей кого-то наверху, что старая система прогнила насквозь. А возможно, реформу готовили давно, а совпадение по времени было чистой случайностью. Черт его знает.

Одно было понятно: смена руководства медицинского ведомства могла отодвинуть снятие моей «неблагонадежности» на неопределенный срок. В период реструктуризации никто не станет разбираться с мелким циркуляром, запрещающим какому-то мещанину Дмитриеву поступать в учебные заведения. Не до того. Новые кабинеты, новые начальники. Пока пыль уляжется, пройдут месяцы.

Ну, к лучшему перемены или нет, время покажет. Есть вещи, на которые повлиять невозможно.

Надо вернуться к насущным делам.

Так вот, в больнице есть аптека! Так полагалось по уставу. Каждая городская лечебница, даже самая захудалая, обязана содержать собственное аптечное отделение для приготовления лекарств. Не на продажу, только для внутреннего употребления. Порошки, микстуры, мази, пилюли, настойки, растворы для промывания ран. Все, что назначали врачи, готовилось здесь же, на месте.

Аптека занимала три комнаты на первом этаже главного корпуса. Первая, самая большая, служила рецептурной. Длинный дубовый прилавок, отполированный до блеска тысячами локтей. За прилавком, вдоль стен, стояли шкафы с выдвижными ящиками и стеклянными штангласами (аптечными склянками), на каждом из которых была наклеена латинская этикетка с названием вещества. Aq. destill., Tinct. Valerianae, Ol. Ricini, Pulv. Ipecacuanhae. Несколько десятков банок, выстроенных аккуратно и по алфавиту. На прилавке, аптекарские весы с набором разновесов в коробочке, фарфоровые ступки, мерные цилиндры.

Вторая комната была кокторией, аптечной кухней. Там стояла чугунная печь с водяной баней, медные перегонные аппараты, реторты и колбы.

Третья комната, самая маленькая, запиралась на два замка. «Материальная», она же кладовая. Там хранились запасы в больших штангласах, бочонки со спиртом, мешки с порошками, ящики с ватой и бинтами. И отдельно, в железном шкафу, привинченном к стене, за дверцей с навесным замком, стоял «Шкаф А». Venena. Яды. Морфий, стрихнин, мышьяк, кокаин, препараты ртути. Ключ от этого шкафа носил при себе только один человек.

Иван Павлович Зайцев, провизор. Сухощавый, высокий мужчина сорока с лишним лет. Аккуратно подстриженная бородка, внимательные темные глаза, чистый, тщательно выглаженный халат поверх темного жилета.

Формально Беликов был главным лицом в лечении, но аптека жила по собственному закону, Аптекарскому уставу, и старший врач не имел власти его отменить или обойти. Провизор был не безвольным исполнителем вроде фельдшера или санитара. В больничной иерархии он занимал положение удельного князя, и отношения между ним и старшим врачом строились на взаимном уважении и жестком регламенте, а не на армейском подчинении.

Беликов определял, какими препаратами лечить, и утверждал общую рецептуру для всей больницы. Но провизор был абсолютно независим в том, как именно эти препараты готовить. Ни один врач не имел права зайти в кокторию и указывать, как фильтровать настойку или возгонять эфир. Зайцев нес за технологию личную ответственность. На своей территории он был полновластным хозяином.

Провизор нес уголовную ответственность за последствия, если неправильно приготовленное или ошибочно отпущенное лекарство наносило вред или убивало пациента. Это давало ему юридическое, закрепленное в законе право проверять и даже блокировать решения врачей.

Работало это так. Если врач, хоть бы и сам Беликов, в усталости или запарке выписывал рецепт с превышением высшей разовой дозы сильнодействующего вещества, провизор был обязан отказать в выдаче. По закону он возвращал рецепт врачу на перепроверку. Как бы врач ни возмущался, порошок не покидал аптеки, пока доктор не ставил специальный знак, восклицательный знак или пометку «summa dosi» прописью, и не расписывался отдельно, принимая ответственность за последствия на себя.

Беликов не мог прийти в аптеку и просто взять то, что ему нужно. Ключи от «Шкафа А» носил только Зайцев. Если ночью в хирургию срочно требовался наркоз, нужно было будить дежурного аптекарского помощника, отдавать ему правильно оформленный рецепт, и только фармацевт имел право отмерить препарат. Никаких исключений. Даже для экстренных случаев.

При всей своей автономии Зайцев страдал от того же, от чего страдали все в этой больнице. Денег не хватало. Чтобы закупить хинную кору, карболку, спирт, стеклянные штангласы на замену разбитым, провизор составлял смету. Смету должен был одобрить Баранов, который, как и положено смотрителю, пытался урезать каждую строчку. Зайцев оказывался между двух огней: старший врач требовал качественных лекарств для сотен больных, а смотритель выделял копейки. Знакомая картина. Эдакий нелюбовный треугольник: врач, фармацевт, чиновник.

Аптека была мне нужна. Лаборатория на Суворовском, конечно, оставалась. Но если удастся наладить отношения с Зайцевым, возможности расширятся в разы. Можно приготовить много интересного.

Я зашел к нему на следующий день после повышения. Представился. Зайцев стоял за прилавком. Поднял глаза, оглядел меня с ног до головы.

– Дмитриев, – сказал я. – Вадим Александрович.

– Очень приятно. Зайцев Иван Павлович, – ответил аптекарь. – Слышал о вас. Вам что-то нужно, Вадим Александрович?

– Просто познакомиться. Мне предстоит часто обращаться к вам по рецептурным вопросам.

Зайцев кивнул.

На этом разговор по сути и закончился. Я вышел из аптеки. Что за человек, пока толком непонятно. Ну да будет видно. Рано или поздно жизнь сведет нас теснее, и тогда станет ясно, что к чему.