Текст книги "Петербургский врач 3 (СИ)"

Автор книги: Михаил Воронцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 17 страниц)

Тут в партере началось движение. Недовольное какое-то. Причем очень.

Веденский продолжал:

– Главная же беда заключается в анатомии. У пациента в бессознательном состоянии происходит фатальное западание корня языка, который наглухо перекрывает вход в гортань. И сколько бы вы ни качали руки несчастного по методу Сильвестра, вы лишь гоняете воздух в запертом горле.

– Позвольте! – в третьем ряду тучный пожилой мужчина, наверняка какой-нибудь профессор, поднялся с места. – Вы осмеливаетесь называть метод Шюллера и Сильвестра бессмысленными пассами⁈

Зал зашумел. С галерки кто-то свистнул. Веденский молчал, опершись руками о края кафедры.

– Извольте дождаться прений, – громко произнес председатель.

Профессор тяжело опустился на скамью, тем не менее по-прежнему тихонько возмущаясь.

Веденский продолжил говорить.

– Ввиду сей механической преграды, в нашей больнице был с успехом применен принципиально иной, физиологически совершенный метод. Суть его заключается в прямом нагнетании выдыхаемого спасателем воздуха непосредственно в дыхательное горло пострадавшего. Для того чтобы дыхательные пути оставались открытыми, необходима строгая триада действий: Во-первых, максимальное запрокидывание головы пациента назад. Во-вторых, выдвижение нижней челюсти вперед так, чтобы нижние зубы оказались впереди верхних. И в-третьих, плотное зажатие носовых ходов. Только в таком положении корень языка отрывается от задней стенки глотки, открывая прямой путь к легким. Спасатель плотно прижимается своими губами к губам пациента и производит форсированный выдох. Грудная клетка больного при этом зримо вздымается, получая объем воздуха, недостижимый ни при каких манипуляциях руками.

По залу пронесся гул.

– Что? Вы это серьезно?

Веденский отпил воды из стакана.

– Предвижу ваши справедливые возражения, милостивые государи. Прямой контакт губами с умирающим, зачастую исторгающим слизь и рвотные массы, не только эстетически отвратителен, но и несет в себе угрозу передачи инфекционных миазм. Кроме того, судорожно сжатые челюсти больного (тризм) часто не позволяют эффективно произвести вдувание. Для обхода сих препятствий нами был сконструирован особый инструментарий. Это полая трубка, изогнутая в виде латинской буквы «S», снабженная посередине щитком. Один конец трубки вводится по кривизне нёба за корень языка, не давая ему западать. Щиток герметично прилегает к губам пациента, а во второй конец спасатель свободно вдувает воздух, совершенно не касаясь лица больного.

Снова раздались голоса.

– Смею добавить, что нами было изготовлено и испытано несколько вариантов подобных воздуховодов. Для повседневной клинической практики наилучшим образом подходят упругие трубки из плотного каучука, не травмирующие слизистую оболочку. Однако же для сегодняшней демонстрации на животном, учитывая крепость собачьих челюстей и риск перекусывания инструмента в стадии двигательного возбуждения, по нашему заказу была специально выточена трубка из металла. А теперь, милостивые государи, дабы не испытывать ваше терпение одной лишь сухой теорией, позвольте подтвердить наши выводы экспериментом in vivo. Мы намерены ввести животное в состояние глубокого хлороформного синкопа с полной остановкой дыхания и продемонстрировать вам действенность нашего метода на практике. Прошу внести собаку!

А вот теперь в амфитеатре поднялся настоящий гвалт.

– Собаку⁈ Прямо сюда⁈ Это какой-то балаган!

– У нас академическое общество, а не анатомический театр!

* * *

Глава 14

Веденский, тем не менее, повернулся к дверям препараторской и произнес еще раз громко и отчетливо – так, чтобы дошло до последнего ряда:

– Прошу внести собаку!

Вскочил крупный старик в генеральском мундире с медицинскими петлицами. Он ударил тростью и рявкнул:

– Что за балаган⁈ Это Хирургическое общество или бродячий цирк⁈

Его голос утонул в шуме. Со всех сторон неслось одно и то же, перебивая друг друга: «Мы хирурги, а не вивисекторы!», «Позор!», «Господин председатель, остановите!». Из третьего ряда поднялся лысоватый профессор с пенсне на цепочке и начал демонстративно пробираться к выходу. Двое коллег последовали за ним, но у дверей замешкались, обернулись и остались стоять в проходе.

Председатель общества схватил настольный колокольчик и принялся трясти им. Но звон тонул в общем гвалте. Он что-то кричал про регламент и порядок. Никто не слушал. Кто-то из задних рядов присвистнул. Студенческая галерка, обрадованная развлечению, тоже засвистела и закричала.

Беликов в первом ряду сидел неподвижно. Руки на коленях, лицо каменное. Сфинкс, честное слово. Он глядел на дверь прозекторской.

Пока Веденский читал доклад, мы готовились, и теперь тяжелые створки препараторской распахнулись. Прохор вошел первым, придерживая дверь плечом. Следом я, одетый в халат, вез каталку. К ней кожаными ремнями была привязана наша дворняга. Рыжик дрожал мелкой дрожью, скулил и выворачивал голову, пытаясь вырваться. Ремни врезались в шерсть. Под электрическим светом аудитории пес зажмурился и задергался сильнее.

Амфитеатр притих. Не смолк окончательно, но стал все-таки тише. Глаза уставились на стол с собакой. Шум превратился в ропот. Кто-то из второго ряда привстал, вытягивая шею. Старик с тростью шумно сел обратно, но продолжал качать головой.

Прохор отступил к стене и замер. На лбу у него блестел пот. Губы беззвучно шевелились. Молился он, что ли.

Оставив каталку по центру, перед кафедрой, я развернулся к Веденскому и подал ему сложенный белоснежный халат. Это было частью задуманного нами спектакля. Борис стоял бледный, с пятнами румянца на скулах. Он посмотрел на халат, потом на зал. Взял его и надел поверх дорогого сюртука, не торопясь, застегнул все пуговицы. Расправил отвороты. Было нелегко имитировать спокойствие, но он справился.

Это простое движение подействовало на аудиторию лучше любой реплики. Несколько человек, приподнявшихся с мест, сели обратно. Веденский из нервного молодого докладчика превратился в хирурга, готового к работе.

Но все-таки раздался хриплый голос:

– Бросьте ваш цирк, молодой человек. Прикажите увезти животное, пока вас не лишили слова.

Веденский не ответил. Он подошел к каталке и встал у изголовья. Я увидел в зале Кулагина – от волнения он высунулся в проход между рядами.

Собака заскулила громче. Один из ремней был затянут неплотно, и Рыжик задергал передней лапой. Я перехватил лапу, затянул ремень на одну дырку и положил ладонь псу на грудь. Сердце колотилось под ребрами как бешеное. Частота была запредельная, удар за ударом.

Я ушел «за кулисы» и принес металлический поднос, на котором лежала маска Эсмарха, натянутая на проволочный каркас, флакон хлороформа, латунная S-образная трубка и языкодержатель Мюзо с зазубренными щипцами, тускло и зловеще поблескивающий в электрическом свете.

Веденский повернулся к залу.

– Сейчас мы погрузим животное в глубокий хлороформный наркоз, – сказал он. Голос у него вначале дрогнул на первом слове, но дальше выровнялся. – Намеренно до стадии паралича дыхательного центра. Когда собака перестанет дышать, вы увидите, что общепринятые методы реанимации окажутся бесполезны. Затем я продемонстрирую наш метод.

– Убийство! – выкрикнул кто-то.

– Позвольте мне продолжить, – ответил Веденский, не повышая голоса. Он кивнул мне.

Наступила моя часть работы. Как и было условлено – безымянный ассистент при докладчике.

Маску Эсмарха я наложил Рыжику на морду так, чтобы она накрыла нос и пасть целиком. Закрепил тесемками за ушами. Пес дернулся, но ремни держали крепко. Откупорив темный флакон, я начал капать хлороформ. Мерно, через равные промежутки. Капля, пауза, капля.

Сладковатый тяжелый запах поплыл по ближним рядам.

Веденский комментировал, глядя в зал:

– Стадия возбуждения. Обратите внимание на хаотичные движения конечностей и расширение зрачков.

Рыжик действительно задергался. Лапы заходили ходуном, натягивая ремни. Глаза заблестели мокро. Из пасти потекла слюна, пропитывая маску. Скулеж перешел в хрип, а потом оборвался. Мышцы напряглись до каменной твердости. На мгновение пес выгнулся дугой, вздернув голову, и тут же обмяк. Вся дрожь прекратилась разом, будто из тела вынули пружину.

– Стадия хирургического наркоза, – объявил Веденский. – Полная миорелаксация. Рефлексы угнетены.

Я продолжал капать хлороформ. Нужно перейти черту. Еще три капли… Еще две… Живот собаки, который до этого мерно поднимался и опускался, вдруг замер. Ребра втянулись. Движение грудной клетки прекратилось. Тишина повисла над столом. Несколько секунд ничего не происходило.

Я отложил флакон и убрал маску. Пасть Рыжика была приоткрыта. Десны и язык прямо на глазах теряли цвет, из розовых становясь серыми, потом синюшными. Глаза полузакрыты, зрачки расплылись на всю радужку. Нижняя челюсть отвисла. Язык сполз назад, к глотке.

По залу прошел шорох. Кто-то из первых рядов привстал, вытягивая шею. Амфитеатр, еще минуту назад кипевший возмущением, замолчал. Все смотрели на неподвижное тело на столе. Собака не дышала.

– Дыхание остановилось вследствие передозировки хлороформа и западения корня языка. Если не вмешаться, через три-четыре минуты наступит смерть от асфиксии.

Раздался голос:

– Делайте же что-нибудь! Вы просто убиваете животное!

Несколько голосов поддержали. Кто-то крикнул: «Языкодержатель!» Кто-то из студентов заявил: «Трахеотомию ему делайте!» Один из старичков в переднем ряду нетерпеливо застучал тростью по полу.

Я пододвинул к Веденскому поднос. Языкодержатель Мюзо лязгнул о металл. Грубые зазубренные щипцы, созданные для того, чтобы захватить скользкий западающий язык и вытянуть его наружу. Стандартный инструмент. Единственный способ, которому учили всех хирургов в империи.

Веденский взглянул на щипцы. Взял поднос обеими руками. И демонстративно отодвинул его на край стола, подальше от себя. В зале замерли.

– Что он делает? – сказал кто-то, не понижая голоса. – Он же убьет собаку.

Веденский встал у изголовья стола, наклонился над мордой Рыжика и положил ладони по бокам нижней челюсти. Пальцы легли на углы, туда, где кость делает поворот к уху.

– Первый элемент тройного приема, – сказал он в зал. – Выдвижение нижней челюсти вперед и вверх.

Он с усилием сдвинул челюсть собаки. Нижние зубы вышли вперед за линию верхних. Голова запрокинулась назад. Пасть раскрылась шире.

– Второй элемент. Переразгибание головы в атлантозатылочном суставе.

Свободной рукой он надавил на лоб собаки, фиксируя запрокинутое положение. Пасть теперь была раскрыта полностью. Язык сместился вперед, открывая вход в глотку. Веденский выпрямился и обвел взглядом ряды.

– Воздухоносные пути открыты. Язык не западает. Без щипцов, без языкодержателей, без повреждения слизистой. Однако…

Он замолчал. Грудная клетка собаки оставалась неподвижной.

– Однако пациент не дышит. Тройной прием восстановил проходимость дыхательных путей, но хлороформ полностью угнетает дыхательный центр. Самостоятельное дыхание не возобновляется. Метод Сильвестра в этой ситуации…

– Метод Сильвестра совершенно достаточен! – рявкнул генерал с тростью, тот самый, что вскочил первым. – Ритмичное разведение рук создает отрицательное давление в грудной клетке!

– С глубоким уважением, профессор, – ответил Веденский, – отрицательное давление, создаваемое этим способом, очень незначительно. Этого может хватить для поддержания минимальной вентиляции у пациента с сохраненным мышечным тонусом. При полной миорелаксации, которую мы наблюдаем при глубоком наркозе, коме, утоплении и тяжелой черепно-мозговой травме, этот объем не обеспечивает газообмен. Пациент умрет.

Он говорил хорошо. Лучше, чем на репетиции. Страх, видимо, прочистил ему голову. С некоторыми людьми такое бывает. Генерал открыл рот для ответа, но Веденский уже повернулся ко мне и протянул руку:

– Трубку.

Латунная S-образная трубка лежала на подносе рядом с отвергнутыми щипцами. Я подал ее Веденскому.

– Ротоглоточный воздуховод собственной конструкции, – объявил Веденский, подняв трубку так, чтобы ее видели с задних рядов. – Изогнутая трубка с фланцем вводится за корень языка и обеспечивает герметичный канал к глотке. Через нее спасатель нагнетает воздух непосредственно в легкие пациента. Без контакта губ с губами. Без риска инфицирования.

Он наклонился над Рыжиком. Левой рукой раскрыл пасть шире, прижав верхнюю челюсть. Правой ввел трубку за корень языка, проталкивая мягко, но уверенно, пока роговой фланец не уперся в передние зубы, закрыв пасть снаружи. Трубка встала плотно.

Зал замер. Даже те, кто минуту назад кричал про цирк и балаган, теперь молчали, наклонившись вперед.

Веденский зажал ноздри собаки левой рукой. Плотно прижался губами к внешнему отверстию трубки. И с силой выдохнул.

Грудная клетка Рыжика поднялась. Высоко, неестественно высоко, ребра разошлись, бока раздулись. Кто-то из первого ряда непроизвольно подался вперед. Светлая короткая шерсть позволяла видеть каждое движение грудной стенки даже с галерки.

Веденский выдохнул второй раз. Грудь собаки снова вздулась и опала. Третий выдох. Сильный, форсированный. Щеки Веденского раздувались при каждом вдувании. В зале наступила тишина.

Четвертый выдох. Пятый. Ничего не происходило. Рыжик лежал мертво. Грудная клетка послушно раздувалась при каждом вдувании и тут же опадала. Никаких признаков самостоятельного дыхания.

Шестой. Седьмой. Веденский побагровел от напряжения. Пот потек у него по виску. Волосы прилипли ко лбу. Он не останавливался.

Из задних рядов донеслись смешки. Кто-то засмеялся уже громче. Генерал с тростью откинулся на спинку кресла и скрестил руки на груди. Выражение на его лице было понятно без слов.

Восьмой выдох. Раздался влажный, хлюпающий звук. Тело Рыжика дернулось. Не вздрогнуло, а именно дернулось, всей массой, разом, натянув ремни.

Веденский отпрянул от трубки. Собака судорожно захрипела. Задние лапы заходили ходуном, скребя по столу когтями. Веденский вынул трубку. Рыжик будто закашлялся. Из пасти плеснула слюна. Ребра дрогнули и сжались.

И тут он вдохнул. Сам. Жадно, хрипло, со свистом. Бока раздулись. Второй вдох. Третий. Дыхание пошло, рваное, неровное, но шло. Десны порозовели. Не мгновенно, но быстро, за несколько вдохов. Зрачки дрогнули, начали сужаться. Рыжик заскулил, тонко, жалобно, не понимая, где он и что с ним. Хвост стукнул по столу.

Веденский выпрямился. Утер рукавом халата пот со лба. Руки у него дрожали. Он сделал шаг назад от стола и оперся ладонью о кафедру.

Наступила мертвая тишина. Абсолютная. На мгновение мне показалось, что все четыреста человек разом перестали дышать, как Рыжик минуту назад.

Я поднял трубку с края стола и положил ее на поднос. Латунь звякнула о металл. Этот звук расколол тишину.

Первым хлопнул кто-то на галерке. Одиночный хлопок, резкий, как выстрел. За ним второй. Третий. И вдруг галерка обрушилась аплодисментами. Студенты вскочили на ноги, загремели каблуками по деревянному полу, засвистели. Кто-то выкрикнул «Браво!», кто-то замолотил ладонями по деревянным перилам ограждения.

Из средних рядов поднялся широкоплечий человек с загорелым лицом и коротко стриженной бородой. Военный хирург, судя по выправке и манере держать спину. Он громко, так, что было слышно сквозь шум, крикнул:

– Браво! Я двадцать лет вожусь с утопленниками на Балтийском флоте. Метод Сильвестра никогда не работал как должно. Это первое, что имеет смысл!

Рядом с ним встал другой, в поношенном сюртуке земского врача, с обветренным лицом человека, привыкшего к разъездам:

– Сколько стоит эта трубка? Ее можно заказать?

Половина зала аплодировала. А другая половина, скажем так, нет. Генерал с тростью багровел. Он стучал тростью по полу и кричал что-то о шарлатанах и мальчишках, которые лезут поучать маститых профессоров. Лысоватый с пенсне, тот, что уходил из зала и вернулся, стоял в проходе и яростно жестикулировал, перегородив дорогу.

– Анатомическое строение глотки собаки и человека не идентичны! – кричал он, тряся пенсне. – Вы доказали ровно ничего! Попробуйте повторить это на трупе, а потом будете хвастать!

Если на твоем трупе, то с удовольствием, подумал я. Только давай, не затягивай. Прямо сейчас.

Из второго ряда поднялся плотный коренастый хирург с окладистой бородой:

– Позвольте! Вдувание чужого, уже использованного воздуха в легкие пациента? Содержание кислорода в выдыхаемом воздухе ничтожно! Вы предлагаете дышать за человека углекислотой!

Веденский ответил:

– Содержание кислорода в выдыхаемом воздухе составляет шестнадцать процентов. В атмосферном, двадцать один. Разница существенна, но шестнадцать процентов достаточно для поддержания жизни.

– А инфекция⁈ – сказал кто-то. – Вы предлагаете врачу контактировать ртом с больным сифилисом? Туберкулезным? Дифтерийным?

– Для этого и существует трубка, – ответил Веденский, показывая на поднос. – Фланец обеспечивает герметичность и полностью исключает контакт губ врача с тканями пациента. Трубка стерилизуется различными способами.

– А если трубки нет⁈ – не унимался тот же голос. – Ваш земский коллега в деревне, у которого ни аптеки, ни инструментария? Что тогда? Рот в рот, как дикарь?

– Если трубки нет, врач дышит напрямую, – ответил Веденский спокойно. – Спасение жизни пациента важнее брезгливости.

Последняя фраза вызвала новый взрыв. Половина зала зааплодировала, другая половина загудела от возмущения. Чей-то голос перекрыл остальные.

– Вы сумасшедший!

Гвалт нарастал. Часть зала спорила с другой. Задние ряды перекрикивались с передними. Двое профессоров, забыв про кафедру, сцепились в проходе, размахивая руками друг у друга перед носом. Один тыкал пальцем в сторону собаки, другой отмахивался так, будто отгонял муху. Третий пытался их разнять и сам увяз в споре.

Председатель вскочил на ноги и замолотил колокольчиком о стол.

– Тишина! Господа! Прошу соблюдать порядок прений! Желающие выступить записываются у секретаря! Господа!!

Никто не записывался. Все кричали с мест. Молодой врач в поношенном сюртуке перегнулся через спинку кресла и что-то быстро строчил в блокнот, поминутно поднимая глаза на стол с трубкой. Рядом два военных хирурга тихо, но оживленно обсуждали что-то, водя пальцами в воздухе, будто рисуя изгиб трубки. Один достал из кармана карандаш и прямо на полях программы заседания набрасывал рисунок.

Беликов поглаживал бороду. Лицо его не изменилось ни на йоту за все время демонстрации, но он был явно доволен. Половина дела сделана. Опыт состоялся. Собака жива.

Рыжик на столе дышал тяжело, часто, но ровно. Глаза открылись, мутные, бессмысленные. Пес попытался поднять голову и уронил ее обратно. Скулеж стал тише. Передняя лапа дернулась, царапнув ремень.

Мы с Прохором развернули каталку к дверям препараторской. Зал за нашими спинами ревел. Профессора рвали друг другу глотки, а колокольчик председателя захлебывался в этом шуме, как свисток в буре.

Прохор открыл дверь. Мы вкатили стол обратно в препараторскую и притворили ее за собой. Крики сразу стали глуше. Рыжик заскулил и дернул хвостом. Прохор нагнулся к нему и осторожно потрепал по голове.

– Ничего, брат, – пробормотал он. – Отмучился. Теперь все будет хорошо.

* * *

Глава 15

Рыжик лежал на боку и дышал. Неровно, с присвистом. Глаза мутные, полузакрытые, язык свесился набок. Лапы время от времени подергивались, как во сне. Хлороформ выходил из него медленно. Адскую дозу, конечно, я ему дал.

Прохор стоял у стены прозекторской, переминаясь с ноги на ногу.

– Вадим Александрович, а он точно оклемается?

– Точно, – сказал я. – Рефлексы в норме. Зрачки сужаются на свет. Через час встанет, через два будет вилять хвостом.

Прохор кивнул, но по лицу было видно, что верил он мне не до конца. Он присел на корточки и еще раз осторожно погладил Рыжика по голове. Пес дернул ухом.

– Вот ведь какой, – пробормотал Прохор. – Натерпелся, бедолага.

– Значит так, Прохор. Слушай внимательно. Сейчас заберешь его и повезешь обратно в больницу.

– Понял.

– Привяжешь во дворе на цепь, у дровяного сарая. Навес у нас уже есть, от дождя укроет. Настоящую будку потом сделаем. Думаю, Александр Павлович не будет возражать, если Рыжик станет нашим больничным псом. На довольствии, так сказать. Заслужил.

Прохор закивал.

– Это правильно. Пес хороший. Смирный.

– Подожди. Я напишу записку Лебедеву.

«Николай Сергеевич, доклад прошел успешно. Собака жива, состояние удовлетворительное. Прохор привезет ее в больницу. Прошу присмотреть. Если придет в себя окончательно, распорядитесь пожалуйста накормить его. Дмитриев».

Сложил записку, отдал Прохору.

Вдвоем мы переложили Рыжика в ящик, в котором принесли. Пес слабо заскулил, но не сопротивлялся. Вынесли, как и заносили – через черный ход и погрузили в повозку.

Я снял белый халат и протянул Прохору.

– Положи у себя. Завтра заберу.

– Сделаю.

Прохор забрался в повозку, пристроил ящик у себя в ногах. Лошадь неохотно зашагала по булыжнику. Повозка свернула за угол и исчезла.

Со двора голоса из зала заседаний слышались хорошо. Особенно крики и возгласы. Заседание продолжается, как говорил Остап Бендер.

Обойдя здание, я вошел через парадный вход. Швейцар мельком глянул на меня и отвернулся. Поднялся по лестнице. В коридоре второго этажа толпились группками люди в вицмундирах и сюртуках. Курили, размахивали руками, спорили. Дверь в зал была распахнута.

Я вошел. Никто не обратил на меня внимания. Публика разбилась на кучки, и каждая кучка шумела о своем. Ряды стульев кое-где сдвинулись,

Меня не узнали. Что ж, это было ожидаемо. Для публики существовал только Веденский, а не какой-то человек в халате, помогавший ему при демонстрации. Ну и Беликов. Ассистент – «он никто и звать его никак».

Беликова и Веденского обступили человек пятнадцать. Веденский стоял прямо, держался молодцом, хотя щеки у него горели, а на лбу блестел пот. Беликов был спокоен, как булыжник.

Грузный человек в пенсне, с холеными бакенбардами, почти кричал:

– Позвольте, но вы же понимаете, что один опыт на собаке ничего не доказывает! Один! Где серия? Где контрольная группа?

– Опытов было два, – ответил Беликов ровным голосом. – Первый на человеке. Пациент с черепно-мозговой травмой, полная обструкция дыхательных путей. Метод восстановил проходимость немедленно. Второй вы видели сами. Собака находилась в состоянии глубокого хлороформного синкопа и была реанимирована экспираторной вентиляцией.

– Двух случаев недостаточно! – в разговор вступил какой-то сухой старик. – Мы не можем рекомендовать метод на основании двух наблюдений. Это несерьезно.

– Совершенно согласен, что нужна серия, – кивнул Беликов. – Именно поэтому мы и пришли в Общество. Чтобы метод изучили, повторили, подтвердили.

Молодой военный врач в форменном кителе протиснулся вперед.

– Александр Павлович, позвольте вопрос. Допустим, метод работает. Но как вы представляете его применение в полевых условиях? Хирург должен приложить губы к трубке и дышать за раненого? Минуту? Пять? Двадцать?

– Столько, сколько потребуется, – сказал Веденский. – Пока не восстановится самостоятельное дыхание. Или пока не станет ясно, что восстановление невозможно.

– А если хирург один и вокруг двадцать раненых? Он будет дышать за одного, пока остальные умирают?

– Методу можно обучить любого фельдшера, – ответил Беликов. – И любого санитара. Даже солдат, в крайнем случае. Именно в этом его ценность. Он не требует ни оборудования, ни специальной подготовки. Только руки и трубка.

Кто-то из толпы бросил:

– А без трубки? Если трубки нет?

– Без трубки дышать рот в рот, – сказал Веденский. – Зажать нос, запрокинуть голову, вдувать воздух напрямую.

Поднялся ропот. Несколько человек одновременно опять заговорили о гигиене, о риске заражения туберкулезом, о недопустимости такого метода в приличной клинике. Веденский выждал паузу и произнес:

– Мертвому пациенту туберкулез уже не страшен.

Кто-то хмыкнул, кто-то возмутился. Человек с бакенбардами и в пенсне побагровел и отошел, качая головой. Несколько молодых врачей одобрительно кивнули.

В этот момент из-за стола президиума снова раздался металлический звон. Председатель общества звонил в колокольчик. Потом положил его и что есть силы ударил ладонью по столу.

– Господа! Господа, прошу тишины!

Гул стал стихать, хотя и не сразу. Кто-то все еще спорил вполголоса, кто-то продолжал выяснять отношения в дальнем углу. Председатель подождал, пока установится относительная тишина, и поднял лист бумаги.

– Господа, решением правления Хирургического общества Пирогова принято следующее постановление. Для проверки и научной оценки доложенного сегодня метода экспираторной реанимации создается комиссия в составе пяти членов.

Он откашлялся и начал зачитывать:

– Председатель комиссии: действительный статский советник, заслуженный профессор хирургии, доктор медицины Семен Аркадьевич Савельев.

По залу пронесся одобрительный шепот.

– Члены комиссии: статский советник, ординарный профессор госпитальной хирургической клиники Павел Николаевич Щеглов. Коллежский советник, экстраординарный профессор оперативной хирургии Виктор Карлович фон Зандер. Надворный советник, прозектор кафедры нормальной анатомии Михаил Федорович Тихвинский. Коллежский асессор, приват-доцент кафедры физиологии Алексей Дмитриевич Орлов.

Председатель положил лист и обвел зал взглядом.

– Комиссия обязуется представить заключение правлению Общества в течение месяца. Заседание объявляю закрытым.

Заседание может и закрылось, но зал опять загудел. Разговоры вспыхнули заново.

Я протолкался к Беликову. Тот стоял чуть в стороне от основной толпы.

– Александр Павлович, кто эти люди? В комиссии?

Беликов убрал платок в карман и задумался.

– Савельев, председатель, семидесяти с лишним лет. Авторитет огромный, но человек прошлого века. Консерватор до мозга костей.

– А остальные?

– Щеглов, ненамного моложе Савельева. Блестящий хирург, но с предубеждениями. Фон Зандер, под семьдесят ему, педант, любит порядок и не любит всего нового. Это, так сказать, уважаемые старички.

Он помолчал.

– Но есть Тихвинский, анатом. Вот этот должен нам поверить. Он прозектор, он каждый день работает с трупами и прекрасно знает механику западения языка. Человек порядочный. Если мы его убедим, он будет отстаивать нашу правоту.

– А пятый? Орлов?

– Орлов, физиолог. Он близок к Павлову, это вроде и хорошо, но возникает сложность. Павловская школа, понимаете ли, признает только большие серии. Десятки экспериментов, контрольные группы, статистический анализ. А у нас что? Два опыта. Один на человеке, один на собаке. Для них это пустое место.

– И что делать?

– Разбираться, – сказал Беликов. – Ставить новые опыты. Приглашать комиссию наблюдать. Могло быть значительно хуже, Вадим Александрович. Могли просто отклонить метод и отправить нас ни с чем. А так, комиссия создана, метод на рассмотрении. Главное, собака ожила. Это видели все. Этого уже не отменить.

К нам подошел Кулагин. Возбужден, глаза блестят.

– Александр Павлович, я пойду к своим, если позволите. Здесь много моих однокурсников по академии. Все говорят, что метод великолепный.

– Оставайтесь, Петр Андреевич, – кивнул Беликов. – Только не увлекайтесь пуншем, если предложат.

Кулагин улыбнулся и скрылся в толпе.

Беликов повернулся к Веденскому.

– Ну что, пора нам, Борис Михайлович. Потихоньку уходим, пока не затянули в новые дебаты. Ни с кем сильно ругаться сейчас не стоит. Нам теперь самое главное – комиссия.

Мы двинулись к выходу, но в дверях нас перехватили двое.

Первый, невысокий, крепко сбитый человек лет сорока с обветренным лицом и подстриженными рыжеватыми усами, в темном кителе морского образца, протянул руку Беликову.

– Позвольте представиться. Лекарь Морского ведомства, титулярный советник Дмитрий Васильевич Колчин

Второй был полной противоположностью. Высокий, сутулый, с длинным худым лицом и усталыми глазами. На нем был поношенный клетчатый пиджак.

– Земский врач Александр Ильич Самойлов, – представился он, пожимая руку. – Ковровский уезд, Владимирская губерния.

– Очень приятно, господа, – сказал Беликов. – Чем могу быть полезен?

– Александр Павлович, – заговорил Колчин, – мы видели демонстрацию. Это замечательный метод. На корабле, в бою, при ранениях, при утоплениях, я могу представить десятки ситуаций, когда этот прием сохранит жизнь.

Самойлов энергично закивал.

– Верно. Трубку можно носить с собой, не утянет.

Беликов чуть улыбнулся.

– Вот для этого мы и докладывали. Господа, позвольте вам предложить: давайте продолжим этот разговор где-нибудь за столом. Здесь не место для обстоятельного обсуждения.

Колчин оживился.

– С удовольствием. Знаю одно приличное место. Трактир Степанова на Нижегородской, извозчиком быстро. Недорого и кормят хорошо.

Мы вышли на улицу. Вечерело. Воздух был сырой и холодный, но после душного зала это было облегчением. Беликов поднял руку, подзывая извозчика. Подъехала пролетка.

– Нижегородская, трактир Степанова, – сказал Колчин кучеру.

Уселись впятером. Пролетка загрохотала по мостовой.

Трактир Степанова занимал первый этаж углового дома. Внутри было чисто, пахло щами и жареной рыбой. Публика была простая, но приличная: мелкие чиновники, несколько военных. Нам отвели стол в дальнем углу. Заказали водку, селянку и расстегаи.

Когда принесли первую рюмку, Колчин поднял ее и сказал:

– За собаку. Без шуток. За Рыжика.

Выпили.

Беликов вытер губы и кивнул в мою сторону.

– Господа, я хочу вам представить. Вадим Александрович Дмитриев. Соавтор метода.

Колчин и Самойлов посмотрели на меня с интересом.

Начались разговоры. О медицине, о жизни, обо все на свете. Потом опять вернулись к медицине.

– Бюрократия, – кривился Колчин. – Задавили все бумажки. Нет жизни от них!

Самойлов кивал, поддакивая.

– У нас то же. Никто, правда, над тобой особенно не стоит, как что ты делаешь, как лечишь, никто не знает, но отчитаться изволь. А пока напишешь, пока графы на листе заполнишь, проклянешь все на свете.

Он повернулся ко мне.

– Вадим Александрович, а трубки у вас есть готовые? Нам бы хотя бы по одной. Чтоб потом сделать такие же самим. Только не собачьи, а человеческие, вы уж пожалуйста не перепутайте… И прием бы нам показать на человеке… Человек – он такой, на собаку похож, но не очень. А собака, как ни странно, так часто лучше человека!

Он засмеялся. Его глаза уже немного опьянели.

– Есть всякие трубки, – я засмеялся в ответ. – Но лучше приезжайте завтра к нам в лечебницу. Я покажу прием подробно, объясню все нюансы. На пальцах это трудно.

– Непременно, – кивнул Колчин. – В котором часу?

– Да как приедете. Тверская, дом двенадцать. Городская лечебница. Скажете, по какому вопросу.