Текст книги "Петербургский врач 3 (СИ)"

Автор книги: Михаил Воронцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 17 страниц)

Петербургский врач 3

Глава 1

Оловянников поправил котелок, окинул меня взглядом, будто запоминая на будущее, и ушел. Двое городовых остались. Один из них, пожилой, с обвислыми усами и красным от холода носом, кивнул мне на стену.

– Стой там. Жди.

Я встал к стене. Рядом уже стояли трое захаровских. Самого Захара я не видел, его увели первым. Люди помалкивали. Один из них косился на меня, но не заговаривал.

Ждали минут двадцать. Потом подогнали две тюремные кареты. Обычные черные фургоны с зарешеченными окошками. Нас рассадили. Я оказался в одной карете с двумя захаровскими грузчиками, которых я видел, но с которыми ни разу не общался. Карета дернулась и поехала.

Мостовая была скверная. Колеса подпрыгивали на булыжнике, скамья была жесткой, без обивки. Света внутри никакого. Я сидел в темноте, слушая, как один из грузчиков шепчет другому что-то.

Ехали достаточно долго, минут пятнадцать, хотя точно сказать сложно. Потом карета свернула, замедлилась и остановилась. Дверь распахнулась, и в лицо ударил свет фонаря.

– Выходи. По одному.

Нарвский частный дом. Я знал это здание, проходил мимо несколько раз. Двухэтажное, каменное, выкрашенное в казенный желтый цвет, который от сырости и времени стал грязно-горчичным. Фасад, выходивший на улицу, был скромным: три окна на каждом этаже, парадное крыльцо с навесом, фонарь над дверью. Нас завели, разумеется, не через парадное. Со двора, через низкую дверь.

Внутри пахло сыростью. Коридор первого этажа был длинным, с низким потолком. Стены когда-то были побелены, но побелка облупилась и обнажила кирпич. Под ногами каменный пол, местами выщербленный. Горели две керосиновые лампы, дававшие свет, достаточный для того, чтобы не споткнуться, и недостаточный для того, чтобы разглядеть лица.

Нас провели мимо нескольких дверей. Из-за одной доносился протяжный пьяный крик. За другими было тихо. Дежурный, унтер-офицер с сонным лицом, записал мою фамилию в толстую книгу, забрал содержимое карманов и выдал бумажную расписку. Ну хоть револьвер с собой я не захватил сегодня. Хоть в чем-то повезло.

– Сюда.

Камера была на первом этаже, в конце коридора. Дверь дубовая, обитая железом, с окошком размером в ладонь, закрытым заслонкой снаружи. Замок лязгнул.

Я остался один.

Камера четыре шага в длину, три в ширину. Под потолком узкое окно с решеткой, забранное мутным стеклом. Стекло было грязным настолько, что даже днем, вероятно, едва пропускало свет. Сейчас за ним была кромешная темнота. Нары, деревянные, без матраса, вдоль стены. В углу ведро. Стены каменные, покрытые побелкой, на которой предыдущие обитатели процарапали несколько непечатных слов и одну кривую рожу. Печки не было. Было холодно. Каменный холод, от которого не спрячешься.

Я сел на нары.

Итак, что у нас на данную минуту. Статья тысяча тридцать седьмая Уложения о наказаниях. Незаконное врачевание, повлекшее смерть. Оловянников сказал «каторга», и он не врал. Если суд квалифицирует смерть бойца как результат моего лечения, это от четырех до восьми лет каторжных работ. Даже если без отягчающих, даже если суд проявит мягкость, четыре года в Сибири на рудниках. Для меня это скорее всего не смертный приговор. Для всего остального, для лаборатории на Суворовском, для пенициллина, для всех моих планов, это конец.

Я лег на нары, заложив руки за голову.

Самое нелепое было вот что. Завтра мне назначена встреча с генералом. Я должен принести образцы активированного угля и продемонстрировать его абсорбирующие свойства.

Идея была простой. На маньчжурском фронте русские солдаты гибли от дизентерии, отравлений, загрязненной воды. Активированный уголь мог спасти множество жизней. Его производство было дешевым, технология несложной. Оставалось только убедить в этом генерала. И вот я лежал на тюремных нарах и разглядывал потолок, на котором кто-то нацарапал слово из трех букв.

Встречи, похоже, не будет.

Я перевернулся на бок.

Впрочем, встреча сейчас не самое актуальное. На повестке дня то, что мне грозит каторга, и Оловянников этому очевидно рад. Захар и контрабанда – работа сыскной полиции, это понятно. Но то, как он вцепился именно в меня, то, как заранее знал и мое имя и предыдущий штраф, говорит о том, что это было подготовлено. Кто-то навел. Кто-то сообщил, что на подпольных боях работает самозваный врач без диплома. Кудряш? А может, совпало. Сейчас это не имеет значения.

Имело значение другое. Я должен выбраться отсюда. Любым способом.

Я перебирал варианты. Их было немного.

Первый: молчать и ждать суда. Нанять адвоката. Доказывать, что боец умер от удара о пол, а не от моего лечения. Это был бы правильный путь, если бы судебная экспертиза в Петербурге тысяча девятьсот четвертого года работала непредвзято. Но я не верю, что дело обстояло именно так.

Второй: дать показания на Захара. Стать свидетелем обвинения. Это, вероятно, смягчило бы мою участь. Но показания против Захара помимо того, что это подло, означали бы, что я подтверждаю свою работу врачом на боях. А это именно то, что нужно Оловянникову.

Третий вариант пришел мне в голову позже. Он был рискованным. Но других козырей у меня не было.

Лязгнула заслонка на двери. В окошке появился глаз.

– Дмитриев?

– Он самый. Пока был в камере, фамилию не поменял.

– Выходи.

Я поднялся, одернул сюртук. Дверь открылась. Полицейский, молодой, с пушком вместо усов, повел меня по коридору. Мы поднялись на второй этаж по каменной лестнице с чугунными перилами. Здесь было светлее и теплее. Пахло чернилами и табачным дымом. Канцелярские помещения. Несколько дверей с номерами. Полицейский постучал в одну из них.

– Войдите! – раздался уже к сожалению знакомый голос.

Кабинет оказался невелик. Письменный стол, два стула, шкаф с папками. На столе керосиновая лампа с зеленым абажуром, чернильница, стопка бумаг. Газовый рожок есть, но светит именно лампа – специально, что ли, чтоб мрачнее было. За столом сидел Оловянников. Котелок он снял, и показалась аккуратная прическа на косой пробор, темные волосы, чуть примасленные. Без котелка он выглядел моложе. Лет тридцать, не больше. Маленькие глазки смотрели с нехорошим весельем.

– Садитесь, Дмитриев.

Я сел на стул перед столом. Городовой встал у двери.

– Можете идти, – кивнул ему Оловянников. Тот вышел.

Мы остались вдвоем. Оловянников откинулся на спинку стула, сцепил пальцы на животе.

– Ну-с. Давайте побеседуем. Без свидетелей, по-простому. – Он помолчал. – Вадим Александрович, я человек прямой. Буду с вами честен. Ваше положение скверное. Очень скверное. Но я могу его облегчить.

Он подвинул ко мне чистый лист бумаги и перо.

– Напишите чистосердечное признание. Что вы работали врачом при нелегальном бойцовском клубе. Что оказывали медицинскую помощь. Что при оказании вами помощи скончался один из участников боев. Подпишите. Суд учтет ваше раскаяние.

– И что это мне даст?

– По тысяча тридцать седьмой статье Уложения, незаконное врачевание, повлекшее смерть, наказывается каторжными работами сроком от четырех до восьми лет. При чистосердечном признании и отсутствии умысла суд, как правило, назначает минимальный срок, а еще чаще – ниже низшего. Всего год вполне реален. Без признания, при отягчающих обстоятельствах, и восемь вполне реальны.

Он говорил абсолютно спокойно.

– А при отсутствии доказательств? – спросил я.

Оловянников улыбнулся своей мерзкой улыбкой. Тонкие губы раздвинулись, но глаза не изменились.

– Доказательства будут. Множество свидетелей видели вас рядом с телом. Вы были по локоть в крови. Вы что-то делали с его головой. Это подтвердят все присутствовавшие. А наш врач, – он сделал паузу, – наш врач напишет в заключении то… то, что правильно.

До чего мерзкий тип. Зуров, ротмистр из охранного отделения, который пытался заставить меня подписать ложный протокол о том, что террорист Дашков якобы кричал «Смерть самодержавию», хотя бы не скрывал, что действует в интересах своего ведомства. Он был циничен, но понятен. Этот Оловянников получал от процесса удовольствие. Ему нравилось отправлять людей в тюрьму. Смотреть, как они понимают, что выхода нет.

– Вот что я вам скажу, – начал я. – Ваш врач может написать что угодно. Но любой другой врач при вскрытии обнаружит перелом затылочной кости и массивное кровоизлияние под твердую мозговую оболочку. Субдуральная гематома задней черепной ямки с компрессией продолговатого мозга. Смерть наступила от сдавления стволовых структур в результате удара затылком о каменный пол. Механизм травмы однозначен. Мое присутствие рядом с трупом не имеет к физике этого удара никакого отношения. Так что каторгой вы меня не пугайте.

Оловянников слушал, не меняясь в лице. Когда я закончил, он коротко рассмеялся.

– Какой вы, однако, грамотный, для человека без медицинского диплома. – Он перестал смеяться. – Только это не имеет значения. Повторяю: наш врач напишет все правильно. Объяснять, что значит «правильно», я не буду. Вы это понимаете?

Я понимал. И именно поэтому решил играть единственную карту, которая у меня была. Раз нельзя по-хорошему…

– Послушайте, – сказал я. – Я не буду давать показаний о том, что делал на боях. Ни слова. Не буду ничего подписывать. Но у меня есть что вам сообщить по другому поводу.

Оловянников приподнял бровь.

– Я являюсь главным свидетелем по делу о покушении бомбистов на действительного статского советника Рахманова. Террорист из группы эсеров пытался метнуть бомбу в его карету. Я лично сбил его с ног. Бомба не взорвалась. Дело ведет судебный следователь по важнейшим делам Лыков. Мои показания ключевые. Без них обвинение рассыплется.

Оловянников молчал. Его и без того маленькие глаза сузились и превратились в точки.

– И вот теперь, – нарочито не спеша продолжил я, – я сталкиваюсь с тем, что полицейский чиновник собирается подделать заключение врача, чтобы отправить меня на каторгу. Полицейский подлог. Что ж. Если государство обращается со мной так, я считаю себя свободным от своих гражданских обязательств. Я изменю показания. Скажу, что охранное отделение давило на меня, что показания были получены под принуждением. Скажу, что бомба в руках эсера была, но кидать он ее не собирался. Заколебался, стоял в нерешительности, а я его сбил по ошибке. Как государство со мной, так и я с ним. Имею право.

Тишина. Оловянников смотрел на меня, и веселья в его глазах больше не было.

– Вы говорите какую-то чушь, – сказал он наконец.

– Проверьте, – пожал плечами я.

Он встал и вышел в коридор. Я слышал, как он коротко сказал кому-то: «Зайди, покарауль». Дверь открылась, вошел полицейский, тот самый, молодой. Встал у стены, положив руки на ремень. На меня будто и не смотрел.

Я сидел и ждал. Прошло пять минут. Десять. Пятнадцать. Полицейский переминался с ноги на ногу. За стеной кто-то прошел по коридору, хлопнула дверь.

Вернулся Оловянников. Он был другим. Веселье исчезло. Лицо стало жестким, в углах рта залегли складки.

– Оставь нас, – бросил он полицейскому. Тот вышел.

Оловянников сел за стол и подался ко мне.

– Значит, так. Я навел справки. По делу о покушении на Рахманова вы действительно числитесь свидетелем. – Он помолчал. – Только вот что, Дмитриев. Если вы измените показания по делу о покушении, вас привлекут за ложный донос и дачу заведомо ложных показаний. Статья девятьсот сорок третья. Это еще от двух до четырех лет. Добавьте к тому, что у вас уже есть. Считать умеете?

– Чему быть, того не миновать, – сказал я. – Зато вы станете причиной того, что дело о покушении на высокопоставленного чиновника развалится. Политическое дело. Террористический акт. Я не думаю, что вашему начальству это понравится. Следователь, который ведет дело, непременно доложит, при каких обстоятельствах его главный свидетель оказался на каторге.

Оловянников побагровел. Жилка на виске запульсировала.

– Ты что, угрожаешь мне? – Он перешел на «ты». – Я тебя сейчас посажу в камеру к уголовным. Они тебе быстро объяснят, как разговаривать с полицией.

– Посмотрим, – холодно ответил я. – Кто кому там что объяснит.

Я сказал это спокойнее, чем чувствовал. Перспектива оказаться в общей камере с уголовниками меня мало радовала. Но показывать страх сейчас было нельзя.

– Я вам вот что советую, – добавил я. – Вместо угроз сообщите следователю Лыкову о происходящем. Это будет разумнее.

Оловянников посмотрел на меня долгим взглядом. Потом встал и открыл дверь.

– Увести, – сказал он полицейскому.

Тот повел меня обратно. Мы спустились на первый этаж, прошли по коридору. Я ожидал, что меня толкнут в другую дверь, за которой будут обещанные уголовники. Но полицейский открыл ту же дверь, ту же одиночную камеру. Я вошел. Замок лязгнул.

Я лег и уставился в потолок.

Я врал Оловянникову? Наполовину. Менять показания по делу Рахманова я не собирался. Дашков действительно пытался кинуть бомбу, и мои показания были правдой. Но Оловянников этого не знал наверняка. Он знал только, что дело политическое, что свидетель ключевой, и что следствие (да и те из властей государства, кто курирует следствие), будут крайне недовольно. Этого должно было хватить.

А если не хватит?

Я повернулся на бок.

Если не хватит, значит, Оловянников глупее, чем кажется, и тогда мне конец. Тогда подделанное заключение врача, суд, этап, каторга. Четыре года в лучшем случае. Восемь, если судья окажется в дурном расположении духа. Лаборатория на Суворовском заплесневеет и покроется пылью. Культура пенициллина погибнет. Активированный уголь останется в банках на полке. Генерал подождет, не дождется и забудет. У него других дел полно.

Я закрыл глаза. Нужно, наверное, поспать. Завтра, если все пойдет хорошо, мне понадобятся силы. Если все пойдет плохо, тоже.

Сон не шел. Я лежал и слушал звуки тюрьмы. Где-то капала вода. За стеной кто-то стонал, монотонно и безнадежно. По коридору изредка проходили шаги. Один раз донесся смех, потом тишина.

Прошел час. Может быть, полтора. Без часов определить время было невозможно.

Потом в коридоре раздались шаги. Не размеренные шаги городового, а быстрые, уверенные. Голоса. Лязгнула заслонка на двери, потом замок. Дверь открылась.

На пороге стоял Лыков собственной персоной.

Петр Андреевич выглядел так, будто его подняли из-за стола: пальто наброшено поверх сюртука, шарф повязан наспех. Но глаза ясные и насмешливые, как всегда.

– Вадим Александрович, – сказал он, разглядывая меня с порога. – Вы положительно умеете находить приключения на свою голову.

Я встал с нар и развел руками.

– Не стану спорить, Петр Андреевич.

Лыков усмехнулся и кивнул мне следовать за ним.

Мы поднялись на второй этаж, но пошли не в тот кабинет, где меня допрашивал Оловянников, а в другой, дальше по коридору. Комната была побольше, с двумя окнами. Горел газ, стояли стакан остывшего чая и пепельница с окурками. Видимо, дежурный кабинет, который Лыков занял по праву старшего чина.

– Садитесь, – сказал Лыков, указывая на стул. Сам сел напротив, сбросил пальто, достал портсигар. Закурил.

– Ну. Рассказывайте. Только честно, Вадим Александрович. Без фокусов.

Я рассказал. Все как было. Что работал врачом на подпольных боях. Что Захар нанял меня после того, как я провел трепанацию одному из бойцов. Что платил мне сто рублей в месяц. Что человек, который умер сегодня, погиб от удара затылком о каменный пол после броска. Что я подбежал к нему, увидел расширенный зрачок, отсутствие реакции, хриплое дыхание, прогрессирующее угнетение сознания. Перелом затылочной кости с кровоизлиянием в заднюю черепную ямку. Сдавление ствола мозга. Спасти его было невозможно. Даже в операционной, даже с полным набором инструментов, шансы были бы в лучшем случае минимальны. А в складском помещении, на грязном полу, при свете керосиновых ламп, шансов не было вовсе.

Лыков слушал молча, курил, изредка кивал.

– Хорошо, – сказал он, когда я закончил. – Посидите здесь.

Он встал и вышел. Через минуту в кабинет заглянул городовой, другой, незнакомый. Встал у двери. Я остался сидеть.

Ожидание. Снова ожидание. За окном была непроглядная октябрьская ночь. На подоконнике лежал чей-то забытый карандаш. Я взял его, покрутил в пальцах, положил обратно.

Прошло двадцать минут. Может, чуть больше. Потом в коридоре послышались шаги, и дверь открылась.

Вошел Лыков. За ним, Оловянников. Надзиратель выглядел так, будто проглотил что-то кислое. Скулы напряжены, губы сжаты в тонкую линию, маленькие глаза смотрели куда угодно, только не на меня.

Лыков молчал. Сел в стороне, скрестив руки на груди. Предоставил Оловянникову говорить.

– По предварительным данным, – процедил Оловянников, не глядя на меня, – смерть наступила в результате черепно-мозговой травмы, полученной при падении. Оснований полагать, что оказанная вами помощь повлияла на исход, на данный момент не установлено.

Каждое слово давалось ему с видимым усилием.

Похоже, Лыков меня снова спас.

– Тем не менее, – продолжил он, – я обязан вас допросить.

Он сел за стол, взял перо, пододвинул чистый лист.

– Ваше имя, звание, род занятий.

– Дмитриев Вадим Александрович. Мещанин. Без определенных занятий.

– Каким образом вы оказались в складском помещении в порту в ночь ареста?

– Пришел посмотреть на бои. Как зритель. Слышал от знакомых, что в порту устраивают кулачные поединки. Стало любопытно.

– Вы были знакомы с погибшим?

– Нет. Видел его впервые.

– Почему вы подошли к нему после падения?

– Увидел, что человек лежит без движения. Подошел, вдруг смогу чем-то помочь. Но было уже поздно.

Оловянников записывал, не поднимая головы. Перо скрипело по бумаге.

– Оказывали ли вы когда-либо медицинскую помощь участникам боев?

– Нет.

– Состояли ли вы в каких-либо отношениях с организатором боев Захаром Бочкаревым?

– Нет. Я не знаю этой фамилии.

Я даже хмыкнул.

Оловянников поднял глаза. В них было бешенство, сдерживаемое, но отчетливое. Он посмотрел на Лыкова. Лыков сидел с непроницаемым лицом и молчал.

– Подпишите, – Оловянников развернул лист ко мне.

Я прочитал протокол. Все было записано так, как я сказал. Подписал.

Оловянников сложил протокол, убрал в папку.

– Вы отпускаетесь, но обязаны являться по первому требованию. В случае неявки будете объявлены в розыск.

– Разумеется.

Оловянников встал и вышел из кабинета, не попрощавшись. Хлопнул дверью. Шаги его удалились по коридору.

Лыков поднялся, застегнул пальто.

– Пойдемте, Вадим Александрович. Я вас выведу.

Мы спустились на первый этаж. У дежурного мне вернули вещи. Я расписался в книге.

На улице было темно и холодно. Мелкий дождь висел в воздухе. Фонарь у входа в участок освещал небольшой круг мостовой.

– Петр Андреевич, – сказал я. – Я не знаю, как вас благодарить. Второй раз вы меня выручаете.

Лыков поднял воротник и покрутил головой.

– Таких бедовых свидетелей у меня давно не было, – сказал он насмешливо. – Но что поделаешь. Свидетель мне нужен живой и на свободе, а не на каторге. – Он помолчал, разглядывая меня. – Хитро вы придумали, с показаниями. Оловянников чуть удар не получил, когда понял, что к чему. Это ведь блеф был?

– Наполовину, честно скажу.

– Ну да, ну да. – Лыков усмехнулся. – Вот что, Вадим Александрович. Пока что никто из людей Захара не дал на вас показаний. Они все пойдут по делу о контрабанде, и им сейчас не до вас. Но я бы на вашем месте впредь держался подальше от портовых складов.

– Буду стараться.

– Да уж пожалуйста. И не думайте, что у вас появился универсальный способ разговора с полицией. Второй раз я не приеду, точно говорю.

Он протянул мне руку. Я пожал ее.

– Ступайте домой. Поздно уже.

Я пошел по мокрой мостовой, ускоряя шаг. Было далеко за полночь. Фонари горели редко. Дождь усилился, холодный, колючий. Прохожих не было. Город спал.

Я почти бежал. До Суворовского было далеко, но извозчика в этот час и в этом районе я бы не нашел. Впрочем, деньги на извозчика следовало поберечь. Мне они еще понадобятся.

Я шел, и холодный воздух понемногу вымывал из головы то, что произошло. Камера, Оловянников, его маленькие глазки и скрипучее перо, все это отступало. Оставалось одно: мне нужно быть дома к утру. Поспать хотя бы три часа. Привести себя в порядок и быть готовым к разговору с генералом.

Я прибавил шаг.

* * *

Глава 2

…Спал я не особо. Во сне все-таки возвращалось то, то случилось вчера, и глаза открывались. Потом засыпал, но только для того, чтобы опять увидеть мерзкие глаза Оловянникова.

Утром проснулся по настоящему и пошел «купаться».

Камера, даже короткая ночь в ней, въедается в одежду и кожу запахом тюрьмы. Он не сильный, но устойчивый, и я опасался, что обоняние генерала может его уловить.

На кухне я поставил на плиту два больших чайника и медный таз для воды. Разделся, встал в таз, окатил себя из ковша, потом долго и методично тер себя жесткой мочалкой с куском желтого мыла.

Бритье заняло еще почти четверть часа. Опасной бритвой я работал осторожно, порезаться очень не хотелось. Намылил щеки, прошелся по щетине.

Новые вещи лежали на стуле, аккуратно расправленные с вечера. Сорочку с крахмальным воротничком я надевал долго, неудобно застегивая запонки. Темно-серый сюртук сидел хорошо. Жилет, галстук бордового шелка, узел простой и аккуратный. Брюки со стрелкой, ботинки на шнуровке, не скрипящие. В зеркале на стене коридора на меня смотрел молодой человек, который, если не приглядываться, мог сойти за младшего служащего хорошего банка или за врача с приличной практикой.

Вот только я не являюсь ни одним, ни другим. Наверное, не стоит говорить господину генералу, где я провел полночи и почему. Может не оценить.

Саквояж я собрал заранее. Стеклянная банка с углем, плотно закрытая, обернутая в тряпицу. Две колбы, воронка, фильтровальная бумага, флакон с метиленовым синим, аптекарские весы, бутылка водопроводной воды, чайная ложечка, небольшое полотенце. Все на своих местах, ничего не звякает.

Спустился к Графине. Она открыла, увидела меня и на секунду замерла в дверях, придерживая фартук.

– Батюшки. Вадим Александрович, вы прямо как с журнальной картинки.

– К начальству вызвали, – сказал я. – По делу.

– К какому такому начальству, что вы так нарядились? У вас же после Извекова нет вроде никаких начальников нет?

– К военному, Аграфена Тихоновна. По медицинской части.

Она пропустила меня на кухню, на ходу качая головой.

– Ешьте как следует, – сказала она, накладывая в тарелку кашу. – С пустым желудком к начальству нельзя, голос дрожит.

Я съел все, что она поставила. Графиня сидела напротив, подперев щеку рукой, и смотрела на меня так, как смотрят матери на сыновей, идущих сдавать экзамен. Ишь ты. Раньше ее взгляд был куда суровей. Что-то ее протянуло на сентиментальность.

– Костюм-то у вас хороший, – сказала она наконец. – Дорогой, видать. А только вот что я вам скажу. По одежке встречают, это все знают. Да только провожают по уму. Вы, Вадим Александрович, головой не теряйтесь там. Они, военные, любят, когда коротко и по-делу. Не тяните, не извиняйтесь по сто раз. Сказали и пошли.

– Учту.

– И не глядите им в рот. Они это чувствуют. Глядите ровно, как равному.

Ну с генералом как с равным не получится. Вести себя придется скромно, но заискивать и лебезить не надо, тут она права. Я допил чай, встал, поблагодарил.

На улице было сухо (это необычно) и серо (а это как всегда). Я взял извозчика до Караванной, торговаться не стал. Хоть и сухо, а по дороге все равно можно заляпаться грязью, лучше не рисковать. Поехал, думая о том, как лучше построить разговор. Опыт с метиленовой синью в Военно-санитарном комитете прошел гладко, даже более того. Понял Рябинин перспективы моего уголька. Но генерал не врач, он военный администратор. Ему нужна не наука, а ясная польза, выраженная в цифрах и в спасенных батальонах. Об этом и буду говорить. В идеале после разговора пусть он направит к интендантам, к санитарным инспекторам, к кому угодно, кто непосредственно занимается снабжением войск в Маньчжурии. Дальше я разберусь. Главное, чтобы сегодня дали хоть какое-то направление, хоть одну бумагу с номером и подписью. Без бумаги тут ничего не движется.

Я повторил про себя порядок демонстрации. Сначала контрольная колба с тремя каплями красителя, синяя как чернила. Потом вторая колба, чайная ложка угля, те же три капли, встряхнуть, отфильтровать. Прозрачная вода рядом с синей. Объяснение про микропоры, про связывание токсинов. Потом сразу к делу: дешево, не портится, прессуется в таблетки, безопасно. Не растягивать, не философствовать. Графиня права, военные не любят длинных речей.

Извозчик высадил меня у Караванной без двадцати три. Главное здание Военного министерства занимало угол, выходивший на Манежную площадь и на саму Караванную. Тяжелое, желтое, в три этажа, с белыми выступами по фасаду, с высокими окнами. У дверей двое часовых с винтовками, в шинелях и папахах, неподвижные, как восковые. На углу прохаживался полицейский, заложив руки за спину.

Я поднялся по ступеням. Часовой у двери скользнул по мне взглядом, не пошевелился. В вестибюле было полутемно и прохладно. За барьером сидел дежурный, поручик с короткими черными усиками, перед ним лежал толстый журнал.

– Дмитриев, – сказал я. – Назначено к его превосходительству генерал-майору Столбову. На три часа.

Он провел пальцем по странице, нашел запись, кивнул.

– Третий этаж, налево по коридору, кабинет двадцать четвертый.

Потом посмотрел на саквояж в моей руке и слегка нахмурился. Видно было, что ему неловко.

– Извольте, – сказал он. – Открыть саквояж. Предписание у нас, после всех этих взрывов. Сами понимаете.

– Понимаю.

Я поставил саквояж на барьер, расщелкнул замок, откинул крышку. Поручик заглянул, увидел стеклянные колбы, банку с черным порошком, флакон. Брови его поднялись.

– Это что такое?

– Уголь, – сказал я. – Лекарственный, активированный, вроде аптечного. Для демонстрации его превосходительству. И принадлежности для химического опыта. Колбы, фильтр, краситель. Никакой взрывчатки тут нет.

Он осторожно посмотрел еще раз и кивнул.

– Хорошо. Ступайте. Третий этаж.

Я закрыл саквояж и пошел к лестнице. Лестница – широкая, мраморная, с чугунными перилами, отполированными ладонями за многие годы. На площадках стояли большие напольные часы, тяжело тикая, как в музее. По второму этажу мимо меня прошел подполковник с папкой под мышкой, не удостоив меня взглядом. На стенах висели портреты в тяжелых золоченых рамах: цари, военные министры, фельдмаршалы. У одной из площадок огромный портрет Александра Третьего в полный рост, в простом мундире, с угрюмым лицом. Рядом нынешний государь, молодой, в гвардейском мундире.

Третий этаж, дубовый паркет, натертый до зеркального блеска. Подошвы новых ботинок ехали по нему как по льду, я чуть не поскользнулся на повороте. Пришлось идти медленнее, ставя ногу с пятки. По коридору ходили офицеры, штатские чиновники в вицмундирах, один курьер с пакетом пробежал мимо почти бегом. Они, похоже, наловчились. Конькобежцы прям.

Все двери высокие, похоже, что дубовые, с медными номерами и табличками. На одной я прочел «Канцелярия», на другой «Хозяйственное отделение». Запах в коридоре стоял именно канцелярский: бумага и сургуч.

Двадцать четвертый, приемная. Я выдохнул, постучал и вошел.

Комната просторная, окно во двор, тяжелые шторы темно-зеленого бархата подобраны шнурами с кистями. На полу ковер, заглушающий шаги. Вдоль стены диван и два кресла, обитые той же зеленой тканью. На стене портрет военного министра, по сторонам две гравюры: Бородинское сражение и взятие какой-то крепости, я не разобрал. У окна большой письменный стол адъютанта, на столе чернильный прибор, стопка бумаг, телефонный аппарат на отдельном столике рядом, с ручкой и черной трубкой на рычаге. За столом сидел молодой штабс-капитан в отутюженном мундире.

Рожа его мне не понравилась. Уж больно гладкая и адъютантская. Прям видишь, как вскакивает при генерале, готовый исполнить любое его повеление. Начальнику – «чего изволите», на других – взгляд сверху вниз.

Он поднял на меня глаза.

– Дмитриев, – сказал я. – К его превосходительству. На три часа.

Штабс-капитан посмотрел на меня, потом перевел взгляд чуть ниже, на мои руки, потом снова на лицо. Возникла пауза, короткая, но напряженная. Он будто бы вздохнул, придвинул к себе чистый лист бумаги, обмакнул перо в чернильницу.

– Чин, звание, звать как, по какому делу-с?

Тон сухой, покровительственный. Я понял, что упустил. Карточка! На столе перед ним стоял небольшой серебряный поднос с гравированным ободком. Пустой! Я полез во внутренний карман сюртука, нашел визитку, которую когда-то заказывал в типографии, чтобы пускали в Медицинскую академию без вопросов. Простая, без виньеток, без позолоты, только имя с фамилией. Эх, надо было сделать что-то поприличней.

– Запамятовал, – сказал я и положил карточку на поднос.

Без визиток тут отношение как к полной деревенщине. Буду теперь помнить.

Штабс-капитан взял ее, прочел, не меняя выражения лица. Карточка, я видел, ему не понравилась. Слишком простая. Но он отложил перо, поднялся, взял поднос и скрылся за высокой двустворчатой дверью кабинета. Та за ним закрылась почти беззвучно.

Через полминуты он вернулся, сел за свой стол, поставил поднос на угол.

– Его превосходительство заняты. Извольте обождать.

Я кивнул и сел в кресло у стены. Поставил саквояж рядом на пол. Часы на стене показывали без пары минут три.

В пять минут четвертого пришел полковник, не глядя ни на меня, ни на адъютанта прошел прямо к двери кабинета, постучал и вошел. Адъютант не встал. Видно было, что полковник ходит сюда постоянно и с генералом он «на короткой ноге».

Потом появилась пара чиновников в почти одинаковых вицмундирах с папками. Оба пожилые. Эти сначала переговорили с адъютантом вполголоса, дали визитки, потом сели на диван напротив меня и стали ждать. Один достал из кармана часы на цепочке, посмотрел, спрятал. Другой прикрыл глаза, как будто задремал.

Полковник вышел через двадцать минут. Прошел, не глядя ни на кого. Адъютант снял трубку телефона, что-то сказал, повесил. Чиновников с папками вызвали почти сразу, через минуту после полковника. Они пробыли у генерала минут десять и вышли с мрачными лицами.

Я сидел, держа саквояж между колен. Время тянулось. Часы тикали неровно, как мне казалось, или просто я слишком прислушивался. Воротничок начал немного давить под подбородком, я повел шеей.

Без четверти пять адъютант поднял голову.

– Господин Дмитриев. Извольте.

Я встал, поправил полу сюртука, взял саквояж и пошел к двери. Адъютант приоткрыл ее, я вошел.

Кабинет был большой, в три окна. Темные книжные шкафы вдоль одной стены, в них тома в одинаковых кожаных переплетах. На другой стене большая карта театра военных действий с цветными флажками, воткнутыми в Маньчжурию. Огромный письменный стол (больше извековского!) поперек комнаты, на столе обязательное зеленое сукно, малахитовый чернильный прибор, бронзовая лампа с зеленым стеклянным абажуром, стопки папок. В общем, почти все зеленое.