Текст книги "Петербургский врач 3 (СИ)"

Автор книги: Михаил Воронцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 17 страниц)

Тихвинский поднял глаза от своих рук. Достал из внутреннего кармана сюртука сложенный лист бумаги, развернул его и положил перед собой. Говорил он тихо, ровно, без выражения. Как читают протокол вскрытия.

– Господа. Вчерашнего дня я счел своим долгом лично спуститься в анатомический театр. Мы произвели опыт на трех свежих телах.

Веденский подался вперед на стуле.

– Я ввел зонд в трахею, имитируя ток воздуха, – продолжал Тихвинский. – При стандартном положении головы покойного зонд упирается в запавший корень языка. Проходимость дыхательных путей нулевая.

Он поднял глаза. Посмотрел прямо на меня.

– Однако когда я применил описанную вами мануальную механику, а именно запрокидывание головы с выведением нижней челюсти, произошло нечто поразительное. Подбородочно-язычная мышца натянулась, увлекая за собой корень языка. Просвет гортани открылся полностью. На всех трех телах. Без исключения.

Пауза. Тихвинский сложил лист и убрал его обратно.

– С анатомической точки зрения, господа, механика доктора Веденского работает безукоризненно.

Веденский сжал губы, сдерживая улыбку. Беликов смотрел на комиссию с выражением сдержанного, но несомненного торжества. Секунда. Две. Эх, сейчас бы встать и уйти, пока все хорошо.

Но фон Зандер уже поднимался из-за стола. Позвоночник у него был такой прямой, что казалось, он проглотил линейку.

– Анатомия, это, безусловно, прекрасно, коллега, – произнес он отчетливо, разделяя каждое слово. – Но мы лечим не трупы.

– Вы предлагаете дать этот… – фон Зандер брезгливо указал длинным сухим пальцем на сверток с трубками, лежавший у меня на коленях, – этот опаснейший водопроводный штуцер в руки земским врачам? Фельдшерам?

– Мы указали в статье, что вдувать нужно плавно, контролируя объем по подъему грудной клетки, – начал я.

– Вздор! – перебил Щеглов, подавшись вперед. Усмешка исчезла с его лица. – Вздор и опасная фантазия! В критической ситуации ваш уездный лекарь в панике начнет дуть в крестьянина изо всех сил! Подобно кузнечному меху! Вы понимаете, что он просто порвет легочную ткань? Разовьется острая эмфизема! А воздух, попавший в желудок? Больного немедленно вырвет, и он захлебнется собственными рвотными массами у вас на столе!

Он ткнул пальцем в нашу сторону.

– Вы даете необразованным людям орудие убийства, прикрываясь благими намерениями!

– Визуальный контроль, – попытался я вставить. – Если следить за поднятием грудной клетки и вдувать постепенно…

– Субъективный глазомер! – отрезал фон Зандер. – Никакого объективного критерия. Где предел? Сколько кубических дюймов воздуха допустимо? Каково предельное давление? Вы не знаете, и никто не знает. А между тем фельдшер где-нибудь под Саратовом, у которого из инструментов кулак и фляга со спиртом, получит вашу трубку и вашу статью и начнет эксперименты на живых людях.

В спор вступил Орлов. Он перестал крутить карандаш, выпрямился и заговорил.

– Оставим эмоции, господа. Перейдем к чистой науке. Коллеги, где ваша статистика?

– Мы спасли собаку после хлороформного синкопа и пациента с тяжелой черепно-мозговой травмой, – начал Веденский.

– Два случая! – Орлов пренебрежительно взмахнул карандашом. – Одна собака и один пациент. Для физиологии это казуистика. Пустое место. Где контрольные группы? Где посекундный график восстановления пульса? Где замеры газового состава крови? Где гарантия, что ваш пациент с пробитой головой не пришел бы в себя самостоятельно, без всякого вмешательства?

Веденский открыл рот и закрыл его. Что тут скажешь? Формально Орлов был прав. Два случая, это действительно ничто. Любой статистик плюнет на два случая и будет прав.

Только статистик не стоял в тот момент рядом с синеющим мужиком, у которого язык запал в горло.

– Пока метод не будет испытан на сотне подопытных животных с точными замерами газового состава крови до, во время и после процедуры, – продолжал Орлов, – пускать его в клиники, это антинаучная авантюра. Я говорю это без желания обидеть авторов. Но наука требует доказательств, а не предположений.

Я посмотрел на Беликова. Он едва заметно качнул головой: говори.

– Чтобы собрать такую статистику, – сказал я, – в нашей лечебнице уйдут годы. У нас нет физиологической лаборатории, нет оборудования для газоанализа, нет штата для проведения серийных опытов. Мы городская больница для бедных, а не институт.

– Это трудности, – сказал Орлов. – Но наука устроена именно так. И это трудности ваши, то есть трудности разработчиков метода.

– Нет. Это трудности тех людей, которые за эти годы задохнутся, потому что рядом с ними не окажется человека, знающего этот прием. Каждый из них мог бы быть спасен за пятнадцать секунд. Одним движением рук. Без оборудования, без лаборатории, без статистики. Но он умрет, потому что мы ждем сотого опыта на собаке, – ответил я.

В зале стало тихо. Савельев смотрел на меня из-под тяжелых век. Фон Зандер брезгливо поджал губы. Щеглов барабанил пальцами по столу. Орлов записывал что-то в своих бумагах. Тихвинский снова рассматривал свои руки.

Савельев откашлялся.

– Благодарю вас, господа. Комиссия выслушала ваши пояснения. Мы примем решение в ближайшее время и сообщим авторам метода в установленном порядке.

Это было все. Заседание закончилось. Савельев поднялся, за ним встали остальные. Фон Зандер вышел первым, даже не взглянув в нашу сторону. Щеглов кивнул нам, скорее из вежливости. Орлов прошел мимо, ничего не говоря. Тихвинский задержался, посмотрел на меня, на сверток с трубками, потом молча пожал руку Беликову и ушел.

Мы остались в пустом зале. Пирогов смотрел со стены. Боткин рядом с ним, тоже смотрел.

– Ну, – сказал Беликов, надевая пальто. – Могло быть и хуже.

Веденский молчал. Лицо у него было серое.

– Тихвинский помог больше, чем мы могли ожидать, – произнес я.

– Тихвинский, это один голос из пяти, – ответил Беликов. – Савельев, возможно, два. Но нам нужно по меньшей мере три.

Он застегнул пальто, подхватил портфель.

– Ладно. Поехали. Больные ждут.

Мы вышли из академии в серый петербургский день. Веденский поднял воротник.

* * *

p.s. Прохудившиеся мундиры «свадебных генералов» означают то, что на объявление неожиданно прорвалась суровая правда жизни. Художнику объявлен строгий выговор.

Глава 22

Обратно ехали молча.

Беликов сидел на передней скамье пролетки, прямой, с неподвижным лицом, и смотрел куда-то поверх крыш. Веденский забился в угол, зажав руки между колен.

Комиссия не вынесла решения. Формально это не было отказом. По существу, каждый из нас понимал, что это не самый хороший признак.

Орлов говорил дольше всех. Два случая, сказал он. Два. Один человек и одна собака.

Тихвинский честно пытался нас вытянуть. Он проверил прием на трех покойниках и подтвердил, что просвет гортани открывается. Это было единственное, что можно было считать победой. Но Орлов, получается, отмахнулся: мертвые ткани, мертвые мышцы, и кто знает, как поведет себя живой организм.

Пролетка свернула к больнице.

– Пусть думают, – подвел итог Беликов общему молчанию.

Веденский молчал. Мне хотелось сказать что-нибудь ободряющее. Ничего подходящего не нашлось.

Пролетка подъехала к больничным воротам.

У крыльца стояли двое. Я увидел фельдшера Мохова. Рядом с ним переминался с ноги на ногу какой-то незнакомый мужик в расстегнутом сюртуке. Мохов увидел нашу пролетку и побежал навстречу.

– Александр Павлович! Слава богу!

Беликов соскочил на булыжник, не дожидаясь, пока извозчик остановится.

– Что случилось?

– Вот, – Мохов ткнул пальцем в незнакомого мужика. – С водопроводной станции. Говорит, угорели. Секунду назад подошел, и вы вернулись.

Мужик шагнул к нам. Он был невысокий, плотный, с обветренным красным лицом и коротко стриженными волосами. Руки у него тряслись.

– Ярцев, – выговорил он хрипло. – Игнат Ярцев, фельдшер Главной водопроводной станции. Тут рядом, на Шпалерной. Господа, ради бога…

– Ближе к делу, – сказал я.

– Угорели! В котельной задвижку рано закрыли. Пятеро истопников в зольнике полегли! Вытащили во двор, а они черные все, как чугун. Я один, я не знаю что делать… везти в больницу – пока положим, больше времени потеряем, и их так просто не отвезешь, держать надо, и чтоб не вывалились, и чтоб шеи не изогнулись, а то ведь окончательно задохнутся, да и повозок нет….

– Дышат? – спросил Беликов.

– Еле-еле. Двое вообще не шевелятся.

На пороге появились еще двое фельдшеров.

Беликов повернулся ко мне. Я уже все понял.

– Берем трубки, – сказал я вышедшим – И еще шприц Праваца и камфорное масло, роторасширители, нашатырный спирт, набор для кровопускания и физраствор. И зовите Кулагина с Лебедевым.

Камфора была главным оружием реанимации того времени. Введенная подкожно, она стимулирует слабеющее сердце и дыхательный центр.

Винтовой роторасширитель Гейстера – без него мы можем не обойтись. При глубокой коме мышцы расслаблены и язык западает. Но в переходной стадии гипоксии у человека иногда возникает тризм – жесточайший спазм жевательных мышц. Челюсти сжимаются так, что их не разжать руками.

Аммиак – простое, но эффективное средство. Резкий запах нашатыря бьет по окончаниям тройничного нерва и рефлекторно заставляет пациента сделать глубокий вдох (что нам и нужно). В самых тяжелых случаях (когда кровь уже вишневая и перенасыщена угарным газом) можно сделать венесекцию, выпустить отравленную кровь и тут же влить в вену поллитра теплого физиологического (изотонического) раствора, чтобы разбавить яд и спасти мозг.

Фельдшера кинулись в здание. Через минуту они уже бежали обратно со всем набором, в который, хм, были включены и Кулагин с Лебедевым, выскочившие следом.

Мы, оставив большую часть фельдшеров на хозяйстве, погрузились в повозку.

Тут рядом. Три минуты бегом, а на лошади еще быстрее.

Ворота Главной водопроводной станции выходили на Шпалерную, в квартале от нашей больницы. Я бывал здесь только снаружи, видел массивный фасад из красного кирпича и торчащую из-за него трубу. Фельдшер провел нас через проходную, мимо перепуганного сторожа, и дальше, через длинный двор, к приземистому зданию котельной.

Их уже вынесли наружу. Пятеро мужчин лежали в ряд на брусчатке, в рабочей одежде и фартуках, перемазанных сажей. Вокруг суетилось пять рабочих, не зная, что делать. Один поливал лицо крайнему водой. Другой бил по щекам.

Угарный газ связывает гемоглобин, образуя карбоксигемоглобин, и кожа приобретает характерный вишнево-красный оттенок. Но эти люди были черные от угольной пыли и сажи, и разглядеть под ней что-либо было невозможно.

Я присел на корточки над первым. Мужик лет сорока, грудная клетка поднимается, но редко, раз в десять-двенадцать секунд. Зрачки узкие. Пульс нитевидный, частый.

– Этот дышит, – сказал я и перешел ко второму.

Второй тоже дышал, но хрипло, с присвистом. Третий лежал на спине с запрокинутой головой и булькающим звуком в горле. Я перевернул его на бок, подложил ему под голову свернутый фартук, и бульканье прекратилось. Рвотные массы потекли на брусчатку.

Четвертый и пятый не дышали.

– Веденский, берите четвертого! Тройной прием, трубку в глотку, дышите за него. Остальные – берите других!

Никто не спорил. Не было времени вспоминать, кто тут главный. Веденский уже стоял на коленях перед четвертым, запрокидывая ему голову.

Пятый был самый тяжелый. Молодой парень, лет двадцати пяти, с безвольно раскрытым ртом. Кожа на губах синевато-серая. Я выдвинул ему нижнюю челюсть, вставил трубку, зажал нос и дунул.

Ничего.

Еще раз. Грудная клетка приподнялась и опала. Я дул снова. И снова. И снова.

На шестом вдохе парень дернулся, захрипел и закашлялся. У него пошла обильная слюна, я повернул его на бок. Он кашлял, давился, но дышал.

– Есть! – крикнул я. – Веденский, как у вас?

– Дышит, – отозвался тот. Голос у него был хриплый. – Слабо, но дышит.

Беликов уже стоял над третьим, который лежал на боку. Лебедев с Кулагиным суетились вокруг своих. Я даже не видел, использовали ли они трубки. Первый пришел в себя и мычал что-то невнятное.

Рабочие стояли вокруг, молча, вытирая лица кто рукавом, кто ладонью. Некоторые крестились.

– Носилки есть? – спросил Беликов.

– Нету, – ответил Ярцев.

– Доски, двери, что угодно. Их нужно перенести в больницу. Всех пятерых. Немедленно.

Рабочие засуетились. Откуда-то притащили две снятые с петель двери и широкую доску. Погрузили пострадавших и понесли. Процессия растянулась вдоль Шпалерной: впереди Мохов, за ним рабочие с импровизированными носилками, сзади Беликов, я и Веденский.

Мне не давала покоя одна вещь.

– Ярцев, – сказал я, догоняя фельдшера. – Задвижку кто закрыл?

Ярцев покосился на меня и промолчал.

– Я спрашиваю: кто приказал закрыть шиберы, пока уголь не прогорел?

Фельдшер оглянулся по сторонам. Потом заговорил тихо, почти шепотом:

– Управляющий наш. Себрюков Аркадий Николаевич. Он каждую неделю велит раньше закрывать. Уголь экономит. Ему из управы за перерасход выговаривали, вот он и… Когда уголь еще не прогорел, а задвижку закроют, весь газ обратно в зольник идет. Тихо. Без запаха. Люди падают, и все.

– Тихо падают, – повторил я.

– Тихо, – подтвердил Ярцев. – Там вентиляции никакой. Зольник низкий, потолки два аршина. Они шлак чистили, а газу уже полно было.

– А Себрюков где?

– В конторе сидит. Он как узнал, побелел весь, заперся и не выходит.

Мне захотелось вернуться на станцию, войти в контору и объяснить Себрюкову Аркадию Николаевичу, чего стоит его экономия. Но пятеро лежали на досках, и каждая минута была на счету.

– Вы давно там работаете? – спросил я.

– Третий год.

– Раньше такое бывало?

– Бывало. В прошлом году двое угорели, но не так сильно. Откачали. Себрюков тогда тоже велел задвижки раньше закрыть. Я рапорт ему писал, а он мне сказал, что если я еще раз напишу, то уволит.

– Он вам это прямо так сказал? При свидетелях?

– Нет, наедине. Но рабочие знают. Все знают.

– Почему вы не пошли к фабричному инспектору?

Ярцев посмотрел на меня с таким выражением, с каким смотрят на человека, спросившего, почему вода мокрая.

– Инспектор раз в год приезжает, – сказал он. – Себрюков его обедом кормит и коньяком поит. Они давние знакомые.

Внутри у меня что-то сжалось. От привычного, тупого бешенства, которое накатывало каждый раз, когда я сталкивался с этой системой. Пятеро мужиков лежали на грани смерти, потому что один чиновник хотел сэкономить на угле, а другой чиновник закрывал на это глаза за обед и коньяк (ну и за какие-то деньги, как без них).

Я схватил Ярцева за ворот кителя и дернул его к себе.

– Третий год знаете и молчите. Рапорт написали один раз и успокоились. А сегодня пятеро чуть не умерли. И вы прибежали, потому что сами ни черта не умеете.

Ярцев побледнел. Я отпустил его, и он отступил на шаг.

– Я завтра приведу на вашу станцию судебного следователя, – сказал я. – Себрюков ответит по закону. А вы напишете показания. Все, что знаете. Про прошлый год, про рапорт, про угрозу увольнением. Напишете?

Ярцев молчал. Потом кивнул.

– Если не напишете, я найду способ сделать так, чтобы вас лишили фельдшерского свидетельства за бездействие при угрозе жизни. Это я вам обещаю.

Я повернулся и зашагал к больнице, не оглядываясь.

Пострадавших внесли через задний вход и положили в хирургическую палату на втором этаже. Беликов распорядился освободить пять коек у окна. Двоих ходячих больных переложили на койки в коридоре, и они смотрели оттуда с испуганным любопытством.

Началась сортировка. Первого и второго – тех, что дышали самостоятельно, раздели и уложили. Оба были в сознании, но заторможенные, вялые, на вопросы отвечали односложно.

Я проверил им зрачки, на секунду закрыв глаза ладонями от оконного света: реакция сохранена, одинаковая с обеих сторон.

Пульс учащенный, но ритмичный. Сердечные тоны приглушенные.

– Эти двое более-менее, – сказал я Беликову.

Третий, тот, которого я перевернул на бок еще во дворе станции, лежал на койке и тихо стонал. Дышал сам, но поверхностно, часто. Я послушал ему грудную клетку стетоскопом. Справа в нижних отделах хрипы, влажные, мелкопузырчатые.

– Аспирация, – сказал я. – Он наглотался рвотных масс. Возможно, начнется пневмония.

– Положение на животе? – спросил Веденский.

– На боку. Приподнять головной конец. Горчичники на грудь. И следить за температурой. Если к вечеру поднимется выше тридцати восьми, будем думать.

Четвертый, которого реанимировал Веденский, пришел в себя только в палате. Он открыл глаза, увидел белые стены и врачей и попытался встать. Мохов удержал его за плечи. Мужик был крупный, бородатый, лет под пятьдесят. Он вертел головой и повторял одно слово: «Петька». Я догадался, что Петька это кто-то из остальных четверых.

– Петька ваш жив, – сказал я. – Лежите.

Он затих.

Пятый, самый молодой, тот, которого я вытащил, был хуже всех. Он дышал, но сознание не возвращалось. Зрачки сужены, рефлексы вялые. Кожа на лице, когда ее отмыли от сажи, оказалась мертвенно-бледной с лиловым оттенком. Пульс нитевидный, больше ста двадцати в минуту.

– Кислородная подушка есть? – спросил я у Беликова.

– Есть одна.

Мохов ушел. Через пятнадцать минут он вернулся с подушкой. Резиновый мешок размером с обычную подушку. Зайцев наполнил ее кислородом из аптечного баллона. Я приложил стеклянную воронку ко рту и носу пятого, чуть приоткрыл краник.

– Счастье, что хоть одна есть, – сказал Беликов, наблюдая. – Я ее три года назад выбивал у Баранова. Он мне говорил: зачем она вам, у вас же не чахоточное отделение. Насилу убедил.

– Нам бы пять таких, – сказал я.

– Пять ему не напишешь. Он и одну-то подписал, потому что я пригрозил рапортом в управу.

Кислород пошел. Я считал вдохи. Через три минуты пульс у парня стал ровнее, частота снизилась до ста. Через десять минут он застонал и пошевелил рукой.

Затем открыл глаза. Мутные, бессмысленные, но все-таки.

Веденский стоял рядом.

– Вадим Александрович, – сказал он. – Ваш не дышал, когда мы прибежали?

– Нет.

– Сколько вдуваний вы сделали?

– Шесть.

– И он задышал.

– Да.

– Мой тоже не дышал. Я сделал девять вдуваний. На девятом он, слава богу, ожил.

– Борис Михайлович, – сказал Беликов, – запишите все. Подробно. Время от начала реанимации до восстановления дыхания. Количество вдуваний. Состояние зрачков до и после. Пульс. Частоту дыхания. Каждую цифру.

– Я уже потихоньку записываю, – сказал Веденский и вытащил из кармана блокнот. – Понимаю, что это нужно будет.

Я отвернулся к пациенту. Парень смотрел на меня и пытался что-то сказать. Губы шевелились, но звука не было.

– Тихо, – сказал я. – Лежи.

Через час все пятеро были стабильны. Первый и второй даже сидели на койках и пили воду. Третий спал на боку, дыхание выровнялось, но хрипы оставались. Четвертый, тот бородатый, убедился, что Петька жив, и тоже затих. Тот дышал самостоятельно, но был очень слаб.

Я назначил всем теплое питье, наблюдение каждые полчаса, контроль зрачков и пульса. Третьему отдельно прописал горчичники и камфору подкожно на случай, если сердце начнет слабеть.

Беликов вызвал меня в кабинет. Веденский уже сидел там.

– Садитесь, – сказал Беликов.

Я сел.

– Итого, – сказал он. – Пятеро угоревших. Двое с остановкой дыхания. Оба реанимированы нашим методом и живы. Вадим Александрович, что именно вы применили на пятом пострадавшем?

– Тройной прием. Разгибание головы, выдвижение нижней челюсти. Введение ротовой трубки за корень языка. Шесть форсированных вдуваний с зажатием носа.

– Борис Михайлович, у вас?

– То же самое. Девять вдуваний, – сказал Веденский. – До девятого пациент не реагировал. После девятого появилось самостоятельное дыхание. Промежуточная частота дыхания четыре в минуту, через десять минут возросла до двенадцати.

Беликов кивнул.

– Комиссия хотела статистику, – сказал он. – Что ж. Вот она понемногу и появляется.

– Четыре случая для Орлова все еще казуистика, то есть почти ничего. – добавил он. – Но это уже серия, а не совпадение. Запишите все. Подробнейшим образом. С указанием времени, места, обстоятельств отравления, длительности асфиксии, количества вдуваний, динамики восстановления. Каждый случай на отдельном листе.

– Я уже начал, – сказал Веденский.

– Хорошо. И еще. Завтра утром я напишу дополнение к протоколу заседания комиссии. С описанием сегодняшнего случая. Пусть Орлов посмотрит.

Я встал.

– Александр Павлович, мне нужно отлучиться. Ненадолго.

Беликов посмотрел на меня.

– Куда?

– На водопроводную станцию. Поговорить с управляющим Себрюковым.

– Вадим Александрович, вы врач, а не полицейский.

– Пятеро его рабочих чуть не погибли, потому что он приказал закрыть дымовые задвижки раньше времени, чтобы сэкономить уголь. Фельдшер Ярцев знает об этом. И в прошлом году было то же самое. Будем ждать, пока еще раз это случится? Если что-то делать, то лучше сейчас. По горячим следам. Объяснить так, чтоб запомнил.

Беликов помолчал.

– Завтра, – сказал он. – Завтра вы напишете подробный рапорт, и я передам его окружному фабричному инспектору. Официальным порядком. Если пойдете туда сейчас и устроите скандал, Себрюков или как его там первым делом побежит жаловаться.

– Хорошо, – сказал я. – Завтра.

Не уверен я, что стоит обойтись без разговора, но пока не буду спорить. Одно дело – бумага, а другое – когда тебя обещают стереть в порошок. Но лучше всего эти методы работают в связке. «Добрым словом и револьвером…» Бить управляющего я конечно не собирался, это не наши методы, мы люди интеллигентные… хотя вот тут мне все-таки стоит помолчать.

Я вернулся в палату. Пятый, тот молодой парень, спал. Дыхание было ровное, глубокое. Кислородная подушка лежала рядом на табурете, пустая. Я проверил ему пульс. Восемьдесят четыре. Ритмичный. Зрачки одинаковые, реагируют на свет.

Рядом на соседней койке бородатый, четвертый смотрел на спящего парня. Увидел меня и сказал тихо:

– Это Петька. Племянник мой. Только из деревни приехал. Три недели как.

– Будет жить, – сказал я.

Мужик посмотрел на меня, и на его лице проступила благодарность.

– Лежите, – сказал я. – Вам отдыхать надо.

Он кивнул. Я вышел в коридор.

Дарья Егоровна, старшая сиделка, уже несла по коридору жестяной поднос с кружками теплого чая.

На дворе темнело. Рыжик сидел у крыльца и колотил хвостом по булыжнику. Я присел, потрепал его по загривку.

* * *

* * *