Текст книги "Петербургский врач 3 (СИ)"

Автор книги: Михаил Воронцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 17 страниц)

Пришел Беликов, но не вмешивался, стоял в стороне. Всем было очевидно, что надо делать.

Всем, кроме меня.

Пациент уже не хрипел. Он не дышал вовсе. Грудь еще подергивалась, но это было движение не легких, а мышц, которые не понимали, что воздуха нет. Губы стали темно-фиолетовые.

Ждать нечего, решил я. Хуже не будет ни пациенту, ни мне. Мне, как говорил классик, нечего терять, кроме своих цепей (точнее, тряпки с карболкой).

– Разрешите.

Веденский вытаращил на меня глаза. В руке у него уже был роторасширитель.

– Что?

– Отойдите.

Я подошел к столу. Веденский хотел что-то сказать, но не успел, потому как я довольно грубо отодвинул его в сторону. У меня было несколько минут. Дольше без кислорода мозг начнет умирать.

Левую ладонь я положил мужчине на лоб и надавил, запрокидывая голову назад. Шея разогнулась. Пальцами правой руки, большим и указательным, я нащупал углы нижней челюсти, прямо под мочками ушей, там, где кость образует прямой угол. Подцепил снизу, потянул вперед и вверх, так, чтобы нижние зубы оказались впереди верхних.

Челюсть подалась с сухим щелчком в суставе.

Пациент всхлипнул. Именно всхлипнул, шумно, на вдохе, как ребенок после долгого плача. Грудь поднялась. Он вдохнул еще раз, и еще. Фиолетовый оттенок губ начал отступать, уходя в обычную синюшную бледность, а потом в розоватую.

В приемном покое стало очень тихо.

Я держал челюсть еще с полминуты, пока дыхание не выровнялось. Потом осторожно отпустил, придерживая голову так, чтобы она оставалась запрокинутой. Язык больше не западал. Пациент дышал глубоко и жадно, словно хотел напиться кислородом.

Все в смотровой смотрели на меня, как на привидение.

Кулагин забыл закрыть склянку с нашатырем, и теперь запах расходился по комнате.

– Что это было? – спросил Веденский. Выразил общую мысль.

Я подложил пациенту под плечи свернутое одеяло, чтобы голова оставалась в правильном положении без моего участия.

– Подбородок вперед, а голова назад. Язык висит на нижней челюсти, и если челюсть выдвинуть, язык уходит с задней стенки глотки.

Веденский сделал шаг назад. Ну точно, я в роли привидения. Хоть не выбежал из кабинета.

– Откуда вы это знаете?

Очень хороший вопрос. Правдиво на него, к сожалению, не ответишь.

– Научили.

– Кто? Где?

Я не ответил.

По некоторым причинам не стал объяснять, что это прием обеспечения проходимости дыхательных путей, который описал Питер Сафар только в 1950-х годах.

Вместо ответа я еще раз проверил пульс на сонной. Вроде все нормально. Зрачки по-прежнему равные, на свет реагируют.

– Его нужно положить на бок, – сказал я. – Если снова потеряет сознание на спине, все может повторится. И следить, чтоб не рвало. При рвоте на спине захлебнется. Слишком долго для сотрясения мозга он не приходит в себя. Надо следить за зрачками. Либо ушиб, либо внутричерепная гематома. Тогда трепанация.

– На бок, – тихо повторил Беликов. Он был потрясен не меньше Веденского.

Кулагин с Трофимов повернули пациента на правый бок. Я согнул ему верхнюю ногу в колене и подложил под нее свернутое второе одеяло, чтобы не заваливался обратно. Руку положил под щеку.

– Этого я не встречал ни в одном руководстве, – произнес Веденский, глядя на меня расширенными глазами.

– Руководства за наукой не поспевают, – ответил я.

Люблю я эту фразу. Против нее аргументов нет.

Кулагин наконец закрыл склянку с нашатырем.

– Что нам с ним делать теперь? – спросил он.

Причем спросил у меня.

– То же, что и собирались, – сказал я. – Лед на голову, покой, наблюдение. Следите за зрачками каждые четверть часа. Если один начнет расширяться, значит, внутричерепное давление растет, и это уже другой разговор. Тогда будем решать.

Я решил сделать паузу. Мне надо перевести дух и понять, как вести себя дальше.

– Разрешите отойти на полчаса.

Беликов, судя по выражению лица, справившийся с шоком и собиравшийся задать мне примерно тысячу-полторы вопросов, после паузы произнес:

– Идите. И возвращайтесь. Нужно будет поговорить. Я хочу вам кое-что предложить. Продолжать работать с вашими знаниями на месте служащего – это преступление. И еще… об этом методе надо писать в медицинских журналах. Многим может помочь.

Похоже, мой рискованный план удался!

Но размышлять над словами Беликова я пока не стал – сначала надо дойти до Таврического сада. Думается там наверняка лучше. Похожу какое-то время в одиночестве, соберусь с мыслями. Что-то сейчас будет, но что – непонятно, и мне надо быть готовым ко всему. Вполне вероятно, что моя жизнь сейчас изменится. Надеюсь, мне действительно что-то предложат, а не сделают выговор за то, что я наглым образом вмешался в работу врачей и не дал им согласно инструкций выломать пациенту зубы. Не похож Веденский на садиста, хотя чужая голова – потемки.

Я спустился под лестницу, переоделся в свою одежду и отправился в сад. В кармане лежало письмо от Анны. Может, пока буду гулять, и открою. А может, решу, что все-таки его надо выбросить.

…Сторож у ворот равнодушно скользнул по мне взглядом. В будний день в это время сад стоял почти пустой. Прошла гувернантка с двумя детьми, у большого пруда топтался старик в фуражке, кормил уток хлебом. Больше никого.

По главной аллее я идти не стал. Хотелось побыть одному. Я свернул направо, в боковую дорожку, потом ещё раз, в узкую тропинку между старых лип. За липами начиналась запущенная часть сада, где летом разрастался кустарник, а сейчас, в октябре, под ногами лежал слой мокрых, тёмных листьев. Сюда никто не ходил.

Я нашёл скамейку у воды, в отдалении от дорожек, за кустами облетевшей сирени. С этой скамейки был виден кусок пруда и противоположный берег, где голые чёрные ветки дубов нависали над водой. Ни одного человека.

Я вытащил из внутреннего кармана конверт.

Открывать или не открывать.

И тут хрустнула ветка. Сзади, за кустами.

Я обернулся.

Он вышел неторопливо, словно гулял. Серое пальто, котелок, руки в карманах. И все та же вечная улыбочка.

Правую руку он держал в кармане.

– Вадим Александрович, – насмешливо произнес Кудряш. – Давно не виделись.

Я встал со скамейки.

– Давно, – сказал я.

Он остановился в нескольких шагах от меня и вынул руку из кармана.

Браунинг. Совсем крохотный, никелированный. Патронами стреляет маленькими, но на тот свет отправит запросто. И грохота, как от нагана или маузера не будет. Не переполошит всю округу. Выстрелил – и почти спокойно ушел. Ствол направлен мне в грудь.

– Я узнал, где ты работаешь, – сказал он той же насмешливой интонацией. – И ждал, когда ты придешь сюда. Не может быть, думал я, чтоб не заглянул. И оказался прав.

– Неудобно получилось, – продолжил он. – Испортил ты людям жизнь. За это придется ответить.

Я подумал, что если резко отпрыгнуть в сторону, то есть какие-то шансы. Ранен буду стопроцентно, но пули браунинга небольшие, можно попытаться на адреналине добежать до улицы.

Раздался выстрел.

* * *

Глава 8

Выстрел ударил по ушам так, что на мгновение я оглох. Мелькнула нелепая мысль: слишком громко. Браунинг бьет негромко, сухо, почти как хлопок. Этот же звук мощный и тяжелый.

И почему я, кстати, еще живой и даже вроде не раненый? Кудряш промахнулся с двух метров?

А, нет. Тому есть другие причины.

Кудряш стоял передо мной с вытянутой рукой, в которой по-прежнему был зажат браунинг. Только голова его дернулась вбок, и на виске я увидел неровное, темно-багровое отверстие. Рот был приоткрыт, глаза еще не остекленели, и в них было что-то вроде удивления. Он начал оседать. Не падать, а именно оседать. Как мешок.

Пока тело валилось, раздались еще два выстрела. Один за другим, с коротким промежутком. На сюртуке Кудряша появились два мокрых пятна в районе груди. Он упал лицом в прошлогоднюю листву и не шевельнулся.

Браунинг выпал из его руки.

Из кустов, мимо которых я проходил минуту назад, вышел человек. Невысокий, не худой и не толстый, в мышиного цвета пиджаке и картузе с засаленным козырьком. Лицо у него было настолько обыкновенным, что я бы не смог его описать, даже если бы захотел. Ни усов, ни бороды, ни шрамов, ни родинок. Такие лица тысячами мелькают на Невском, на Сенном, в трамваях, и ни одно из них не задерживается в памяти.

В правой руке он держал наган. Из ствола вился тонкий сизый дымок.

Мужчина посмотрел на Кудряша и сказал так, как будто речь шла о погоде.

– Решил несколько раз стрельнуть, на всякий случай. Бывает, что жулик уже совсем мертвый, а пальцем еще дернет. И курок нажмется. Или нож достанет. Столько злобы в них, вы не поверите.

Он спрятал наган под пиджак, опустился на корточки рядом с телом и приложил два пальца к шее Кудряша. Подержал несколько секунд. Лицо его выразило нечто среднее между удовлетворением и скукой.

– Все, готов. Пульса нет. Раньше надо было его брать, сколько раз говорил. А теперь вот стрелять пришлось.

Он встал, отряхнул колено и посмотрел на меня с выражением, которое, очевидно, должно было означать сочувствие.

– Конечно, лучше бы живьем его сейчас взять, это я понимаю. Для дела полезнее. Но что есть, то есть. Кто ж знал что он вас убить захочет! По мне так таких надо стрелять, а не в тюрьму забирать. Из тюрьмы выйдут и опять за свое.

– Кто вы? – спросил я.

Мужчина посмотрел на меня серьезно, без улыбки.

– Этого, извините, сказать не могу. Но вы, я думаю, и сами догадываетесь. Из полиции мы. Следили за этим, за Кудряшом. Давно следили. Однако он, падлюка, осторожный был. Но тут, в саду, бдительность потерял. Очень ему хотелось вас убить.

Он посмотрел на тело Кудряша, потом на браунинг, лежащий в листве, и покачал головой.

– Пистолетик-то не трогайте. Пускай лежит как лежит.

Из-за деревьев со стороны центральной аллеи послышались частые шаги. Кто-то бежал, и скоро стало ясно, кто. Через кусты продрался городовой в расстегнутой шинели, с наганом в руке. Лицо красное, дыхание хриплое.

– Стоять! Ни с места! Кто такие?

Мужчина молча достал из нагрудного кармана удостоверение и раскрыл его перед носом городового. Тот прочитал, вытянулся, убрал наган, прижал ладонь к козырьку и мгновенно сменил тон.

– Понял, ваше благородие. Виноват. Какие будут указания?

– Больница тут рядом, на Тверской. Лечебница городская. Знаешь?

– Так точно.

– Беги туда. Возьми носилки и двух служителей. Тело нести. Скажи, полиция велела.

– Слушаюсь.

Городовой развернулся и побежал обратно. Через минуту появились еще двое в штатском. Оба были того же типа, что и первый: среднего роста, неприметные, с одинаково невыразительными лицами. Один из них нес полотняную сумку. Он опустился на корточки рядом с телом и стал что-то записывать в блокнот. Второй обошел место по кругу.

Подошел еще один городовой. Потом потянулись зеваки. Две старухи в темных платках, мужчина с собакой, какой-то гимназист, остановившийся с раскрытым ртом. Один из штатских негромко сказал:

– Господа, расходитесь. Тут нечего смотреть. Расходитесь, расходитесь.

Старухи отошли, гимназист не двинулся. Городовой шагнул к нему и рявкнул: «А ну пошел!» Мальчишка исчез.

Первый штатский, тот, что стрелял, подошел ко мне снова.

– Вам, господин Дмитриев, придется проехать с нами. Для дачи показаний. Формальность, не беспокойтесь.

– Хорошо, – сказал я. – Только мне нужно зайти в больницу. Сказать старшему врачу. Иначе получится, что я сбежал с работы.

Штатский кивнул.

– Конечно. Зайдем вместе.

До лечебницы было двести шагов. Мы прошли через ворота во двор. Штатский шел рядом спокойно, руки в карманах.

Беликов был у себя в кабинете на втором этаже. Когда я вошел, он поднял голову от бумаг и посмотрел на меня поверх очков. Выражение его лица снова стало выразительным. Это был взгляд человека, который начинает подозревать, что нанял на работу немного не того, кого ожидал.

Причем «немного не того» – это не совсем точно. Вернее, очень не точно.

– Александр Павлович, – сказал я. – Мне нужно уехать с полицией. На меня в саду пытались напасть. Грабитель. Сейчас он мертв.

Штатский стоял у двери и молчал. Беликов перевел взгляд на него, потом снова на меня.

– Грабитель, – повторил Беликов медленно. – В Таврическом саду.

– Да. Полиции нужны мои показания как свидетеля.

Полицейский молча достал из кармана удостоверение и подошел к врачу.

Беликов кивнул, снял очки, положил их на стол и потер переносицу. За одно утро его новый служитель сначала продемонстрировал врачебные навыки, которых не было ни у кого из ординаторов, а теперь на него напали в парке, и за ним приехала полиция. Для одного рабочего дня это было многовато.

– Конечно, езжайте, – сказал он наконец.

Он надел очки обратно и добавил:

– Если до вечера освободитесь, приходите. Нам нужно будет поговорить.

– Приду, Александр Павлович.

Полицейский пропустил меня вперед, и мы вышли. Во дворе уже стояла пролетка. Второй полицейский сидел на козлах рядом с извозчиком. Мы сели и поехали.

В участке меня отвели в небольшой кабинет с обязательным, как я уже понял, портретом государя на стене. Допрашивал следователь, молодой, бледный, с аккуратным пробором. Я рассказал, что вышел из больницы в Таврический сад, сел на скамейку, и тут из кустов вышел человек, с которым я познакомился, когда работал у Извекова и обвинил меня в том, что я ему как-то испортил жизнь. После чего раздались выстрелы и нападавший упал. Следователь записывал, кивал, не переспрашивал. Очевидно, ему уже все объяснили. Подробности моих взаимоотношений с Кудряшом его не интересовали.

Когда протокол был подписан, дверь открылась и в кабинете, как снег на голову, возник Татаринов собственной персоной. Довольный, счастливый, улыбающийся.

– Дмитриев! – сказал он, как будто встретил приятеля на прогулке. – А вы, наверное, думали, что мы про вас забыли? Про Кудряша вашего?

Он сел на стул, закинул ногу за ногу и посмотрел на меня с веселым любопытством.

– Нет, батенька. Не забыли. Мы за ним присматривали. Но не все делается быстро. Жаль, что Кудряш мертв… но уже обойдемся и без его помощи. Почти все, что хотели, мы уже узнали.

Он помолчал.

– Теперь вы свободны. Протокол подписан. Езжайте домой. Или куда вам там нужно.

– В больницу, – сказал я.

– Ах да. Вы теперь в больнице служите. Служителем. Ну-ну.

На улице я поднял руку и остановил извозчика.

– На Тверскую, к городской лечебнице.

Извозчик высадил меня у ворот. Часы показывали начало седьмого. Рабочий день еще не закончился.

На пороге я встретил Гаврилу.

– Тебя старший врач к себе просит, – проговорил он, странно посматривая на меня. – Как, мол, придешь, сразу к нему.

Дверь кабинета старшего врача оказалась приоткрыта. Беликов сидел за столом. Кроме него в кабинете находились все три ординатора. Лебедев стоял у окна, скрестив руки на груди, Веденский сидел на стуле у стены, покусывая нижнюю губу, а Кулагин примостился на краю кушетки у двери.

Меня, что ль, дожидались.

– Вот и вы, – сказал Беликов. – Заходите, закрывайте дверь и садитесь.

Он указал на свободный стул.

– Полиция нам объяснила, что на вас совершено вооруженное нападение, – начал Беликов. – Нападавший убит. Вы не пострадали. Это всё, что нам сообщили. Странновато несколько. Петербург – город неспокойный, однако средь бела дня с пистолетами на людей редко нападают. Тем более что на банкира вы, извините, не очень похожи.

Пауза. Беликов снял очки, протер их платком, надел обратно.

– Но мне хочется поговорить о другом и понять, кого я нанял на работу.

Лебедев у окна тихонько хмыкнул.

– Вы при поступлении сказали, – продолжил Беликов, что хотите испытать себя перед академией. Это ваше дело, таких людей немного, но они есть, с несколькими из них я разговаривал за время своей медицинской практики. Но вы провели манипуляцию, которой нет ни в одном учебнике, какие у нас имеются! Вы выдвинули нижнюю челюсть пациенту с запавшим языком так, что он задышал без всякого инструмента. Потом дали рекомендацию по наблюдению за зрачками на предмет внутричерепной гематомы. Это хорошо… но это, извините, уже ни в какие ворота!

Он замолчал, ожидая ответа.

– Хорошо, – сказал я. – Спрашивайте.

– Кто вы такой, Дмитриев? Где вы этому научились?

Легенда, которую я заготовил на случай подобного разговора, была проста и по-своему правдива. Главное, не перегрузить деталями и самому не забыть, что говорил.

– До лечебницы я почти год служил секретарем у доктора Извекова. Алексея Сергеевича, с Литейного. Извеков держал частную практику для состоятельной публики. К нему приезжали специалисты со всей Европы. Из Вены, из Берлина. Были врачи даже из Китая. Извеков приглашал их ради престижа, показать пациентам, что у него лучшие консультанты.

Лебедев снова хмыкнул, на этот раз громче.

– Извеков? Это тот Извеков, который сейчас под следствием за мошенничество? – спросил он.

– Тот самый.

– Знаю я этого Извекова, – Лебедев расцепил руки и сунул их в карманы халата. – Шарлатан первостатейный. Надувал щеки перед купцами, торговал зельями из подкрашенной воды. Но мы-то, знаете ли, разбираемся, что к чему. Одно дело морочить обывателей, другое дело разговаривать с врачами.

– Вы правы, – согласился я. – Извеков сам этими специалистами не слишком интересовался. Он приглашал их как экзотику, как диковинку. Но я присутствовал на каждой консультации. Записывал всё и запоминал.

Веденский подался вперед на стуле.

– Прием с челюстью, который вы применили, он откуда?

– Венский анестезиолог. Совсем старенький. Приезжал к Извекову консультировать перед операцией. Показал, как обеспечить проходимость дыхательных путей без инструмента. Разгибание шеи, выдвижение нижней челюсти вперед и вверх.

Веденский кивнул, не то соглашаясь, не то наоборот, очень сомневаясь.

– А наблюдение за зрачками? – спросил Беликов. – Это тоже от него?

– Ну вообще-то это давно известно. Этот синдром впервые описал выдающийся английский хирург сэр Джонатан Хатчинсон еще в середине прошлого века. При закрытой травме черепа важно следить за анизокорией, за расширением зрачка на стороне удара. Если один зрачок расширяется и перестает реагировать на свет, значит, нарастает сдавление мозга гематомой. Тогда нужна трепанация.

Эх, не удалось тебе меня подловить, господин врач.

Наступила тишина. Беликов постукивал карандашом по столу. Лебедев смотрел на меня, наклонив голову.

– Вы хотите сказать, – медленно проговорил Беликов, – что все свои знания получили, просто слушая чужих врачей?

– Не только слушая. Извеков обещал устроить мне экстернат в академии. Это была часть нашего договора. Обещание он не выполнил, но я к тому времени уже готовился. Читал все, что мог достать. Анатомию Гиртля, хирургию Пирогова. Учебники терапии и фармакологии. Присутствовал при каждой операции, которую проводил Извеков или его ассистент. И иногда ассистировал сам.

– И сами оперировали? – быстро спросил Лебедев.

– Случалось.

– Что именно?

– Вскрытие абсцессов, дренирование флегмон. В основном по мелочам, конечно, но я также ходил на операции к одному врачу, он допускал меня неофициально. Там было все гораздо более серьезно. Сейчас он не в Петербурге.

Хорошо придумал, похвалил я себя. И вздохнул – придумывать очень не хотелось.

– К какому врачу? – спросил Беликов.

– Извините, сказать не могу. Это чужая тайна, и я обещал ее не разглашать. Думаю, вы меня поймете.

Лебедев перевел взгляд на Беликова.

– Хорошо, – сказал старший врач. – Допустим. Вы не против, если мы еще проверим ваши знания? Я потом скажу, с какой целью.

– Пожалуйста, – ответил я. – Готов отвечать на вопросы.

Беликов откинулся на спинку стула и сцепил пальцы.

– Привозят больного с острой болью в правой подвздошной области. Температура тридцать восемь и пять. Тошнота. Болезненность при пальпации нарастает. Ваши действия?

– Перитифлит, воспаление червеобразного отростка, – сказал я. – Необходим осмотр: нажатием на левую подвздошную область спровоцировать боль справа. Проверить напряжение мышц передней брюшной стенки. Если мышечная защита выражена, особенно если боль вдруг стихла, а затем усилилась и распространилась по всему животу, значит, перфорация и начинающийся перитонит. Тогда немедленная лапаротомия, удаление отростка, промывание брюшной полости. Ждать нельзя, каждый час промедления ухудшает прогноз.

Лебедев поднял брови.

– Хорошо, – кивнул Беликов. – Другое. Больной поступает с проникающим ранением грудной клетки. Дышит с трудом. При аускультации дыхание на стороне ранения ослаблено.

– Пневмоторакс. Воздух в плевральной полости. Если открытый, то есть рана сообщается с наружным воздухом, первое, что нужно сделать, это наложить герметичную повязку, закрыть дефект, прекратить поступление воздуха. Если напряженный пневмоторакс и больной задыхается, средостение смещается в здоровую сторону, пульс нитевидный, нужна экстренная пункция во втором межреберье по среднеключичной линии для декомпрессии. Потом дренаж и наблюдение.

Беликов переглянулся с Лебедевым. Лебедев молчал, опустив глаза.

– Еще одно, – вступил Веденский. – Женщина, роженица, послеродовое кровотечение. Матка дряблая, не сокращается. Кровь льет.

– Атоническое маточное кровотечение, – сказал я. – Первое, ручное обследование полости матки, убедиться, что нет задержавшихся частей последа. Если матка чистая, но тонус не восстанавливается, наружный массаж матки через переднюю брюшную стенку, сжатие двумя руками. Холод на живот. Спорынья, препараты ergotin для сокращения мускулатуры. Если кровотечение продолжается и все консервативные меры исчерпаны, тампонада полости матки стерильной марлей. В крайнем случае, если ничего не помогает, ампутация матки, иначе женщина погибнет от кровопотери.

Веденский посмотрел на Беликова. А за ним и Кулагин.

– Последний вопрос, – сказал Беликов. – У больного высокая лихорадка, озноб, тахикардия. На теле, на коже живота обнаруживаете бледно-розовые пятна, не выступающие над поверхностью, исчезающие при надавливании. Стул жидкий, зловонный. Что думаете?

– Розеолезная сыпь на коже живота при высокой температуре и диарее, это брюшной тиф до доказательства обратного. Немедленная изоляция. Строгий постельный режим, голод в остром периоде, затем жидкая пища. Обильное питье, холодные обтирания при температуре выше тридцати девяти. Каломель как антисептик кишечника. Главная опасность, помимо самой инфекции, перфорация кишечника, обычно на третьей неделе. Пальпировать живот с максимальной осторожностью, при малейшем подозрении на перитонит, хирургическое вмешательство. И еще… вы сказали – тахикардия? При классическом тифе пульс обычно отстает от температуры, мы наблюдаем относительную брадикардию. Однако если появилась тахикардия при розеолезной сыпи на животе – это может быть признаком уже случившейся перфорации или миокардита

Беликов снял очки. Положил их на стол. Помолчал.

– Дмитриев, будьте добры, подождите в коридоре. Минут пять, не более. Нам нужно посовещаться.

Вышел и закрыл за собой дверь. Коридор второго этажа был пуст. Из хирургической палаты доносились приглушенные стоны. Где-то внизу Дарья Егоровна распекала кого-то из сиделок. Все, как обычно.

Я прислонился к стене. Карман сюртука немного оттопыривался конвертом из Италии, который я вчера так и не вскрыл, а сегодня мне помешал Кудряш… хотя я так и не решил, буду ли его вскрывать.

Дверь кабинета открылась раньше, чем через пять минут.

– Заходите, – позвал Кулагин.

– Вот что мы решили, – сказал Беликов. – Я не буду ходить вокруг да около. Лечебница у нас маленькая, штат неполный, больных больше, чем мы можем обслужить. Это не клиника для высшего сословия с избытком персонала. Это городская больница, и каждая пара рук на счету.

Он поправил очки.

– Мы хотим предложить вам официальный перевод на должность палатного надзирателя. По табели это значительно выше служителя. Формально вы будете вести надзор за палатами, следить за состоянием больных, помогать при процедурах. На деле, думаю, вы понимаете, что от вас потребуется другое. Кому поручить считать простыни, мы найдем.

Лебедев кашлянул.

– Короче говоря, Дмитриев, нам нужен еще один врач. Диплома у вас нет, и мы это знаем. Но знания есть, это мы тоже видим. Будете работать как врач, числиться как надзиратель. Такие вещи в земских больницах встречаются сплошь и рядом, только обычно это фельдшера. Ну а у нас будет врач.

– Жалованье палатного надзирателя, – продолжил Беликов, – сорок рублей в месяц. Проживание и питание в больнице вам не нужны, поэтому всю сумму получаете деньгами. Помимо этого, у лечебницы есть некоторый премиальный фонд. Благотворительные поступления, пожертвования, мелкие суммы от городского управления. Из этих средств я смогу вам доплачивать. Итого выйдет не меньше восьмидесяти рублей. Возможно, больше, но обещать не стану, не хочу обманывать.

Восемьдесят рублей. Повышение с двадцати до восьмидесяти – это неплохо. И возможность работать врачом. Пусть пока неофициально… но это уже что-то, черт побери!

– Есть одно условие, – Беликов поднял палец. – Никакой самодеятельности. Вы работаете под надзором ординаторов. Любое решение, выходящее за рамки простых манипуляций, согласуете ними или со мной. Понятно?

– Понятно.

– Вы согласны?

– Согласен, Александр Павлович.

Беликов коротко кивнул. Лебедев протянул мне широкую ладонь и стиснул руку.

– Ну, добро пожаловать, Дмитриев.

Веденский пожал руку мягче, но дольше.

– У меня к вам будет много вопросов, – сказал он. – Этот прием с челюстью, я хочу, чтобы вы показали его на практике еще раз. И подробнее объяснили анатомическую логику.

– Покажу, – сказал я. – Без проблем.

Затем пожал руку и Кулагин. Все это было похоже на принятие в какое-то врачебное братство.

– Теперь можете идти домой, – произнес Беликов. – Сегодня у вас был сложный день, как я понимаю.

Затем он пошел провожать меня до дверей больницы.

– Один момент, Дмитриев. Эта история в парке. Полицейские сказали, что нападавший мертв. Мне не нужны подробности, но скажите честно: мне ожидать еще подобного?

– Нет, Александр Павлович. Это была личная история, и она закончилась.

Беликов внимательно посмотрел на меня из-под очков. Верит он или нет – понять невозможно. Хотя о чем я. Конечно, не верит.

– Хорошо. Завтра ждем вас.

Темнело уже совсем рано. Фонарщик на углу поднимал длинный шест к газовому рожку. Вечерний Петербург втягивал в себя сырость этого мира.

До Суворовского было двадцать минут пешком.

…Письма в конверте не было. Никакого текста, ни строчки. Внутри лежал один-единственный лист, и я осторожно вытащил его.

Акварельная бумага. Плотная, чуть шероховатая. Небольшой рисунок.

Пустое кресло у распахнутого окна, за которым бьет итальянское солнце. Свет залил подоконник, лег на пол широким пятном, высветил каждую складку на обивке. Акварель была тонкая, уверенная. Анна хорошо рисовала. Я этого и не знал.

Никакого текста. Ни подписи, ни даты, ни приписки на обороте. Только кресло и свет.

Пустое кресло. Солнце било в окно, тень от спинки ложилась на пол, четкая и резкая, а само сиденье оставалось залитым светом. Пустота в центре композиции. Яркая, слепящая. Вокруг нее все было выстроено. Край занавески, угол подоконника, корешок книги на столике рядом. Жизнь продолжалась, комната была обжита, а кресло стояло пустым.

Смотри, тебя здесь нет.

Я убрал рисунок обратно в конверт и положил в ящик стола.

* * *