Текст книги "Петербургский врач 3 (СИ)"

Автор книги: Михаил Воронцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 17 страниц)

Рядом с ним стоял одетый в черный сюртук похожий на гробовщика лысый человек со скорбным выражением лица. Видимо, судья.

Он держал в руках тяжелые золотые часы на цепочке. Затем шагнул вперед.

– Господа. – Голос под куполом цирка загулял зловещим эхом. – Правила просты. Бой продолжается до тех пор, пока один из участников не сможет подняться на ноги или не попросит прекратить. Удары руками и ногами разрешены в любую часть тела, за исключением области паха. Захваты и борьба на земле запрещены. Удары локтями и коленями – тоже. Вопросы есть?

Вопросов не было.

Жак сделал шаг вперед. Повернул голову вправо, влево. Хруст позвонков в тишине пустого зала прозвучал сухо и отчетливо. Из темноты конюшен донеслось короткое тревожное ржание, и тут же оборвалось.

Опилки были мягкие, пружинящие под тонкой подошвой. Проклятье, а не будут ли они скользить. Тогда мне точно конец.

Жак снисходительно посмотрел на меня. Как там, в одном фильме? «Не волнуйся, мы тебя не больно зарежем. Чик – и ты уже на небесах». Взгляд Жака говорил примерно это.

Судья поднял руку.

* * *

Глава 20

Судья отступил к барьеру и махнул рукой.

Жак сразу двинулся на меня. Не торопясь, но уверенно. Дело-то привычное. Широченные плечи, руки чуть согнуты в локтях, левая нога впереди. Классическая стойка саватье. Вес тела большей частью на передней ноге, чтоб бить правой. Под электрическими лампами его тень расползлась по песку арены.

Мне ни в коем случае не надо лезть вперед. Прямого столкновения я не выдержу.

Значит, не будет прямого столкновения.

Я начал двигаться влево от француза. По дуге, вбок, все время смещаясь в сторону от его правой ноги. Жак остановился. Моргнул. Он привык, что противники стоят перед ним, как мишени. А я уходил. Непрерывно уходил в ту сторону, куда ему было неудобно бить. Правая нога оказывалась сзади, и чтобы пробить ею по мне, ему нужно было поворачиваться, а на это уходило время.

Он попробовал. Быстро развернув корпус, хлестнул правой ногой по дуге. Ботинок прошел в десяти сантиметрах от моего живота. Воздух свистнул. Если бы попал, было бы плохо. Но не он попал.

Жак, удивившись и поразмыслив, перенес вес уже на правую ногу и пошел на меня, чтобы ударить передней ногой. Хорошо. Умный. Но я закружил в другую сторону. Теперь вправо, с таким же приставным шагом, не давая ему зафиксировать дистанцию.

Он снова ударил. На этот раз левой, снизу, целясь в бедро. Я отпрыгнул назад, нога пролетела мимо и Жак по инерции провалился вперед. Еще один удар, уже прямой, носком в живот. Опять мимо. Я отскочил вбок, и Жак впустую рассек воздух ботинком.

Француз опустил руки и выпрямился. На его лице появилось что-то похожее на уважение. Или, по крайней мере, на удивление.

– Bravo! – сказал он, и голос его прокатился по пустым рядам цирка. – Monsieur connaît l’art noble du combat.

«Месье разбирается в благородном искусстве драки». Что ж, приятно слышать.

Я ответил легким поклоном, не сводя с него глаз.

Со стороны, где стоял Скроботов с журналистами, громыхнула вспышка магния. Белый свет на мгновение залил арену, как молния, и тут же погас, оставив после себя клуб едкого дыма. Фотограф сразу завозился с аппаратом, готовя его для нового снимка.

Вот и хорошо. Пусть фотографируют, пока я цел. Потом может быть поздно.

Жак снова пошел вперед. Теперь быстрее, примериваясь, покачивая корпусом. Он понял, что я не буду стоять на месте, и решил поторопиться. Однако я этого и ждал. На очередном шаге Жак опустил руки, готовясь к атаке, и я поймал этот момент. Подскок, который я отрабатывал тысячи раз. Толчок задней ногой, короткий прыжок вперед, и сразу серия: левый боковой в челюсть, правый боковой в висок, снова левый.

Все три удара прошли чисто.

Защититься господин француз не успел. Его голова дернулась. Раз, другой, третий. Я чувствовал, как костяшки врезаются в челюсть и в висок. Удары были хорошие. Точные, с вложением веса тела. Любой нормальный человек после такой серии лежал бы на песке.

Жак не лежал.

Он мотнул головой, отшагнул вперед, и его огромные руки сомкнулись на моих плечах. Клинч. Он прижал меня к себе и стиснул так, что хрустнуло в позвоночнике. Лицо его оказалось прямо перед моим. Глаза были мутноватые, но осмысленные.

– Séparez! – крикнул судья и втиснулся между нами, разводя руки. Жак разжал хватку, и я отступил.

Крепкий, зараза. Три чистых удара, а он на ногах. Бил я в полную силу. Значит, у него либо чугунный череп, либо железная шея, либо и то и другое вместе. Хорошо. Учтем.

Жак потрогал челюсть и улыбнулся. Широко и, кажется, искренне.

– Magnifique, – сказал он, покачав головой, будто дегустировал вино. – Le petit docteur a des mains très rapides.

«У маленького доктора очень быстрые руки». Спасибо, Жак. Оценил мои способности, в отличии от профессуры Хирургического общества.

Жак мотнул головой пару раз, разгоняя остатки тумана после моих ударов, шумно выдохнул через нос и двинулся на меня снова. Теперь по-другому. Хоть он и отвешивал мне комплименты, но явно разозлился. Он сокращал дистанцию широкими шагами, отрезая мне углы, не давая уйти по дуге. Я пятился, смещался вбок, но бегать бесконечно не получится, а Жак двигался на удивление быстро для своих габаритов.

Через пару секунд я пропустил удар.

Высокий удар правой ногой, попавший мне в левое плечо. Жак туда и метил. Не в голову, ее легче убрать, а именно в плечо, решив, что так будет надежней, и оказался прав.

Ощущение было такое, будто в меня врезалось бревно. Руку обожгло от плеча до кончиков пальцев, и на секунду я решил, что она сломана. Нет. Шевелится. Но онемела изрядно.

Жак это почувствовал. Глаза его блеснули, и он пошел на меня уже откровенно, без осторожности. Следующий удар ногой, низкий, в бедро. Я едва успел убрать ногу. Сразу за ним серия руками: размашистый правый, потом левый хук, потом снова правый, уже откуда-то сверху. Удары были широкие, нетехничные по боксерским меркам, но каждый из них нес в себе сто двадцать килограммов живого веса. Я уклонялся, нырял под его руками, отшагивая назад, и чувствовал, как воздух свистит у виска.

Жак отступил на шаг, перевел дыхание. Я тоже. Левая рука работала процентов на семьдесят. Плечо ныло. Еще один такой удар, и можно будет драться одной рукой. Это Жак тоже понимал.

Он снова двинулся вперед. Уверенно, спокойно. Руки внизу, у пояса. Он больше не боялся моих ударов. Он знал, что выдержит, и знал, что в ближнем бою задавит меня весом. А ударов ногами он от меня не видел за весь бой ни одного, поэтому решил, что я их не умею. Разумное предположение. Боксеры ногами не бьют.

Только я не совсем боксер. И если жизнь заставит…

Снова вспышка магния. Белый свет, дым, на мгновение лицо Жака стало совсем белым, как гипсовая маска.

Он шел на меня. Руки внизу. Подбородок открыт.

Я прыгнул.

Вверх и вперед, с толчка задней ноги, вкладывая в удар вес всего тела. Правая нога распрямилась, как пружина, и подошва гимнастической туфли врезалась ему точно в подбородок.

Удар прошел снизу вверх. Голова Жака запрокинулась, ноги оторвались от песка, и на какую-то долю секунды я увидел, как его глаза закатились, обнажив белки. Потом он рухнул на спину всем своим весом. Песок взметнулся облаком.

Жак лежал неподвижно. Руки раскинуты, ноги согнуты в коленях.

Судья бросился к нему, начал считать. В тишине цирка его голос звучал гулко, как в пустой церкви. Раз. Два. Три.

Я стоял на месте, опустив руки.

Семь. Восемь.

Жак пытался встать, но у него это не получалось. Кое-как перевернулся на бок, но для продолжения боя этого явно недостаточно.

Девять. Десять.

Судья махнул рукой.

– Браво! Браво! – Скроботов вскочил и захлопал в ладоши. Его журналисты загалдели, фотограф снова зажег вспышку. Им было решительно наплевать на лежащего без сознания Жака. У них появился материал. Материал гораздо лучше того, на который они рассчитывали. Они ехали сюда снимать банальный сюжет, как француз избивает дерзкого врача, а получили сенсацию.

– Завтра в номер! – кричал Скроботов, размахивая руками. – В номер, Пашенька, все в номер!

Кто такой Пашенька, я не знал. Да и какая разница.

Я подошел к Скроботову. Должно быть, выражение моего лица ему не понравилось, потому что он сделал шаг назад и поднял руку ладонью вперед.

– Разумеется, без имени! – торопливо добавил он. – Никаких имен! Просто сенсация! Обычная сенсация! Молодой врач из захудалой больницы принял вызов на дуэль от профессионального бойца и указал ему его место! Да здравствует интеллигенция и ее крепкие кулаки! На фотографиях вас никто не узнает, ручаюсь! Там будут только силуэты!

Он помолчал секунду и добавил уже тише, другим тоном:

– Горжусь знакомством с вами, сударь. Искренне горжусь.

В устах Скроботова это звучало примерно так же убедительно, как клятва верности в исполнении карточного шулера. Ну да ладно.

Я подошел к Жаку. Бросив свои попытки подняться, он лежал на песке. Глаза его были закрыты, дыхание ровное. Челюсть вроде не сломана, даже зубы, как ни странно, на месте. Классическая картина: удар в подбородок, резкое запрокидывание головы, ротационное ускорение мозга внутри черепной коробки, кратковременная потеря сознания. Но упал не затылком. Опасно, но не смертельно, если нет внутричерепного кровоизлияния.

Я присел рядом, приподнял ему веко. Зрачок сузился от света. Хорошо. Второй тоже. Одинаковые, без анизокории. Пульс на шее ровный, сильный. Дыхание свободное, язык не западает. Жить будет.

Жак заморгал, застонал и сел. Обвел арену мутным взглядом, остановился на мне и широко, по-детски улыбнулся.

– Vous m’avez trompé honnêtement, – сказал он и потряс головой. – C’est magnifique.

«Вы меня честно обманули. Великолепно».

Он протянул мне руку, и я пожал ее. Ладонь у него была размером с хорошую сковороду.

– Tout le combat vous avez frappé avec les mains, – продолжал он, все еще сидя на песке и улыбаясь, как ребенок, получивший неожиданный подарок. – Et moi, j’ai baissé ma garde en bas. Et là, le pied! Personne ne m’a encore attrapé comme ça.

«Весь бой бил руками, я опустил защиту вниз, а тут нога. Никто меня еще так не ловил».

Я помог ему подняться. Стоял он нетвердо, покачивался, но на ногах держался. Двое работников цирка подхватили его под руки и повели за кулисы. Жак обернулся, помахал мне свободной рукой и крикнул что-то одобрительное.

Над ареной все еще висело облако магниевого дыма. Фотограф лихорадочно менял пластины, Скроботов кому-то что-то диктовал. Журналисты возбужденно переговаривались. Праздник у людей.

Веденский сидел неподвижно. Наверное, осмысливает увиденное, но получается так себе.

И тут у меня появилась мысль.

Скроботов – грязный, продажный, беспринципный газетчик. Человек, который несколько часов назад подставил Веденского и отправил против меня профессионального бойца. Ублюдок, если называть вещи своими именами.

Но с тиражом в сотни тысяч экземпляров.

Мысль была неприятная, но от нее не получалось отмахнуться. Комиссия Хирургического общества, которая должна оценить наш метод, состояла из пяти уважаемых врачей, для которых мы никто. Редактор «Русского врача» отложил публикацию на месяц или больше. Профессура встала в глухую оборону. Бюрократическая машина работала против нас с тупой, непробиваемой надежностью.

А у Скроботова был «Петербургский листок». Газета, которую читала вся столица. Газета, которая могла за один день сделать из неизвестного метода тему для разговоров в каждой парикмахерской и каждом трактире. Да, она желтая и отвратительная, но у нее есть одно важнейшее свойство: ее читали.

Грязно? Да. Но если это поможет быстрее внедрить метод, который будет спасать людей, задыхающихся на операционных столах, в полевых госпиталях, на кораблях… Это будет меньшим злом, чем проигрыш адептам архаики.

Но пока пусть это оружие лежит под шкафом. Если деваться будет некуда, его всегда можно достать. Ведь бои с медицинской бюрократией предстоят нешуточные.

Я подошел к Скроботову. Тот сиял, как именинник.

– Скажите, – начал я, – а что если я время от времени буду подбрасывать вам материал для статей? Медицинские истории. Интересные случаи. Новые фантастические методы лечения. То, что читателям понравится.

Скроботов посмотрел на меня пару секунд, потом расплылся в улыбке.

– Будем счастливы! – воскликнул он, схватив мою руку обеими ладонями. – Голубчик, да вы осчастливите нас! Вы даже не представляете, как наша публика любит все медицинское! Операции, чудесные исцеления, новые методы! Вы по сути будете нашим… нашим специальным корреспондентом от медицины!

Он сжал мою руку и начал трясти. Я высвободил ладонь и молча кивнул.

Веденский подошел к нам. Лицо у него было такое, будто он только что увидел, как покойник встал из гроба и попросил чаю. Рот приоткрыт, глаза круглые.

– Пойдемте, Борис Михайлович, – сказал я. – Мне нужно переодеться.

В раздевалке я стянул через голову мокрую рубаху. Левое плечо распухло, и на нем наливался багровый кровоподтек. Веденский сидел на стуле и молчал, пока я переодевался.

– Вадим Александрович, – сказал он наконец. – Я ведь вас на смерть послал. Я это понимаю.

– Вы меня никуда не посылали. Я сам вызвался.

– Я подписал эту проклятую бумагу. Как последний дурак. Он меня поймал, как…

– Борис Михайлович. Все кончилось. Француз жив, я жив, метод цел, Скроботов не факт что захочет дальше ссориться. Забудьте.

Он покачал головой, но спорить не стал. Мы вышли на улицу. Ночной воздух обжег разгоряченное лицо. Извозчик дремал на козлах, лошадь переступала с ноги на ногу.

– На Тверскую, – сказал Веденский извозчику, когда мы сели. Потом повернулся ко мне. – Откуда вы умеете так драться?

– Занимался в молодости.

– Это был не просто удар. Я видел. Вы его обманули. Весь бой руками, руками, а потом ногой. Он не ожидал.

– Именно на это и был расчет.

Веденский замолчал. Пролетка катилась по пустым улицам. Фонари горели через один или реже. Где-то далеко прогудел гудок парохода.

– Вы страшный человек, Вадим Александрович, – тихо сказал Веденский. – Я это говорю с восхищением.

Дома я стянул одежду и рухнул на кровать. Плечо побаливало. Заснул, кажется, прежде чем голова коснулась подушки.

Утром я пришел в лечебницу как обычно. Никто ни о чем не знал. Обход прошел штатно. На хирургической койке лежал ломовой извозчик с рваной раной предплечья, полученной вчера вечером. Рана была грязная, с размозженными краями, но, к счастью, без повреждения сухожилий. Я промыл ее и зашил кетгутом, наложив восемь швов. Лебедев, как и было положено ввиду моего непонятного статуса, стоял рядом.

Дверь хлопнула, и в ординаторскую вошел Кулагин. В руке у него была газета.

– Господа! – он шлепнул «Петербургский листок» на стол. – Гляньте, что пишут!

Я взял газету.

ПЕТЕРБУРГСКИЙ ЛИСТОК

Ежедневная общественно-литературная газета.

СЕНСАЦИЯ В ПУСТОМ ЦИРКЕ!

РУССКАЯ ПИЛЮЛЯ ДЛЯ ФРАНЦУЗСКОГО ЗАДИРЫ!

ТРИУМФ НАШЕЙ МЕДИЦИНЫ НАД ЗАГРАНИЧНЫМ КУЛАЧНЫМ ПРАВОМ!

Минувшей ночью, скрытая от посторонних глаз под темными сводами цирка Чинизелли, разыгралась драма, достойная пера Александра Дюма! Нашему корреспонденту довелось стать единственным свидетелем беспрецедентного поединка чести, доказавшего, что в жилах столичных эскулапов текут не чернила, а горячая кровь.

Некий молодой петербургский лекарь, чье имя мы умолчим из деликатности к его высокому призванию, принял наглый вызов французского громилы – знаменитого мсье Жака. Сей галльский Голиаф, чьи пудовые кулаки и тяжелые ботинки-«савоты» наводят ужас на завсегдатаев столичных портерных, решил проучить служителя науки.

Казалось бы, исход предрешен! Что может противопоставить скромный, тщедушный труженик ланцета, привыкший щупать пульс у кисейных барышень, горе литых заморских мускулов?

Но не перевелись еще богатыри в больничных палатах! К вящему изумлению присутствующих, наш русский доктор не только вышел на арену, но и побил хваленого заграничного мастера по его же собственным, парижским правилам «саватэ»! Выдержав град ударов, наш герой взмыл в воздух и одним сокрушительным ударом ноги отправил надменного парижанина в царство Морфея, усыпив его вернее, нежели любой заграничный хлороформ. Галльский монстр рухнул в опилки и более не поднялся!

Глядя на поверженного гиганта, нам остается лишь ехидно спросить господ из Атлетических обществ: чего же стоят ваши дорогие залы, заграничные тренеры и пудовые гири? Грош цена вашему хваленому французскому и английскому боксу, если одного из лучших его адептов играючи, в два счета, уложил на лопатки простой худосочный больничный доктор! Право слово, господам великосветским атлетам впору брать уроки самообороны в анатомическом театре!

ОТ РЕДАКЦИИ: Ниже мы помещаем магниевый снимок этой исторической баталии. К глубокому сожалению, из-за густой цирковой пыли, темноты, нервозности нашего фотографа и невероятной скорости движений, лицо доктора-победителя скрыто в спасительной тени и совершенно не поддается узнаванию. Однако мы твердо знаем: русская наука умеет постоять за себя не только пером, но и левым хуком!

– Бывает же такое, – произнес я. – Удивительно.

Беликов, вошедший следом, снял очки, протер их и надел снова. Взял газету. Прочел, хмыкнул и покрутил головой.

– С ума сойти, – сказал он, аккуратно складывая газету пополам. – Врачи дерутся с ресторанными вышибалами. Куда мир катится. Наверное, прав был Тимофей, когда кричал о близком конце света. Ой, налетит Земля на небесную ось, чует мое сердце.

Веденский молча, не поворачиваясь, смотрел в окно.

– Совершенно верно, – согласился я. – Дерутся, вместо того чтобы заниматься своими обязанностями.

* * *

* * *

Глава 21

Три дня прошли без происшествий. Лечебница жила своей обычной жизнью, и я вместе с ней.

В понедельник привезли извозчика с переломом голени. Кость торчала из раны, извозчик орал так, что в хирургической палате задребезжали стекла. Лебедев вправил перелом, наложил гипс, я ассистировал.

Во вторник у нас умер старик из дворового флигеля. Тихо, ночью, никого не потревожив. Сиделка обнаружила его утром, уже холодного. Водянка (и не только она). Давно ожидаемый исход. Тело отнесли в морг, койку продезинфицировали карболкой, и через час на нее положили нового больного. Так устроена больничная арифметика: один ушел, другой пришел.

В среду Мохов поймал Гаврилу спящим в подвале на куче тряпья. Гаврила клялся, что прилег на минуту и сам не заметил, как уснул. Мохов молча отвесил ему подзатыльник. На этом воспитательная беседа закончилась. Гаврила до конца дня работал с удвоенным рвением.

Рыжик освоился в больнице окончательно. Пес спал в новой будке, которую ему сколотил слесарь, бродил по двору, виляя хвостом каждому встречному. Повар Степан Лукич стал оставлять ему миску с кашей и обрезками мяса. В общем, после подвига в Хирургическом обществе жизнь Рыжика наладилась. Он ел, спал, бегал по больничному двору, а что еще нужно для счастья.

В четверг у одного из пациентов хирургической палаты поднялась температура до тридцати девяти. Рабочий, тридцати лет, поступил накануне с резаной раной предплечья. Рану зашили, наложили повязку. Все по протоколу. Я снял повязку и увидел красные полосы, расходящиеся от краев раны вверх по руке. Лимфангит. Враг прорвал местную оборону и пошел по лимфатическим путям. Начинающийся сепсис.

Медлить было нельзя. Пришлось немедленно разрезать швы, широко раскрывая рану.

Я щедро залил перекись водорода в разрез. Гнойная сукровица тут же вскипела грязной белой пеной, механически выталкивая из глубины тканей скопления бактерий. Вычистив пену, я наложил марлевую повязку, чтобы рана дышала и гной свободно оттекал, а не запирался под коркой.

– А теперь ставим шину, – сказал я.

Лебедев удивленно поднял брови.

– Шину? У него же нет перелома, Дмитриев. Только резаная рана.

– Шина нужна, чтобы он не смел шевелить рукой.

Лебедев нахмурился, обдумывая мои слова.

– Лимфа? – наконец догадался он.

– Именно, – кивнул я. – Любое сокращение мышц сейчас работает как помпа, закачивая яд по лимфососудам прямо к подмышечным узлам и дальше в кровь. Но мы парализуем этот насос и подвесим руку повыше на косынку, пусть гравитация тоже поработает на нас, сгоняя отек.

Лебедев еще похмурился, затем все-таки одобрительно кивнул:

– Глаз у тебя хороший, Вадим Александрович. Могли полос не заметить, и к вечеру зараза была бы уже в крови. И логика у тебя железная…

В обед этого же дня Кулагин пришел в ординаторскую с газетой под мышкой и таким лицом, будто нес донесение с фронта.

– Александр Павлович, – сказал он, протягивая Беликову свернутый «Петербургский листок». – Вот. Напечатали.

Беликов взял газету, надел очки и развернул. Мы с Веденским подошли ближе. Кулагин уже нашел нужную полосу и ткнул пальцем.

Опровержение стояло на том же месте, что и злополучный фельетон. Тот же раздел, тот же шрифт. Наш текст, слово в слово, без купюр. Внизу примечание от редакции. Беликов прочел его вслух.

– «От редакции. Охотно давая место почтенному письму господина Беликова, мы, однако, не берем назад ни единого слова. Впрочем, оставляем этот вопрос на суд благочестивой публики».

Беликов снял очки. Сложил газету. Посмотрел на нас.

– Ну что ж, – сказал он. – Могло быть хуже.

Веденский ожидал чего-то другого.

– Они же ничего не отозвали, Александр Павлович! «Не берем назад ни единого слова» – это прямое оскорбление!

– Борис Михайлович, – Беликов поднял руку, останавливая его. – Вы когда-нибудь видели, как газеты печатают опровержения?

– Нет.

– И слава богу. Бывает так: текст опровержения набирают мелким шрифтом на последней полосе, между рекламой корсетов и объявлениями о продаже мебели. А приписку от редакции набирают жирным и длиной в три раза больше самого опровержения. И в этой приписке разносят автора так, что он жалеет, что вообще писал. А у нас? Тот же раздел, тот же шрифт, полный текст, как и положено. Приписка в две строки. Вежливая, без яда. «На суд публики» – это по нынешним временам почти комплимент.

Кулагин переводил взгляд с Беликова на Веденского и обратно.

– Честно говоря, я даже в некотором недоумении, – продолжил Беликов. – Скроботов обычно так себя не ведет. Стареет, что ли? Потерял прыть?

Он покачал головой.

– Других объяснений у меня нет.

Мы с Веденским молчали. О драке в цирке и разговоре со Скроботовым никто кроме нас не знал.

Скроботов, скорее всего, рассчитывал на ответный жест. Я обещал ему интересные медицинские истории для газеты, и он, похоже, принял это как начало взаимовыгодного сотрудничества. Мягкая приписка к опровержению была его способом сказать: «Видишь, я с тобой по-хорошему. Теперь твоя очередь».

Ну что ж. Пусть надеется. По крайней мере, этот раунд мы выиграли, хотя бы и по очкам (нет, обманываю, француз был нокаутирован).

– Значит, пока мы в порядке, – подытожил Беликов. – «Русский врач» пока молчит, но это нормально, быстро они не шевелятся, да и ждут, что скажет хирургическая комиссия. Ну и мы тоже ожидаем. Но покамест, господа, у нас больные, и они, в отличие от нас, ждать не могут.

Он поднялся, давая понять, что обсуждение окончено.

Опять начались перевязки, осмотры, назначения. Рабочий с лимфангитом чувствовал себя лучше, температура упала до тридцати семи и четырех. Извозчик с переломом голени капризничал и требовал водки, которую ему, разумеется, никто давать не собирался.

Важно сказать то, что мы (точнее, Тимофей) сделали еще десяток «дыхательных трубок». Пусть будут про запас, наверняка кому-то пригодятся. Хотя за ними и для обучения методу пока никто не приходил.

А потом…

Около полудня в ординаторскую постучали. Дверь открылась, и на пороге появился немолодой человек в поношенной шинели, с солдатской выправкой. На груди у него поблескивала медная бляха Медицинского департамента. Наверное, отставной унтер, теперь работает курьером.

– Пакет для старшего врача Беликова, – объявил он, вытянувшись словно по стойке смирно. – Прошу расписаться.

Курьер протянул Беликову плотный конверт из синей бумаги и раскрыл разносную книгу. Конверт был запечатан сургучной печатью. Официальная корреспонденция. Не из городской управы и не из врачебной инспекции. Печать совсем другая.

Беликов расписался и курьер ушел.

Несколько секунд Беликов смотрел на конверт. Потом повернулся ко мне.

– Вадим Александрович, позовите пожалуйста всех, кто не занят.

Не заняты, по стечению обстоятельств, оказались все наши врачи.

Беликов взял со стола костяной нож для бумаг и аккуратно вскрыл конверт. Достал сложенный вдвое лист плотной бумаги. Развернул.

В ординаторской было тихо. Из палаты доносился приглушенный кашель больного. Где-то во дворе лаял Рыжик.

Беликов прочел письмо про себя. Лицо его не изменилось. Потом прочел вслух.

– «Милостивый государь Александр Павлович. Канцелярия Хирургического общества Пирогова сим имеет честь уведомить Вас, что на заседании Особой комиссии, назначенной для рассмотрения предложенного врачом вверенной Вам больницы, а именно Б. М. Веденским при содействии В. А. Дмитриева метода прямого вдувания воздуха при асфиксиях, надлежит заслушать Ваши устные пояснения. Вследствие сего Комиссия покорнейше просит Вас, а равно Б. М. Веденского и В. А. Дмитриева, пожаловать в среду сего месяца двенадцатого дня к четырем часам пополудни в Малый конференц-зал Императорской Военно-медицинской академии. Председатель Комиссии, действительный статский советник, профессор С. А. Савельев».

Беликов опустил письмо на стол. Снял очки, протер их и надел обратно. Это действие у него было почти ритуальным. Заменяло ему волнение. Когда другие нервничали и вздыхали, Беликов неспешно протирал очки.

– Ну что, господа новаторы, – сказал он негромко. – Собирайте ваши железки. Завтра нас будет судить синедрион.

Веденский стоял и хмурился.

– Александр Павлович, – заговорил он. – Чего нам там ждать?

– Очередной схватки, чего же еще. Савельев, председатель. Фон Зандер, Щеглов, Орлов и Тихвинский.

– Тихвинский, – повторил Веденский. – Вы говорили, что он будет скорее всего за нас.

– Да, – кивнул Беликов. – Тихвинский – наш дополнительный шанс. Он анатом, практик, он верит своим глазам, а не тому, что написано в учебниках сорок лет назад. Остальные… Савельев стар, консервативен, хотя и справедлив. Не будет топить нас просто из принципа. Фон Зандер нового терпеть не может, это понятно. Щеглов тоже не на нашей стороне. Орлов молод и любит цифры.

– А мы без цифр, – тихо сказал Кулагин.

– Мы без цифр, – подтвердил Беликов. – Два случая. Один пациент и одна собака. Это наша главная слабость, и они будут бить именно сюда. Наука любит статистику.

Он помолчал.

– Я возьму на себя основной разговор с Савельевым. Не перебивайте меня, когда я буду говорить. Когда вас спросят, отвечайте коротко и по существу. Никакой полемики, никаких лишних слов. Мы пришли не спорить, а показать.

На следующий день мы поехали. Беликов, Веденский и я.

Наша повозка довезла нас до Военно-медицинской академии за сорок минут. Веденский молчал всю дорогу, уставившись в одну точку. Беликов рассматривал дома за окном с таким видом, будто ехал на прогулку.

Теперь я входил через парадное, с официальным приглашением в кармане. Впрочем, приглашение было адресовано не мне, а Беликову с Веденским. Я шел как «соавтор метода». Не проболтаться бы, что я не врач. А то у парочки уважаемых членов комиссии инфаркт случится.

Малый конференц-зал находился на втором этаже, в конце длинного коридора с гулкими каменными полами. Высоченные потолки, лепнина, портреты в тяжелых рамах. Пирогов смотрел со стены прямо на входящих, и взгляд у него был такой, будто он точно знал, зачем мы пришли, и не одобрял.

Зал был невелик, но подавлял. Не размерами, а весом. Весом портретов, зеленого сукна на длинном столе, тишины, которая стояла здесь, как в церкви. Три кресла для нас были выставлены напротив стола, отдельно, как для подсудимых. Между нами и комиссией, не менее трех саженей голого паркета. Ну хоть не скамья, а кресла. А то бы точно как подсудимые.

…Мы сели. Веденский положил папку с бумагами на колени. Я держал сверток с трубками.

За столом сидели пятеро.

Савельев – во главе. Грузный, седой, с лицом, покрытым сеткой мелких морщин. Вицмундир с орденами, золотые пуговицы. Воплощение уходящего века. Все, чем была русская медицина в прошлом поколении, сидело сейчас в этом кресле и с подозрительностью смотрело на нас из-под тяжелых век.

Рядом с ним фон Зандер. Сухой, прямой, как циркуль. Тонкие губы сжаты в нитку. На нас он глядел так, как смотрят на пятно на белой скатерти. Чуть ли не с брезгливостью.

Дальше Щеглов. Плотный, румяный, с густыми бакенбардами. Снисходительная усмешка не сходила с его лица. Он сидел, откинувшись на спинку стула, и постукивал пальцами по столу, как человек, которому скучно, но который готов развлечься.

Орлов. Моложавый, лет сорока, может, чуть старше. Нервный. Тонкие пальцы постоянно крутили карандаш. На столе перед ним лежала стопка исписанных листов. Приват-доцент новой школы, выращенный на физиологии и экспериментальном методе. Для него мир состоял из цифр, графиков и контрольных групп. Все остальное было «казуистикой».

И последний. Тихвинский. Лет пятидесяти возрастом. Анатом, прозектор. Тот, на кого мы рассчитывали. Он сидел с краю, слегка отстранившись от остальных, и рассматривал свои руки. Руки были крупные, с короткими пальцами. Казалось, что от него слегка доносится запах формалина.

Савельев откашлялся. Звук получился гулким в пустом зале.

– Господа, – начал он скрипучим голосом, каким обычно объявляют результаты экзаменов, и всегда неутешительные. – Комиссия ознакомилась с текстом статьи, представленной ординатором Веденским. Мы находим ее, несмотря на отсутствие длительных наблюдений, весьма дерзновенной.

Он сделал паузу. «Дерзновенной» было сказано так, что слово можно было понять двояко. То ли смелой, то ли наглой. По тону Савельева было непонятно.

Беликов поднялся. Как старший по должности среди нас троих, он имел право говорить первым.

– Ваше превосходительство. Господа члены Комиссии. Позвольте мне как заведующему лечебницей сказать несколько слов в защиту моих коллег. Метод, предложенный доктором Веденским и господином Дмитриевым, был проверен дважды. На пациенте с тяжелой травмой головы, и в ходе публичной демонстрации на подопытном животном. Оба раза результат был положительным. Я понимаю, что два случая – это немного. Но я прошу Комиссию рассмотреть физиологию, а не числа.

Савельев чуть наклонил голову.

– Благодарю вас, Александр Павлович. Мы именно за этим и собрались. Факты.

Он повернулся к Тихвинскому.

– Евгений Николаевич, прошу вас.