Текст книги "Петербургский врач 3 (СИ)"

Автор книги: Михаил Воронцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 17 страниц)

Самойлов записал адрес на салфетке огрызком карандаша.

– Приеду, – сказал он. – Я здесь до конца недели, остановился у родственников на Васильевском.

Разговор потек дальше. Колчин рассказывал о службе на флоте.

– Утопление, – говорил он, крутя в пальцах рюмку, – в мирное время это наш главный бич. Вытаскиваем человека из воды, а он уже не дышит. И начинается эта бессмысленная карусель: руки вверх, руки вниз. А толку ноль.

Самойлов кивал.

– У меня мужики тонут каждое лето. На реке, на озерах. Косари падают от солнечного удара и лежат без дыхания. Я приезжаю через полчаса, а делать нечего. Если бы этому приему научить хотя бы деревенских фельдшеров, скольких бы спасли.

– Ну от солнечного удара метод не слишком спасет, – сказал я. – Там другое. Но в целом да, будет полезно.

– Вот именно, – сказал Беликов. – Метод прост. Его может освоить любой грамотный человек за четверть часа. В этом его сила. Не нужен аппарат, не нужна операционная. Только руки и понимание анатомии.

– Знаете, что меня больше всего поразило? – сказал Колчин. – Реакция зала. Эти профессора, они же увидели, как собака ожила. Своими глазами увидели. И все равно набросились. Почему?

– Потому что если метод признают, – пожал плечами Веденский, – значит, все предыдущие десятилетия они учили неправильно. Метод Сильвестра, метод Шюллера, все их учебники, лекции, диссертации, все это окажется ошибкой. А признать ошибку для профессора тяжелее, чем для любого другого человека.

– Борис Михайлович прав, – подтвердил Беликов. – И поэтому борьба будет долгой. Комиссия, это только начало.

– Кстати, – сказал Колчин Веденскому, – а вы просто молодец. Как вы держались на кафедре, это было великолепно.

Веденский немного покраснел. Он поставил рюмку и сказал, глядя в стол:

– Благодарю вас. Но я должен быть честен. Основная заслуга в разработке метода принадлежит Вадиму Александровичу. Он первый применил этот прием в больнице, он сконструировал трубку. Я лишь изложил его идеи перед Обществом.

– Вы не «лишь изложили», – возразил я. – Вы отстояли метод против целого зала. Это дорогого стоит.

– А почему вы тогда не выступили? – спросил Колчин.

– Есть некоторые проблемы организационного плана, – сказал я. – Да и выступать я не умею, надо признать. Теряюсь, забываю слова.

– Так бывает, – согласился Самойлов. – У меня тоже один знакомый не мог выступать. А потом все исправилось, и как! К бабке сводили, она ему страх вывела. Удивительное дело! Ненаучно, а работает!

– Внушение – штука такая, – подтвердил я. – Если человек верит в то, что поможет, полдела уже готово.

Беликов поднял руку.

– Господа, давайте не расслабляться. Первый раунд мы выиграли. Доклад состоялся, демонстрация удалась. Комиссия создана – это для нас плюс на самом деле. Но борьба только начинается. Нам нужно подготовить серию экспериментов для комиссии (вопрос только, как), написать подробное описание метода, изготовить партию трубок. И все это при том, что у нас маленькая лечебница, и надо не отрываться от основной работы.

Он обвел нас взглядом.

– Хватит праздновать. Завтра за работу.

Через полчаса мы расплатились и вышли на улицу. Стемнело. Фонарщик как раз зажигал газовый фонарь на углу, бледный желтый свет разлился по мостовой.

Колчин и Самойлов попрощались, пожали всем руки и ушли пешком.

Веденский повернулся ко мне. Глаза у него блестели.

– Вадим Александрович, – сказал он, – я вам чрезвычайно благодарен. Серьезно. Сегодня мое имя прозвучало перед Хирургическим обществом Пирогова. Я, молодой ординатор маленькой городской лечебницы. Это… я даже не знаю, как выразить.

– Все хорошо, – сказал я. – Вы отлично выступили. Не уверен, что я бы справился так же хорошо.

Это была не совсем правда, выйти бы я смог, а еще бы начал с юмором отвечать на вопросы (не уверен, что это бы понравилось все той же старой профессуре (не к ночи она будь помянута), однако молодежь слушала б меня с удовольствием. Но Веденский все-таки молодец. Собрал волю в кулак и выстоял.

Беликов поднял руку. К тротуару подъехал извозчик, старик в армяке с поднятым воротником.

– На Тверскую, на Суворовский, на Кирочную, – распорядился Беликов.

Мы забрались в пролетку. Беликова высадили первым, у лечебницы, он жил рядом. Беликов вылез, коротко кивнул нам и зашагал к воротам. Потом пролетка повезла меня на Суворовский.

* * *

Описание сцены оживления Рыжика и последующие события у некоторых вызывают недоверие. Могли ли почтенные профессора, убеленные сединами академики и дворяне вести себя так несдержанно: кричать с мест, стучать тростями и освистывать докладчиков?

Исторические документы, мемуары врачей и стенограммы заседаний того времени дают однозначный ответ: могли, да еще как.

Научные общества Российской империи рубежа веков (в том числе и наше Хирургическое общество) были не тихими читальными залами, а настоящими аренами, где кипели безумные страсти. Этому способствовало несколько исторических факторов.

1. Студенческая «галерка»

Заседания крупных научных обществ, как правило, были открытыми. Задние ряды амфитеатров (галерку) традиционно занимала публика помладше: вольнослушатели, студенты Военно-медицинской академии, фельдшеры и молодые земские врачи.

Студенчество в начале 20 века было средой невероятно горячей и политизированной. Молодежь не стеснялась выражать свои эмоции прямо во время докладов. Если выступающий казался им ретроградом или излишне консервативным, галерка могла начать шикать, шаркать ногами по деревянному полу или откровенно свистеть. И наоборот: если молодой новатор бросал вызов авторитетам, галерка взрывалась ревом восторга и овациями, перекрывая голоса возмущенных профессоров.

2. Профессорский темперамент и тяжелые трости

Старые академики, генералы от медицины и тайные советники отнюдь не отличались кротостью. В сословном обществе они чувствовали себя небожителями. Если с кафедры звучало то, что ломало их устоявшуюся картину мира или нарушало эстетику старой школы, они не ждали окончания доклада, чтобы задать вопрос.

Перебивать докладчика ледяными или издевательскими репликами («Вздор-с!», «Вы путаете физиологию с уличными фокусами!») было в порядке вещей. В знак крайнего возмущения пожилые врачи, многие из которых ходили с массивными тростями, начинали ритмично бить ими в пол амфитеатра, создавая жуткий грохот. Высшей же мерой академического презрения был демонстративный уход: группа профессоров посреди доклада с шумом отодвигала стулья, громко переговаривалась и покидала зал, хлопая тяжелыми дубовыми дверями (если кто-то знает, как хлопают тяжелые дубовые двери, напишите в комментариях).

3. Наэлектризованный дух 1904 года

Нельзя забывать и об историческом фоне. Осень 1904 года – это время тяжелых поражений в Русско-японской войне и преддверие Первой русской революции. Общество было наэлектризовано до предела. Люди привыкли спорить до хрипоты везде: в ресторанах, на улицах, в прессе. Этот градус напряжения неминуемо проникал и в науку. Медицинские съезды регулярно превращались в политические митинги.

4. Председательский колокольчик не от хорошей жизни

Именно из-за постоянной угрозы хаоса главным атрибутом председателя любого научного общества был тяжелый металлический колокольчик. Председатель использовал его не для вежливого привлечения внимания, а яростно тряс им, пытаясь перекрыть крики из зала, стук тростей и свист галерки, чтобы не дать научному спору перерасти в открытую перепалку. Получалось не всегда.

А теперь, чтобы не быть голословным, приведу несколько примеров.

1. Скандал вокруг зашивания сердца (1902–1903 годы)

В хирургии конца 19 века царил абсолютный, непререкаемый догмат великого немецкого хирурга Теодора Бильрота. Тот публично заявил: «Хирург, который попытается наложить шов на рану сердца, должен навсегда потерять уважение своих коллег». Сердце считалось «священным органом», трогать его – значило убить пациента.

Когда молодые русские врачи (в частности, Иван Греков) в начале 1900-х начали зашивать ножевые ранения сердца, старая профессура в Хирургическом обществе Пирогова буквально лезла на стену. Молодых новаторов обвиняли в шарлатанстве, в «преступном бравировании», в том, что они режут живых людей ради собственной славы, нарушая заветы богов от хирургии.

2. Война из-за аппендицита

На рубеже веков (1890-е – 1900-е) в Обществе шла настоящая гражданская война по поводу аппендицита (тогда его чаще называли перитифлитом).

Старая школа лечила воспаление слепой кишки консервативно: прикладывали лед к животу, давали опиум, чтобы снять боль, и ставили пиявки. Пациенты массово умирали от перитонита, но это считалось «волей Божьей».

Когда передовые врачи начали требовать немедленно резать живот и удалять отросток при первых симптомах, старики приходили в ярость. С трибуны Хирургического общества Пирогова неслись обвинения в «хирургическом зуде» (так они презрительно называли желание молодых резать всё подряд). Старые академики кричали, что хирурги просто хотят заработать на модной операции, калеча здоровых людей.

3. Председатель Субботин и асептика

А напоследок самое интересное. Председатель Хирургического Общества Максим Субботин был одним из пионеров асептики в России. В конце 1880-х он начал доказывать, что инструменты не нужно заливать ядовитой карболкой и сулемой, а достаточно стерилизовать их высокой температурой (кипячением).

Если кто-то думает, что его сразу послушали, то он ошибается. Субботина поначалу поднимали на смех. Убеленные сединами профессора, привыкшие, что операционная должна пахнуть фенолом до рези в глазах, стучали тростями и кричали: «Вода не может убить микроб! Вы вернете нас в Средневековье! Без карболки начнется гангрена!».

Вот!

* * *

* * *

Глава 16

…Рыжик сидел на привязи в саду, подвернув под себя хвост, но при виде меня вскочил, закрутился, ткнулся мокрым носом в ладонь. Вчера его чуть не убили на глазах у сотен человек, а сегодня он вилял хвостом и подставлял брюхо. Видно, он был из тех собак, что не умеют обижаться.

Лебедев, оставшийся на дежурстве, пока мы воевали с петербургской профессурой, принял Рыжика, как родного. Пес был сыт и доволен. На шее у него болтался обрезок бечевки с деревянной биркой. Я наклонился и прочитал: «Рыжик. Казённый». Чувство юмора у Лебедева присутствовало. Слесарь уже начал мастерить ему будку – на земле лежали приготовленные доски.

Утренний обход прошел без происшествий. Измерение температуры, перевязки. Грузчик с абсцессом бедра, которому я вскрывал нарыв пару дней назад, шел на поправку. Рана очистилась, грануляции розовые, без признаков нагноения. Фельдшер сделал перевязку, я посмотрел – нормально.

На девять часов была назначена операция. Накануне поступил извозчик лет сорока с вросшим ногтем на большом пальце правой ноги. Палец распух до размера сливы, кожа вокруг ногтевого валика побагровела, из-под края сочился гной. Онихокриптоз, осложненный паронихией. Запущенный случай: ноготь врос с обеих сторон, и боковые валики превратились в сплошную воспаленную массу.

Пациента усадили на стул, ногу уложили на табурет, накрытый клеенкой. Наложил тугой резиновый жгут на основание пальца. Обезболивание по Оберсту: два укола двухпроцентного раствора кокаина по обе стороны от сухожилия разгибателя. Жгут не только обескровит поле, но и не даст токсичному алкалоиду уйти в системный кровоток. Через три минуты палец онемел и побелел.

Скальпелем продольно отсек вросший край ногтевой пластины – от свободного края до самого матрикса. Зажимом Кохера захватил отсеченную полоску и вывернул ее одним уверенным движением. Под ней обнаружился карман гноя. Острой ложечкой Фолькмана я вычистил его и тщательно выскоблил обнажившийся краевой участок матрикса, чтобы уничтожить зону роста и исключить рецидив. Грануляции на боковом валике были рыхлые, кровоточивые. Прижег их палочкой ляписа. Со второй стороной поступил точно так же, сохранив здоровую центральную часть ногтя.

Кулагин ассистировал молча. Извозчик сидел бледный, вцепившись обеими руками в сиденье стула.

Промыл рану перекисью водорода, снял жгут. Наложил тугую повязку с йодоформной марлей и отпустил пациента с наказом не наступать на ногу два дня и явиться на перевязку послезавтра.

– Чисто работаете, – сказал Кулагин.

Похвалил. Приятно, что тут говорить.

После операции я зашел к Беликову. Старший врач сидел за столом, перебирая какие-то бумаги, и при моем появлении снял очки.

– Садитесь, Вадим Александрович. Ну, что скажете?

– О чем именно, Александр Павлович?

– О вчерашнем, разумеется. Вы ведь довольны?

Довольным было слишком слабое слово. Вчера на моих глазах умершая собака начала дышать, зал Хирургического общества хоть и раскололся во мнениях, но часть его стала на нашу сторону. Метод работал.

– Доволен, – ответил я. – Хотя комиссия…

– Комиссия будет заседать, – Беликов махнул рукой. – Пусть заседает. Главное сделано. Метод показан публично, при свидетелях. Его уже нельзя замолчать. Хотя многие хотят именно этого.

Он надел очки и вернулся к бумагам, давая понять, что аудиенция окончена. На пороге я столкнулся с письмоводителем.

– Там двое. Военный и штатский. Ждут в приемном покое. Веденский уже пошел к ним.

– Это Колчин и Самойлов, – произнес Беликов, поднимаясь из-за стола. Обещали явиться утром, и пришли. Причем одновременно.

Да, это именно они. Веденский уже был с ними, что-то уже объяснял. Мы подошли, поздоровались.

– Приехали посмотреть ваше чудо поближе, – сказал Колчин.

– Ничего сверхъестественного! – махнул рукой я. – Просто новый метод. Пойдемте, все покажем.

Мы с Веденским повели их в ординаторскую. В перевязочную идти не стоит, лишние микробы там не нужны, все не стерильные. Кроме лавки нам, по большому счету, ничего не нужно.

В качестве подопытного пришлось выступить молодому фельдшеру Андрею Климову. Я хотел пошутить, что сейчас начнем капать хлороформ, как вчера, но не стал. Некоторые могут не оценить.

Климов взял пример с Рыжика (хотя на заседании он не присутствовал) и мужественно лег на лавку. Я скрутил полотенце валиком. Веденский предложил объяснять мне, я пожал плечами и согласился.

– Смотрите. Пациент без сознания, допустим, после удара, утопления, отравления хлороформом, неважно. Дыхание прекратилось. Первое, что происходит при потере сознания, это расслабление мышц. Язык западает назад и перекрывает вход в гортань. Все методы Сильвестра, Шюллера и прочих, которым нас учили, бесполезны, потому что воздух просто не проходит мимо запавшего языка.

Гости дружно закивали.

– Первое, – продолжил я. – Запрокидываем голову назад. Одна рука на лоб, другая под шею. Так мы натягиваем ткани передней поверхности шеи и частично приподнимаем корень языка.

Климов был почему-то весьма напряжен. Наверное, не был до конца уверен в том, что хлороформ не появится. Гости достали записные книжки и карандаши.

– Второе. Выдвигаем нижнюю челюсть вперед и вверх. Пальцы за углы нижней челюсти, вот сюда, и тянем на себя. Это механически оттягивает язык от задней стенки глотки.

Показал движение. Климов дернулся.

– Не двигайтесь, пожалуйста, чтобы нам не пришлось прибегнуть к хлороформу.

Все, включая Кулагина и исключая Климова, заулыбались.

– Третье. Зажимаем нос. Делаем глубокий вдох, плотно прижимаем свои губы к губам пациента и с силой вдуваем воздух. Грудная клетка должна подняться. Потом отпускаем и даем воздуху выйти пассивно. Шестнадцать процентов кислорода в выдыхаемом воздухе, этого достаточно для поддержания жизни. Это если без трубки.

Прижиматься губами к Климову я все-таки не стал. Это было уже лишним, и так все понятно.

– Теперь вы, – сказал я Колчину. – Попробуйте. Только без вдувания, просто положение рук.

Штабс-капитан снял мундир, закатал рукава и подошел к кушетке. Руки у него были явно очень сильные, но челюсть нашему подопытному фельдшеру он все-таки не свернул и быстро нашел правильное положение пальцев на челюсти.

– Так?

– Чуть выше. За углы, за углы. Почувствуйте кость. Вот. Теперь тяните вперед, к себе.

Климов лежал терпеливо, как манекен.

Самойлов был следующим. Земский врач был менее ловок, но упрямее. Повторил прием шесть раз подряд, пока не добился автоматизма. Интересно, будет ли болеть у Климова завтра челюсть. Ну, это же ради науки.

– А если трубка есть? – спросил Самойлов, выпрямляясь.

– Трубка упрощает дело. Вставляете ее за корень языка, щиток прижимаете к губам пациента и вдуваете воздух через наружный конец. Не нужно запрокидывать голову и выдвигать челюсть, трубка сама удерживает язык.

– Где бы нам взять такую трубку? – Колчин и Самойлов намекающе посмотрели на нас.

Принесли трубку. Обе врача по очереди повертели ее в руках.

– Конструкция простая, – заметил Самойлов. – Но в Тверской губернии такой нет и не купишь.

– Купить нигде нельзя, – согласился я. – Их пока не производят. Но изготовить можно за полчаса, если есть резиновая трубка подходящего диаметра и что-нибудь для щитка.

Колчин переглянулся с Самойловым.

– А нельзя ли…

Колчин развел руками.

– Можно, – сказал Беликов. – Но придется немного подождать. Вадим Александрович, попросите, пожалуйста, Тимофея. Пусть сходит в магазин и сделает две штуки. Вот деньги.

– Да, конечно.

…Слесарь тем временем работал над будкой для нашего Рыжика. Придется отвлечься, не страшно.

– Тимофей, нужны две дыхательные трубки. Такие же, как ты делал для собаки, только по человеческой мерке. Материалы купишь в аптекарском магазине на углу Таврической. Вот деньги.

Я протянул ему рубль, который получил от Беликова, и сделанную мной трубку. В принципе, он ее уже видел, но пусть еще посмотрит.

– Такую же резину брать?

– Да, все точь-в-точь такое.

– Понял. Скоро будут.

Он ушел и вернулся через пятнадцать минут с бумажным свертком. Выложил на верстак две мотка резиновой трубки и два кружка полированного рога. Сдачу честно положил рядом.

Работал он быстро. Нагрел резину над спиртовкой, придал ей S-образный изгиб, дождался, пока остынет и зафиксирует форму. Просверлил в роговых кружках отверстия точно по диаметру трубки, насадил их по центру, закрепил клеем. Края фланцев обточил напильником, чтобы не было острых граней. Каждую трубку проверил, продув через нее воздух.

Скоро две трубки лежали на верстаке, одинаковые, аккуратные, с гладкими щитками и ровным изгибом. Без, разумеется, латунных наконечников. Плотная резина справится сама.

Я вернулся в ординаторскую, где Колчин и Самойлов пили чай.

– Вот. По одной каждому.

Колчин взял свою, повертел.

– Главное, чтоб пациент был без сознания. А то рвотный рефлекс сработает.

Штабс-капитан посмотрел на меня с благодарностью.

– Вадим Александрович, я завтра возвращаюсь в Кронштадт. На корабле у меня шестьсот человек команды. Если эта штука спасет хотя бы одного матроса, я ваш должник.

Самойлов ничего не сказал. Он аккуратно завернул трубку в носовой платок, убрал в саквояж и застегнул замок. Потом молча пожал мне руку.

После их ухода я вернулся к работе. Перевязки, осмотры, назначения. Рутина, к которой я начинал привыкать.

Затем привезли извозчика с рассеченным лбом. Лошадь понесла, пролетка зацепила фонарный столб, и его выбросило на мостовую. Рана оказалась неглубокой, кость цела. Я почти ничего и не делал. Кулагин промыл перекисью, наложил четыре шва, и мужика отправили домой с перевязанной головой и наставлением явиться через три дня. Обычное дело. Даже сотрясение вроде не получил, по рассказу сознание не терял, и никаких симптомов. Крепкий лоб. Мужик больше переживал не за него, а за ремонт пролетки, который «обойдется в копеечку». Пролетке по прочности до его лба было очень далеко.

Потом я отправился в ординаторскую снова выпить чаю. Чайник на столе уже остыл. Только я потянулся за спичками, чтобы разжечь спиртовку, дверь распахнулась, и в комнату вошел Лебедев.

Он держал в руке газету, сложенную вчетверо. Лицо у него было недовольное, причем недовольное очень.

– Вот, – сказал Лебедев, бросив газету на стол рядом с чайником. – Полюбуйтесь.

Газета была свежая, сегодняшняя. «Петербургский листок». Самая тиражная, вездесущая и скандальная ежедневная газета столицы. Ее читали все: от извозчиков и лавочников до чиновников и даже самих профессоров (которые, конечно, скрывали это и презрительно называли ее «бульварщиной»). «Листок» славился тем, что хлестко и цинично высмеивал интеллигенцию, обожал смаковать городские происшествия и никогда не стеснялся в выражениях, балансируя на грани фола (или даже с удовольствием за нее падая).

Душа моя начала предчувствовать что-то очень неладное.

Лебедев ткнул пальцем в третью полосу.

– Смотрите.

Предчувствия меня не обманули. На третьей полосе, в разделе городской хроники, красовался фельетон, набранный характерным мелким шрифтом «Листка». Подпись стояла внизу, под жирной чертой: «Аргус».

«Аргус», возможно, побывал на вчерашнем заседании Хирургического общества. Или, что вернее, кто-то из побывавших пересказал ему подробности.

' СОБАЧЬИ НЕЖНОСТИ В ХРАМЕ НАУКИ, или Лобызания через медную дудку

Вчера в почтенных стенах Хирургического общества Пирогова, где петербургская публика привыкла внимать седовласым светилам медицины, давали форменный балаган. Студенческая галерка ревела, почтенные профессора хватались за валерьянку и трости, а председатель едва не разбил колокольчик.

Что же случилось? А то, что молодой лекарь Тверской больницы, некий господин В., решил, видимо, что столичная хирургия изрядно заскучала. Посему он приволок на научное заседание… обыкновенную рыжую шавку.

Извольте видеть, тверские эскулапы измыслили новый способ возвращать покойников с того света. Для сего животное сперва безжалостно уморили хлороформом до полного бездыхания, приведя в ужас добрую половину зала. А затем началось такое, от чего покраснели бы и завсегдатаи портовых трактиров.

Вместо проверенных, предписанных наукой средств, коими пользуется весь цивилизованный мир, наш юный новатор всунул псу в пасть какую-то медную дудку. А далее – о, стыд! – принялся самозабвенно, с натугой дуть в нее, передавая псине дыхание собственных легких и прижимаясь лицом к собачьей морде!

Седые академики, разумеется, вознегодовали и в праведном гневе покинули бы зал, кабы не были прикованы к креслам изумлением. Подумать только: столичным врачам, людям благородного звания, предлагается вступать в этакое сомнительное сношение с пациентами!

Одно дело – вдувать свой дух в бессловесную тварь на потеху публике. Но представь себе, читатель, что на столе окажется извозчик, упившийся до беспамятства, или бродяга с Сенной площади, изъеденный чахоткой, сифилисом и дурными болезнями? Прикажете благородному доктору прикладываться губами к этой заразе через кусок латуни, уподобляясь дикарю?

Говорят, у заносчивого господина В. есть высокое покровительство в лице старшего врача больницы, статского советника Б., который сей ветеринарный цирк всячески поощряет и даже вывел на сцену некоего безымянного мастерового (скорее всего, циркового дрессировщика) в качестве ассистента.

Что ж, если тверским врачевателям так милы собачьи нежности, петербургской публике впору серьезно задуматься: стоит ли доверять свое здоровье и жизнь господам, которые путают хирургический амфитеатр с псарней, а благородную медицину – с луженым ремеслом уличного фокусника?

Аргус'

Веденский, Беликов и Кулагин были в ординаторской через минуту. Веденский первым схватил газету.

– Это… это мерзость! – Он начал задыхаться от возмущения. Худое лицо пошло пятнами, жилка на виске пульсировала. – Какая-то бульварная сволочь! Перекрутил все, оболгал, высмеял! Я поеду и разобью ему физиономию! Сейчас же!

– Кому? – не оборачиваясь, спросил Лебедев. Он сидел на сидел на стуле, смотрел в окно и казался невозмутимым.

– Этому… Аргусу! Фельетонисту!

– Вы даже не знаете, кто это.

– Узнаю! Приду в редакцию и потребую назвать имя!

Лебедев хмыкнул

– Борис Михайлович, – произнес Беликов. – Сядьте и выпейте воды.

– Александр Павлович, вы же прочитали, что там написано!

– Прочитал. К чему-то такому я был готов.

– И вы спокойны⁈

Беликов положил газету на стол, развел руками и посмотрел на Веденского поверх очков.

– А чего вы ожидали, Борис Михайлович? Мы с вами вчера вышли перед залом, набитым профессорами, и заявили, что их методы не работают. Притащили в академию живую собаку. Вдували ей в пасть воздух через трубку. Вы полагали, «Листок» напишет об этом с восторгом? Да, он с восторгом и написал. С восторгом из-за того, что ему есть над чем поиздеваться.

Веденский стиснул кулаки. На скулах проступили белые пятна.

– Они исказили все! Все перевернули! Выставили нас идиотами, шарлатанами, балаганщиками!

– Именно так и должно было случиться, – ответил Беликов не повышая голоса. – Повторяю, мы предполагали это заранее. Я говорил вам, что на нас обрушится шквал критики, даже самой низкопробной. Вы очень хорошо справлялись с эмоциями во время выступления перед залом, возьмите себя в руки и сейчас!

– Но не до такой же степени! Я поеду в редакцию и все-таки врежу ему по морде!

Беликов снял очки. Без очков его лицо выглядело старше и строже, очевидно, он это знал и пользовался этим.

– Борис Михайлович, – сказал он негромко. – Если вас облаяла собака, это не повод вставать на четвереньки и отвечать ей тем же.

Повисла пауза. Все молчали.

Веденский скривился.

– То есть мы просто проглотим это?

– Мы спокойно подумаем, что можно сделать, – подтвердил Беликов, надевая очки обратно. – А через месяц комиссия вынесет заключение. И оно будет основано на фактах, а не на фельетонах. А если вы явитесь в редакцию и устроите скандал, «Листок» с удовольствием напишет продолжение: «Молодой лекарь из захудалой больницы кинулся с кулаками на журналиста». Вот тогда вас действительно никто не станет воспринимать всерьез.

Веденский сел на стул.

– Это несправедливо, – сказал он. – Какой-то придурок может писать все, что ему вздумается, и ничего с этим не сделаешь.

– Разумеется, – согласился Беликов. – Но, боюсь, справедливость и медицина нередко живут на разных улицах. Впрочем, одно утешение у нас есть.

– Какое?

– «Листок» читают сотни тысяч человек. Теперь они знают о нашем методе. Из них, допустим, половина посмеется и через час забудет. Другая половина – через день. Но тысяча запомнит. А среди этой тысячи найдутся врачи, фельдшеры, студенты. И это уже очень хорошо. Они кривляниям так называемых журналистов не поверят.

Веденский молчал. Желание набить морду фельетонисту у него, кажется, все равно не пропало.

* * *

* * *