Текст книги "Петербургский врач 3 (СИ)"

Автор книги: Михаил Воронцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 17 страниц)

Глава 6

Во дворе стояли Аграфена и Николай. Последнее время Аграфена часто с ним советовалась по разным вопросам. Видимо, и сейчас что-то обсуждали.

Я прошёл через ворота и остановился.

– Ну что, Вадим Александрович, – сказал Николай, не вынимая папиросы изо рта, – вид у тебя такой, будто нашёл работу или похоронил кого.

– Нашёл, – ответил я.

– Где это, позвольте узнать? – спросила Аграфена.

– В городской лечебнице на Тверской. Больничным служителем.

Наступила короткая пауза. Николай наконец вытащил папиросу изо рта, посмотрел на неё так, словно она могла подтвердить или опровергнуть услышанное, и сунул обратно.

– Служителем, – повторил он.

– Санитаром, если по-военному.

– Я знаю, кто такой служитель в больнице. Я в госпиталях по три раза в год лежал, меня на Кавказе санитарам сдавали, как посылку. Ты, Вадим Александрович, в своём уме?

Аграфена Тихоновна захлопнула счётную книгу.

– У Извекова платили сколько? Тридцать пять?

– Да.

– А тут?

– Поменьше

– Поменьше, – повторила она медленно. – За что? За то, что таскать судна и мыть полы в палате, где пятнадцать человек лежат в горячке?

– Примерно за это.

Она поправила платок.

– Вадим Александрович, у меня есть знакомый, отставной фельдшер Нежданов. У него рука не разгибается, он сам её тряпкой приматывает, как сломанную. Так вот он пятнадцать лет работал в больнице. И я вам скажу, он домой приходил в таком состоянии, что страшно было смотреть.

– Я догадываюсь.

– Догадываешься ты, – сказал Николай. – Догадливый. У Извекова ты чернила разводил и бумажки подписывал, это я понимаю, тут голова нужна, а не спина. А там тебя первый же фельдшер сгонит за дровами, и пойдёшь ты, барин, колоть, и мозоли у тебя пойдут, как у дровосека. И за копеечную зарплату.

– Я знаю.

– Что, больше совсем некуда идти? – спросила Аграфена.

– Совсем, – развел руками я. Разговаривать не хотелось, своими планами я поделиться, понятное дело, не мог.

Она ничего не ответила. Николай снова закурил.

– Ну, – сказал он, выпустив дым в сторону, – дело твоё. Только знай: там не у господина доктора на Литейном.

– Приму к сведению! Все это я и так знаю.

Разговор начал меня уже окончательно раздражать.

– Прими, прими.

Он выбросил окурок, тот зашипел и погас. Я пошёл вверх по лестнице.

В комнате было холодно. Печь я протопил ещё утром, но за день всё выстудилось. Я сел на кровать и посидел минуту, не снимая пальто.

Восторга мое ближайшее будущее не было никакого, но лучших вариантов вхождения в медицину я не видел. Другие места в больницах заняты или мне на них работать запрещено.

Я встал и пошёл на Мытнинскую.

На рынке у Обводного, между рядами с поношенными шинелями и латаными валенками, я за час купил всё, что нужно. Две пары штанов тёмно-серого грубого сукна, мешковатых, с широким поясом под ремень, какие носят мастеровые и трактирная прислуга. Две косоворотки тёмного цвета, одну синюю, одну бурую, обе с пуговицами не спереди, а сбоку, у плеча. К ним два пояска. Тяжёлый суконный жилет без подкладки, чтобы не жарко было в палатах и не холодно во дворе. Картуз, два грубых холщовых фартука. И сапоги – крепкие, юфтевые.

Домой я вернулся в сумерках, разложил всё на кровати, посмотрел. Выглядело это как костюм для маскарада, где я должен был изобразить кого-то, кем никогда не был.

– Ну и что, – сказал я вслух. – И ладно. Бывало и хуже.

Потом подумал – нет, все-таки не бывало. Ну да неважно.

…Утром я вышел в половине седьмого. Было серо, мокро, подворотни блестели. Перед больницей я постоял несколько секунд, как перед прыжком в воду, потом зашел в дверь.

Сторож (он же швейцар, хотя этим словом назвать его язык не поворачивался), узнал меня.

– Новый служитель?

– Да.

– Ну, проходи.

Я поднялся в канцелярию. Секретарь уже был на месте.

– Дмитриев? – спросил он. Забыл, что ли, мою фамилию.

– Да.

– Садитесь. Александр Павлович сейчас подойдёт, он в палате.

Я сел. Минут через пять по коридору прошли шаги, потом ещё одни, и в канцелярию вошли четверо.

Беликов шёл первым. За ним вошёл все тот же старший фельдшер Григорий Иванович. Он коротко кивнул мне. Следом появились трое в халатах. Врачи. Один, лет сорока, широкоплечий, с короткими усами, посмотрел на меня без интереса. Второй был худой, бледный, лет тридцати. Третий, самый младший, светловолосый, держал в руках папку.

– Дмитриев Вадим Александрович. Господа, это наш новый служитель. Николай Сергеевич Лебедев, ординатор. Борис Михайлович Веденский, ординатор. Пётр Андреевич Кулагин, младший врач. Григория Ивановича вы уже знаете.

Мы поздоровались.

– Так вот, – сказал Беликов, сев и соединив пальцы на столе. – Мы с Григорием Ивановичем подумали. Вы человек нам неизвестный, непонятно, зачем вам все-таки понадобилась наша лечебница, рассказ ваш вчерашний про академию я, положим, принимаю к сведению, но принять вполне на веру, по правде, не могу. Однако по виду вы непьющий, грамотный и неглупый. Поэтому я назначаю вас старшим больничным служителем.

Он сделал паузу. Я стоял абсолютно спокойно, решив не удивляться.

– Второй наш служитель, Гаврила, работает здесь четвёртый год. Человек он простой, сильный, к больным привык. Но пьёт. Порой пьёт больше, чем работает. Поэтому вы станете им руководить. Вы грамотный, разберетесь. Жалованье, если вы отказываетесь от стола и угла, двадцать один рубль в месяц.

– Согласен.

– Точно понимаете, на что соглашаетесь?

– Точно.

– Ещё одно. – Беликов посмотрел на меня прямо. – Мы с Григорием Ивановичем вчера пришли к одному общему мнению. Вы человек, судя по всему, начитанный. Это хорошо, когда начитанный человек понимает рецепты и не перепутает склянку. Но у нас здесь не гимназия. Если врач или фельдшер вам что-то приказал, вы это делаете, и без разговоров. Это понятно?

– Понятно.

– Хорошо, – сказал Беликов. – Через час утренний обход, к этому времени всё должно быть в порядке. Сейчас подите найдите Гаврилу и отправьте его помогать сиделкам. К обходу – доложите Григорию Ивановичу.

– Где переодеться?

– В подвале, под чёрной лестницей, там у служителей каморка. Там, наверное, и Гаврила сейчас. Ему уже сказали о вашем появлении.

– Хорошо.

Я вышел. По лестнице мимо меня протащили ведро со льдом, за ведром шла сиделка в белом фартуке, молодая, лет двадцати, бледная. Она посмотрела на меня коротко и пошла дальше.

Каморка под чёрной лестницей оказалась узкой, с маленьким окошком, несколькими деревянными шкафчиками и длинной скамьёй. На скамье, положив голову на тряпье, спал Гаврила. Я узнал его по описанию. Крупный, лет тридцати, с бородой, в грязной рубахе, один сапог снят, второй – на месте. Вчера вечером (или даже сегодня ночью) явно пил.

Я толкнул его в плечо.

– Вставай.

Он открыл один глаз.

– Чего?

– Вставай. Обход через час.

– А ты кто такой?

– Новый служитель.

Он сел, поморгал, потёр лицо ладонью.

– Ты вчерашний, что ли? Которого Беликов смотрел?

– Да.

– И что?

– Я старший. Так Александр Павлович назначил.

Он медленно встал. Он был выше меня и шире в плечах. Он посмотрел на меня сверху вниз.

Так, еще одна проблема нарисовалась.

– Старший, – сказал он. – Ты смотри, а. Старший. Барчук-то наш. Я тут, мил-человек, четвёртый год. А ты первый час. И ты мне, значит, приказывать будешь.

– Буду. Так сказал доктор.

– Ничего ты мне не будешь. Пусть мне фельдшер скажет или доктор, тогда я пойду. А ты мне никто.

Гаврила натянул сапог, косоворотку и пошел к выходу. Я – за ним следом.

Мы вышли на улицу.

– Чего тебе? – снова скривился Гаврила.

Я посмотрел на него. Объяснять было бессмысленно. До обхода оставалось пятьдесят пять минут.

– Пошли, – сказал я.

– Куда это?

– За сарай. На два слова.

Он ухмыльнулся шире.

– А, ну пойдём. Посмотрим на твои два слова.

Мы вышли во двор через заднюю дверь. Двор был пустой. Сарай с дровами был в глубине, за флигелем. Мы зашли за него. Поленница доходила почти до крыши. Гаврила остановился, расставил ноги.

– Ну? Что сказать хотел, начальник? По роже получить пришел?

И он попытался меня ударить. Правой с размаха. Сила у него явно была, но надо еще уметь попасть.

Я наклонился под его руку, кулак пролетел у меня над затылком и коротко ударил правой в солнечное сплетение.

Гаврила выпучил глаза, попытался что-то произнести, но не смог и упал на колени.

Я подождал с полминуты.

– А теперь встал, отряхнулся и пошёл в отделение. Сиделкам помогаешь, как обычно, судна, вёдра, всё, что скажут. Обход через сорок минут.

Он кивнул.

– Понял?

– Понял, – прохрипел он.

Быстро он это сделал. Не совсем дурак, похоже.

– Пошли.

Он встал, отряхнул колени, посмотрел на меня уже совсем по-другому и отправился в здание больницы. Я вернулся в каморку, переоделся и тоже пошел в отделение, немного поразмыслив о том, что великие философы и писатели все-таки неправы, заявляя, что насилием ничего не добьешься.

Еще как добьешься. Причем очень быстро. Экономия времени и сил колоссальная.

Гаврила уже был там, тащил узел белья.

И тут снизу, с первого этажа, у входа в приёмный покой, раздался крик, потом мат, потом грохот. Потом снова крик, уже женский, и голос сторожа, срывающийся:

– Сюда, сюда, скорее!

Я сбежал по лестнице. В приёмном покое, на лавке, сидел, привалившись к стене, здоровенный мужик в расстёгнутом армяке. Армяк слева был чёрный от крови. Она сочилась, капала на пол. Рубаха тоже была чёрная. Глаза у мужика были стеклянные, он смотрел в потолок и мычал. Сиделка, какой-то мужчина (фельдшер, скорее всего, я его раньше не видел) и сторож стояли поодаль и явно боялись к нему подходить. Чуть ближе к мужику топтался невысокий извозчик, в треухе, с красным лицом.

Ножом, скорее всего, пырнули. А чего все пострадавшего так опасаются? Дяденька, похоже, пьяный дальше некуда, но вроде сейчас сидит смирно.

– Я тут… – заговорил извозчик, едва я вошёл, – я везу пустой, смотрю, в арке валяется. Думаю, пьяный, ладно. А он в крови. Пощупал – тёплый, дышит. Ну, пожалел я христианскую душу, помог залезть ко мне. Он не буянил, смирный был, стонал только. А в больнице что-то на него нашло!

– Что нашло?

– Драться полез! Руками замахал, сейчас вроде успокоился, но надолго ли! Знал бы я таком, ни в жизнь бы к себе не посадил! Мне мое здоровье дороже!

– Фамилию его знаешь?

– Да откуда!

Извозчик быстро ушел, как я понял, во избежание лишних расспросов. Хорошо тебя понимаю, я сам сделал так, когда эсеру не дал бомбу бросить. Потом, правда, господа полицейские все равно отыскали, но это уже как бы другая история.

Я подошёл к мужику. По коридору уже бежали врачи – Веденский и Кулагин, за ними старший фельдшер Григорий Иванович.

– Что тут? – спросил Веденский сразу у всех.

– Привезли с ножевой. Левый бок, – сказал фельдшер, который уже был здесь.

– На носилки его и в операционную, – сказал Веденский.

И тут мужик вскочил, пошатнулся, замахал руками, заревел. Он был огромный, пудов на восемь и очень пьяный. Из бока у него текло всё сильнее. Глаза пустые, стеклянные. Веденский попытался перехватить его за руку, но мужик оттолкнул его и доктор отлетел к стене.

– Не подходи! – проревел мужик.

Похоже, не доверяет врачам. Считает, что располосованный бок сам заживет. Любопытная точка зрения.

– Держите его! – крикнул явно не согласный с таким мнением Григорий Иванович.

Прибежали еще люди, принесли брезентовые носилки, положили рядом.

Поразмыслив, я шагнул к мужику сбоку, схватил его за шею и плечо, и кое-как повалил на носилки. Больничное дзюдо сработало.

Кое-как при помощи ремней господина больного удалось привязать к носилкам. Руки и ноги ему тоже связали, потому как размахивать ими он не переставал, и сила в каждом взмахе присутствовала в большом количестве.

Я, прибежавший Гаврила и два фельдшера потащили мужика в операционную. Во время переноски тот, по счастью, немного успокоился. В операционной нас уже ждал Лебедев – еще один врач.

Перекладывать мужика на стол было отдельной историей. Он снова забил ногами, заорал, начал крутиться, но его кое-как уложили, зафиксировав ремнями на столе. С бока срезали армяк и рубаху ножницами. Вот она, рана. Длинный косой разрез, сантиметров двенадцать, с ровными краями. Лебедев пощупал пальцами, надавил, нахмурился, но немного облегченно.

– Брюшины, кажется, не задето. Мышцы разрезаны, но вроде без проникновения. Хлороформ.

Веденский взял маску Эсмарха – проволочную, обтянутую фланелью. Марля не подойдет. На марлю накапали хлороформа из тёмного пузырька. Мужик замотал головой, попытался укусить, его придержали, маску всё-таки прижали. Минуту он ещё рычал, потом дыхание у него пошло ровнее, ещё минуту он поборолся с собой, потом обмяк окончательно. Веденский считал капли вслух, делая по двадцать в минуту.

– Следи за зрачком, – сказал Лебедев негромко.

– Слежу.

Наркоз шёл плохо. Пьяный организм берёт хлороформа много, а держит его паршиво. Мужик несколько раз пытался «всплыть», мычал, дёргал привязанными руками. Ремни трещали.

Лебедев работал быстро. Сначала промыл рану борной кислотой, потом длинным пинцетом прошёл по ране до самой мышцы, убедился, что брюшная стенка цела, и начал шить. Кетгут, потом шёлк. Рассечённые мышечные пучки он сводил аккуратно, не торопясь, шов за швом. Кожу зашил наружным шёлковым швом, частым, одиночными узлами. Всё вместе заняло меньше получаса.

За это время мужик один раз всё-таки проснулся. У него открылись глаза, он увидел потолок и попытался сесть. Веденский еще накапал, Григорий Иванович придержал плечи, я схватил его ноги. Он побился десяток секунд и отключился обратно.

Лебедев наложил повязку.

– Жить будет. Если не сопьётся окончательно. Уколите камфару.

Кулагин уколол. Пациента оставили на столе ещё на четверть часа, потом переложили на каталку и повезли в мужскую хирургическую палату.

Все это закончилось в начале одиннадцатого.

Передохнуть, отойти от стресса, отрефлексировать, осознать пережитое, закончить гештальт или сделать еще что-то такое с модными спустя сто лет названиями мне не дали, и к двенадцати я колол дрова у сарая, того самого, за которым утром разговаривал с Гаврилой.

Колка дров, кстати, вполне заменила рефлексию, потому что я уже через минуту возненавидел ее настолько, что приключение с пьяным порезанным амбалом практически вылетело из памяти.

Эх, знать бы о таком методе раньше, ввел бы у себя в лаборатории.

Дрова были сырые и раскалывались плохо. Гаврила, мрачно сопя, колол их рядом со мной. У него получалось явно лучше, он это видел, и смотрел на мою дилетантскую работу топором с мстительной полуулыбкой.

Затем я вместе с Гаврилой тащил на второй этаж мастерового с грыжей. По весу тот не уступал гражданину с ножевым, но не буянил, а только охал. Его занесли в операционную, где Лебедев уже снова мыл руки, и оставили там.

Затем я таскал в буфет ведра колотого льда из ледника во дворе. Ледник был полуподвальный, с деревянной дверью, обитой войлоком, и внутри лежали огромные бруски льда, переложенные соломой. Лёд кололи по куску, я нагружал ведро и тащил наверх. Один раз ушко выскочило, я едва не навернулся с лестницы, но удержался, выругался вполголоса. Подошла сиделка, женщина лет тридцати пяти.

– Ты новый, что ль?

– Новый.

– Ничего. Приживёшься или сбежишь.

Дальше меня отрядили помогать слесарю Тимофею, хотя помощь ему особо не требовалась. В умывальной на первом этаже забилась раковина. Тимофей, жилистый, похоже, тоже любитель спиртного, лёг на пол, велел мне держать ведро и светить керосиновой лампой. Он развинтил сифон, вылил оттуда в ведро чёрную жижу, вычистил грязь. Я держал ведро и старался не дышать.

– Долго ты тут проработаешь? – спросил Тимофей, с улыбкой глядя на меня.

– А что?

– Да это я так, к слову…

– Посмотрим, – повторил он. – У меня вопрос важный. Я с прошлым служителем, которого до Гаврилы брали, договор имел. Он мне иногда помогал, я ему денег за это давал. Гаврила, паразит, работать не хочет, от него толку ноль. Ты сообразительный, я вижу. Если захочешь подрабатывать со мной вечерами, скажи.

– Скажу, если надо будет.

– Ну, смотри.

Одна деталь в облике слесаря показалась мне странной – огромный деревянный крест, наподобие того, какой носила Полина. Когда он возился с раковиной, тот стал немного виден. Тоже, что ли, любитель вызова духов и столоверчений.

Потом в коридоре второго этажа у двери в уборную упал больной. Лысый, тощий, в серой пижаме, с забинтованной головой. Он шёл, видимо, сам, и потерял сознание, и мягко осел у стены. Я проходил мимо с пустым ведром. Пощупал пульс – частый, нитевидный, но был. Я подхватил его под мышки, он был лёгкий, пуда четыре, не больше, и занёс в палату, на его койку у окна. Прибежала сиделка, за ней санитар.

– Второй раз за сегодня.

И вот так целый день. Весело, что скажешь. Ладно, посмотрим, что будет дальше.

В двадцать минут восьмого старший фельдшер сказал, что я могу идти домой. Я переоделся, попрощался и отправился на Суворовский.

На улице было темно и сыро. Фонарщик шёл по Тверской с шестом, зажигал газ. Я постоял секунду у калитки, разминая плечи. Правое ныло, левая лопатка тоже, поясница тоже напоминала о себе…

– Ну, – сказал я себе тихо, – а чего ты хотел.

И я пошёл по направлению к Суворовскому.

* * *

Глава 7

Во дворе уже сгущались серые сумерки, когда я вошел в парадную. На лестнице, казалось, было холоднее, чем снаружи. Руки после дров казались тяжелыми.

Дверь скрипнула, на площадку вышла Аграфена.

– Вадим Александрович, постойте-ка.

Я остановился.

– Почтальон нынче приходил, спрашивал вас. Я ему сказала, что человек переехал в соседнюю квартиру, что ящик давно с той двери снят и на новую прибит. Он подивился, но письмо все же оставил. В ящике у вас лежит.

– Благодарю вас, Аграфена Тихоновна.

– Из-за границы, кажется. Марки чудные. Мельком увидела.

Из-за границы… из-за границы мне мог написать только один человек.

Чувствуя, как застучало сердце, я поднялся к своей двери, открыл ящик и вытащил конверт.

…Бумага кремовая, с легкой желтизной. Я открыл дверь, зашел, включил свет, и увидел частую сетку водяных знаков, а в углу проявился маленький вензель. Внутри конверта находилась тонкая темная подкладка.

В левом верхнем углу на лицевой стороне выдавлено что-то вроде маленького герба, по его краям держалась тонкая позолота.

À Monsieur V. Dmitrieff Russie, St.-Pétersbourg Perspective Souvorov, 18, log. 10

И ниже по-русски: Суворовскiй пр., д. 18, кв. 10.

Анна не знает, что я теперь живу в соседней квартире.

В правом верхнем углу лепились две итальянские марки с профилем в лавровом венке. Круглый штемпель с надписью ROMA (FERROVIA) частично заходил на марки.

Я перевернул конверт. На оборотной стороне обратный адрес: Villa Medici, Fiesole. Firenze, Italia. Имени отправителя не было (писать его в то время считалось дурным тоном). Жирный круглый штемпель С.-ПЕТЕРБУРГЪ, 31 ОКТ. 1904. Письмо, отправленное двенадцатого ноября, пришло в Петербург тридцать первого октября. Я усмехнулся про себя. Два календаря, тринадцать дней разницы, и письмо на вид добиралось в прошлое. Символично.

Клапан был скреплен сургучом. Темно-бордовая капля с четким оттиском родового герба. Контур птицы и полустертые буквы вокруг: Батурины.

Я сел за стол и положил конверт перед собой.

Значит, не забыла меня в своей Италии.

Villa Medici во Фьезоле, Флоренция. Там сейчас тепло, сухо, виноградники, виллы с каменными террасами. У семнадцатилетней графини Батуриной уроки итальянского, балы, прогулки по морю. А у меня позади день рубки дров, таскания ведер, пьяный коллега Гаврила, которого пришлось бить, потому человеческую речь он понимать не хотел, и впереди еще такие же дни.

Вскрыть конверт? Сломать сургуч, развернуть лист, узнать, что она пишет? Наверняка что-то нежное и обстоятельное, с описанием цветущих в ноябре лимонов и тоски по Петербургу. И, возможно, тоски по мне. Время романтическое, и наши отношения как раз в этом духе.

И что дальше?

Написать в ответ? О чем? О больнице на Тверской? О том, что циркуляр Извекова все еще не отменен, и что меня не берут даже в фельдшеры? Что я сейчас больничный служитель с очень зыбким будущим? Написать ей, чтобы она написала мне еще.

Никаких перспектив. Тогда, в ту ночь, было прощание. А сейчас может начаться что-то еще – переписка, которая никуда не ведет и будет лишь приносить боль.

Надо сжечь письмо, не распечатывая. Так будет лучше для всех.

Открыть дверцу печи, бросить конверт в огонь и больше об этом не думать.

Да, сжечь. Сейчас. Пока не прочитал.

Я встал, сделал шаг к печке и остановился.

Нет. Сжечь его сейчас будет тоже глупой сентиментальностью. Поэтому я снова положил письмо на стол.

Завтра решу, что делать. А сейчас надо спать, завтра еще один нелегкий день.

* * *

На квартире было темно. Горела только керосиновая лампа на комоде, фитиль прикручен до минимума, и желтый круг света падал на край стола, не доходя до стен. Азеф сидел в кресле у окна, спиной к улице. Грузное тело занимало все кресло целиком, подлокотники трещали, когда он двигался. В руке он держал стакан с чаем.

Куратор устроился напротив, на стуле. Шляпу положил рядом, на пол.

– Ну, – сказал куратор. – Что у вас.

Азеф не сразу ответил. Он поставил стакан на стол, подвинул его пальцем к центру и поправил, как будто это имело значение.

– Евгений Филиппович, я вас слушаю.

– У меня ощущение, – сказал наконец Азеф, – что в организации есть кто-то еще.

– В каком смысле?

– В прямом. Кроме меня есть кто-то, кто управляет. Или, по крайней мере, вмешивается. Я не могу объяснить точнее, потому что сам не понимаю. Но это точно есть.

Куратор достал портсигар, щелкнул замком, закрыл обратно. Закуривать не стал.

– Доказательства?

– Их нет. Есть наблюдения и выводы.

Куратор смотрел на лампу.

– Мы ни о чем таком не знаем, – сказал он.

– Но тем не менее, это есть

– Это, Евгений Филиппович, может быть и ваше воображение.

– Может. Но есть еще Николай Быстров. Точнее, был. Два месяца, как его нет. Исчез. Ни тела, ни записки, ничего. Вечером его видели на Лиговке, и все.

– Бежал, может?

– Куда?

– За границу. Мало ли. Испугался и скрылся.

– Николай не из таких.

Куратор молчал.

– И вы, – продолжал Азеф, – тоже его не находили. Мы уже разговаривали об этом.

– Да, не находили.

– Мне кажется, он кому-то перешел дорогу.

– Не знаю, что вам сказать, – ответил полицейский.

– А если попробовать поискать еще?

– Попробуем, – пожал плечами куратор. – Это нетрудно.

– Я вот о чем думаю, – сказал Азеф. – Деньги.

– Что деньги?

– Спонсоры. У нас несколько человек, которые дают крупные суммы. Некоторых я знаю, некоторые поставили условие о своей полной анонимности. Передают деньги через посредников, причем вся цепочка неизвестна даже им.

– Разумно, – кивнул куратор. – Чем меньше людей о тебе знают, тем спокойнее живется. Мы неоднократно говорили о них. Их имена нам необходимы.

– Я думаю, что все идет оттуда. Буду искать в этом направлении.

– Хорошо.

Азеф поднялся, кресло снова скрипнуло. Он был тяжелее, чем казался сидя. Куратор тоже встал, взял шляпу.

– Николая поищем, – сказал он. – Посмотрим по всем учетам. Может, нашлось где-то неустановленное мертвое тело, подходящее под его приметы. И, Евгений Филиппович, если появится что-то определенное, давайте немедленно свяжемся. Не ждите следующей встречи по графику.

– Хорошо. Думаю, я сам разберусь с тем, кто вмешивается со стороны… и жалеть его я не буду. Вы понимаете, о чем я. Он подставляет всех… и вас, в том числе. Я прошу вас еще об одном: если с кем-то из известных в Петербурге людей… скажем так, что-то случится, провести расследование, не слишком в даваясь в подробности. Не копая глубоко. Ставка слишком высока.

Куратор помолчал, затем ответил.

– Давать полную гарантию до того, как буду известны имена, я не могу. Но, разумеется, мы заинтересованы в том, чтобы наша главная цель не пострадала. Хотя законность в любом соблюдаться будет. Пусть даже формально.

– Именно это я и хотел услышать, – удовлетворенно кивнул Азеф.

…Куратор вышел первым. Было слышно, как он спустился по лестнице, как внизу открылась и закрылась парадная дверь. Азеф подошел к окну, отодвинул край занавески пальцем и смотрел, пока фигура в шляпе не прошла под фонарем и не свернула за угол.

– Жди меня в гости, – тихо проговорил он, отвернувшись от окна и обращаясь к невидимому и пока еще неизвестному врагу. Убившему Быстрова и мешающему его планам.

Потом он опустил занавеску, взял стакан с холодным чаем, быстро допил его. Снял с крючка пальто, Погасил лампу, закрыл дверь на ключ и медленно пошел вниз.

* * *

Утром я поднялся затемно. Аграфена на кухне уже гремела заслонкой. Мне кажется, она никогда не спала. На весь голодный с утра подъезд пахло едой. Я быстро поел и отправился на работу. Встречаться ни с кем из соседей, кроме Николая и Аграфены, не хотелось. Начнут спрашивать «за жизнь», а мне сказать нечего. Говорить правду, где и кем работаю, не хотелось, а ложь рано или поздно выберется наружу. Та же Аграфена проболтается. Или Николай. Он хоть и бывший военный, а поговорить большой любитель.

Письмо от Анны захватил с собой.

До Тверской шел пешком. В подворотнях стояла вода от ночного дождя, дворники скребли метлами тротуар. Я пришел за четверть часа до времени и, глубоко вздохнув, прошел через ворота во двор.

…Для начала мне пришлось мыть пол в коридоре.

– Начинай от окон, к двери. Тут карболка, она руки жжет. После руки мой с мылом, иначе кожу съест, – сказал мне фельдшер. Наконец-то я запомнил его фамилию – Мохов.

Что такое карболка, я знал. Ее запах щипал в носу, пока я возил тряпкой. В процессе я усмехнулся: здесь моют полы с карболкой, и никто даже не спорит. А Извекова, в его дорогущей операционной на Литейном я так и не смог убедить это делать.

Кстати, нет ли сейчас такого наказания, как «общественные работы»? Извеков-то под уголовным делом. Черт с ней, с тюрьмой, пусть бы дали ему пятьсот часов мытья полов в больницах. Я б заплатил за возможность посмотреть на такое, честное слово.

К одиннадцати я вымыл несколько коридоров. Рубаха прилипла к спине. Надо что-то думать насчет перчаток, если таким придется заниматься часто, кожа слезет.

Вот люди офигеют – оперируют-то здесь еще по-старинке, голыми руками, а какой-то служитель полы моет в перчатках. Ишь, интеллигент нашелся.

Потом меня позвали в операционную. Там закончили оперировать утреннего пациента, и Мохов указал мне на оцинкованный таз.

– Вынеси в печь.

В тазу лежали перевязочные салфетки, бурые от высохшей крови, и завернутый в окровавленную марлю, кусок чего-то. Что-то отрезали. Да уж. Разворачивать я, понятное дело, не стал и понес во двор.

Печь для сжигания стояла у стены дровяного сарая. Приземистая, с железной дверцей, закопченная донельзя. Возле нее стоял Игнат, истопник, в кожаном фартуке. Он молча, не меняясь в лице, как демон в аду, привыкший за тысячу лет к своей работе, высыпал содержимое тазика в огонь. Пламя поднялось и снова осело. Игнат захлопнул заслонку.

Затем мне велели мне забрать корзины из второй палаты. Грязное белье: простыни, рубахи – все пропитанное кровью, сукровицей и прочим. Две большие плетеные корзины я оттащил в прачечную во флигеле.

В прачечной стоял пар, пахло щелоком. Я выгрузил корзины и пошел назад, через двор, мимо заразного барака. В окне барака кто-то затянул то ли молитву, то ли причитание. Монотонно, в нос. Не знаю пока, действительно ли там заразные, или туда отправляют всех подозрительных. Или просто бродяг, которых даже в эти палаты не положишь.

Дальше было еще веселее – меня отправили воевать с клопами. Дарья Егоровна, старшая сиделка, встретила меня на пороге. Она была плотная, строгая, в темном платье и белом фартуке (точнее, уже не совсем в белом), и смотрела на меня, как сержант на новобранца. Аграфена так иногда смотрит, но здесь суровый взгляд Аграфены прошел процедуру модернизации. Ну и упрощения, потому как у Аграфены, несмотря на свою показную суровость, сердце было все-таки доброе.

– Койки выноси, – сказала она. – На двор. Больных пока в соседнюю. Кипяток в самоваре. Лей не жалея.

Я перетаскал с Гаврилой шесть коек во двор, затем отправил его помогать сиделкам. Пока с верхнего этажа слышался надсадный кашель, я лил кипяток. Сварившиеся клопы ползли наружу и падали на землю.

… А потом два дворника в фартуках притащили на рогожной подстилке мужчину лет сорока. Одет он прилично, в коричневом пальто и жилете, но правый рукав порван, а на голове темнела грязь. За ними семенил извозчик в синем кафтане, непрерывно крестясь и бормоча.

– С Литейного везу, ваше благородие. Прямо под колеса их пролетка выкинула, значит. Ихняя-то лошадь понесла, а седока и стряхнуло на мостовую.

– Быстрее в смотровую, – сказал пришедший фельдшер Трофимов. – И докторов позовите.

Мы положили человека на каталку и повезли в смотровую. Она в больнице на первом этаже, в отличии от операционной. В этом были неудобства – нести человека в операционную приходилось по лестнице (лифты, понятное дело, отсутствовали). Хорошо хоть лестница широкая, с небольшими ступеньками.

В смотровой пациента переложили на стол. Трофимов склонился над пациентом, приподнял ему веко, посмотрел зрачок, пощупал шею.

– Пульс есть, хоть и слабый. Дышит.

Я смотрел на лежащего. Дышал он странно. Грудь поднималась неровно, с задержками, и при каждом вдохе раздавалось сиплое бульканье, как будто в горле у него перекатывалась вода. Голова запрокинута набок, нижняя челюсть отвисла. На макушке, чуть сбоку, я виднелось темное пятно под волосами. Шишка уже набухала.

Ушиб головы. Без сознания. С характерным клокочущим дыханием.

Вошли врачи – Кулагин и Веденский.

– Сотрясение, – сказал Веденский, наклонившись над больным. – Не похоже, что что-то еще. Зрачки равные. Давайте нашатырь.

Нет. Ты, уважаемый доктор, неправ. Слишком долго для простого сотрясения нет сознания.

Трофимов взял ватный тампон, плеснул на него из склянки и поднес к лицу пациента.

В эту секунду дыхание лежащего изменилось.

Сначала он захрапел. Не так, как храпят пьяные, а тяжело, прерывисто, с долгими паузами. Храп быстро перешел в хрип, хрип в сип, и я увидел, как губы у него начали сереть. Грудь все еще двигалась, но воздух в легкие уже не шел.

– Задыхается, – испуганно сказал Кулагин.

– Язык, – бросил Веденский. Он выпрямился и обернулся к двери. – Щипцы. И роторасширитель. Скорее.

Трофимов сам метнулся к шкафу. Сейчас возьмет тупые щипцы для вытягивания языка и старый винтовой роторасширитель с облупленным никелем и пятнами ржавчины в резьбе. Если Веденский вставит этот расширитель и начнет крутить винт, с зубами мужчина может попрощаться.

– Будем ломать зубы, – быстро сказал Веденский, словно соглашаясь со мной. – Иначе задохнется. Держите голову.