Текст книги "Петербургский врач 3 (СИ)"

Автор книги: Михаил Воронцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 17 страниц)

За столом, в высоком кожаном кресле, сидел генерал собственной персоной.

Лет шестидесяти, с белыми коротко стриженными волосами и седыми усами. Глаза малость навыкате, лицо самоуверенное. Хоть в кино снимай его, скачущего в атаку с шашкой наголо. Человек привык ничего не бояться и ни в чем не сомневаться. Мне бы, конечно, что-нибудь поумнее, но что есть, то есть. Мундир застегнут на все пуговицы, эполеты с двумя орлами и звездами, на шее белый крестик ордена. Он что-то писал, перо его быстро двигалось по бумаге, на меня он не смотрел.

Я остановился в нескольких шагах от стола и стоял молча. Адъютант тихо закрыл за мной дверь.

Генерал писал еще почти минуту, поставил точку, отложил перо и только тогда поднял глаза.

– Дмитриев, – сказал он, будто констатируя мое существование. – По какому делу?

– Ваше превосходительство, – сказал я, – я обратился к доктору Рябинину с предложением, которое, как мне представляется, может существенно снизить небоевые потери в действующей армии. Рябинин счел нужным доложить о нем вам и просил меня лично представить препарат.

– Препарат, – повторил генерал, будто впервые услышал это слово.

– Уголь, ваше превосходительство. Активированный, медицинский. Особо обработанный для применения при кишечных инфекциях.

Он немного наклонил голову. Слово «уголь» ему не понравилось еще больше слова «препарат». Но я тем временем продолжал.

– Насколько мне известно, потери от дизентерии и брюшного тифа в нашей армии превышают потери от огня противника. В Маньчжурии сейчас положение обстоит еще хуже, ваше превосходительство, по причине плохой воды. Активированный уголь, который я предлагаю, способен связывать в кишечнике бактериальные токсины и тем самым прекращать понос и обезвоживание у заболевшего солдата в первые же сутки. Препарат крайне дешев, не требует особых условий хранения, прессуется в таблетки, выдается с сухим пайком. Совершенно безопасен.

– Уголь, – сказал он опять.

– Ваше превосходительство, разрешите показать опыт. Это займет три минуты.

Он секунду молчал, потом коротко махнул рукой в сторону маленького столика у окна.

– Извольте.

Я перешел к столику, поставил саквояж на пол, открыл его. Достал две колбы, бутылку с водой, флакон красителя, банку с углем, ложечку, воронку, фильтр. Расставил все так, чтобы видно было с генеральского кресла. Налил в обе колбы воды поровну. Открыл флакон, в первую колбу капнул три капли. Вода мгновенно сделалась густо-синей, как разведенные чернила.

– Это контрольный образец, ваше превосходительство.

Генерал смотрел из-за стола, не двигаясь и не шевелясь, как удав. Я насыпал во вторую колбу чайную ложку угля, добавил те же три капли красителя, заткнул колбу ладонью и встряхнул. Уголь закрутился внутри черным облаком. Я подождал секунд десять, поставил воронку на пустой стакан, вложил бумажный фильтр, перелил содержимое второй колбы. Через фильтр потекла прозрачная, бесцветная вода. Уголь остался в фильтре черным комком.

Я взял оба сосуда и поставил их рядом на край стола, поближе к генералу. Синяя колба слева, прозрачный стакан справа.

– Ваше превосходительство. Микропоры активированного угля поглощают краситель полностью. Точно так же они связывают токсины холерного вибриона, дизентерийной палочки и прочих кишечных возбудителей. Принятый солдатом внутрь при первых признаках расстройства, уголь прекращает интоксикацию и сохраняет бойца в строю. На фунте угля можно вылечить роту. Хранится годами, не портится, даже в полевых условиях прессуется в таблетки на простом ручном прессе.

Я остановился. Генерал взглянул в окно, потом посмотрел на синюю колбу. Затем на прозрачный стакан и опять на меня. Лицо не изменилось.

– Это, – презрительно сказал он, – сажа.

– Ваше превосходительство, это химически очищенный уголь, активированный при высокой температуре. Внешне он напоминает сажу, но по своим свойствам…

– Это сажа, – повторил он громче. Генеральская физиономия побагровела.

– Молодой человек, вы в своем уме? Вы пришли в Военное министерство, в кабинет помощника начальника Главного военно-медицинского управления, и предлагаете мне кормить христолюбивое русское воинство печной сажей? Изволите шутить?

– Никак нет, ваше превосходительство, – вздохнул я. Результат разговора стал понятен.

– Вы вообще, простите, кто такой? Доктор? У вас диплом есть?

– Нет, ваше превосходительство, я…

– Так чего же вы сюда пришли? – он повысил голос еще на полтона.

– Кто вас прислал? Рябинин? Кто это еще такой⁈ У нас в фармакопее, молодой человек, для лечения желудочных и кишечных катаров имеются вполне просвещенные средства. Висмутовые препараты, опийная настойка, каломель в надлежащих дозах, немецкие порошки доктора Беккера. Все это одобрено Военно-медицинской академией, испытано на тысячах больных, поставляется в полки по утвержденной номенклатуре. А вы мне предлагаете что? Печную золу с мужицкой завалинки? Деревенский знахарский рецепт⁈

– Ваше превосходительство, активированный уголь это не зола, это…

– Молчите, – произнес он. – Я говорю! Вы знаете, сколько в Петербурге таких, как вы? С чудодейственными порошками, с настойками от всех болезней, с прибором для исцеления электричеством, с целебной водой, привезенной из Палестины? Каждый из них уверяет, что сделает революцию в медицине и всех спасет. Каждый второй из них прохвост, каждый третий буйно помешанный, каждый четвертый периодически проводит ночь в полиции. А я между тем обязан снабжать действующую армию проверенными медикаментами по утвержденной росписи, отвечать за каждый рубль перед Государственным контролем и перед государем императором лично. Вы это понимаете?

– Понимаю, ваше превосходительство. Именно поэтому я и прошу…

– Ничего вы не понимаете. – Он откинулся в кресле, взирая на меня сверху вниз, хотя и сидя в кресле. – Ступайте, господин Дмитриев. Ступайте лечить мужиков в земскую больницу, в Тверскую губернию, в Псковскую, куда хотите. Там ваши угли и зольные настои будут очень кстати. У мужика что в животе, что в голове, ему все равно, чем лечиться, лишь бы помогало или хотя бы не убивало сразу. А в действующую армию, в полк, к русскому солдату я этой черноты не пущу. Не для того я сорок с лишним лет прослужил, чтобы затем кормить нижних чинов сажей.

Я попытался ответить, но он остановил меня.

– Все, – сказал он и снова взял перо. – Разговор окончен. Колбы свои уберите, на ковер не пролейте.

Я постоял еще секунду, но он уже писал, не поднимая глаз. Я молча собрал в саквояж то, что доставал и вышел.

Адъютант в приемной поднял глаза и ничего не сказал. Я прошел мимо.

На улице уже темнело. Фонарщик с лестницей шел по противоположной стороне Караванной, зажигая газовые рожки. Извозчиков у министерства стояло несколько. Я махнул ближайшему.

– На Суворовский.

Извозчик причмокнул. Лошадь тронулась.

Я сидел, держа саквояж на коленях. Стекло внутри тихо позвякивало на стыках мостовой. В голове крутилась одна и та же мысль. Если в этой стране человеку с реальным средством, которое спасет тысячи жизней, брезгливо говорят «ступайте к мужикам», и произносит это не унтер-офицер, а помощник начальника Главного военно-медицинского управления в чине генерал-майора, то делать тут, в общем-то, нечего. Надо уезжать. Берлин, Цюрих, Париж, любой европейский университет. Это единственный выход. Раз я тут не нужен. Где родился, там не пригодился.

Извозчик свернул в переулок. Я смотрел в окно на проплывающие фасады и мысленно думал, что нужно сделать загранпаспорт. Пенициллин повезу с собой. И зеленку. И уголь. Покажу за границей. Может, оценят.

Извозчик остановился на Суворовском. Я расплатился и пошел к дому.

* * *

В реальности начала 20 века любая инновация – это, в первую очередь, огромный риск, покушение на чей-то бюджет, слом устоявшейся научной картины мира и угроза чьей-то монополии. Люди сопротивлялись новому не только из глупости, но и порой из абсолютно прагматичных, циничных или бюрократических соображений.

Вот несколько примеров.

1. Ранцевый парашют Котельникова

В 1911 году актер и изобретатель Глеб Котельников, потрясенный гибелью летчика Мациевича, создал первый в мире авиационный ранцевый парашют РК-1. Он успешно прошел испытания (сбрасывали манекен).

Реакция: Главное инженерное управление русской армии отказалось брать его на вооружение.

Логика отказа: Она была омерзительно прагматичной. Резолюция главнокомандующего российскими ВВС великого князя Александра Михайловича гласила: «Парашюты в авиации – вообще вещь вредная, так как летчики при малейшей опасности, грозящей им со стороны неисправности аппарата, будут спасаться на парашютах, предоставляя самолеты гибели. Машины дороже людей». В итоге парашюты начали производить во Франции, а Россия потом покупала их за валюту.

2. Иммунология и фагоцитоз Мечникова

Илья Мечников в конце XIX века открыл фагоцитоз – процесс, при котором лейкоциты (белые кровяные тельца) пожирают бактерии, защищая организм.

Реакция: Европейское и российское медицинское светило начала XX века (включая, кстати, Роберта Коха, открывшего возбудителя туберкулеза) подняли Мечникова на смех.

Логика отказа: В то время господствовала гуморальная теория – считалось, что иммунитет обеспечивается только химическим составом жидкостей тела (сыворотками). А лейкоциты врачи того времени считали не защитниками, а разносчиками инфекции. Они думали, что белые тельца просто собираются в месте воспаления, чтобы растащить бактерии по всему организму. Мечникову пришлось вести многолетнюю, жесточайшую академическую войну, чтобы доказать свою правоту, прежде чем он получил Нобелевскую премию в 1908 году.

3. Электрический трамвай Пироцкого

Федор Пироцкий еще в 1880 году успешно продемонстрировал в Петербурге вагон, движущийся на электрической тяге по рельсам. Это был первый в мире электрический трамвай.

Реакция: Изобретение было полностью проигнорировано городскими властями, и Пироцкий умер в нищете.

Логика отказа: Финансовая. В Петербурге тогда властвовала «конка» (конно-железная дорога). Владельцы конных парков имели жесткие контракты с городом и колоссальные прибыли. Они просто задавили конкурента, не дав ему ни единого шанса пробиться через городскую думу. В итоге первый трамвай запустила фирма Siemens в Германии, а в Петербурге трамвай поехал только в 1907 году, когда истек договор с владельцами конки.

4. Радио А. С. Попова

Александр Попов продемонстрировал свой радиоприемник в 1895 году.

Реакция: Морское ведомство выделило на опыты сущие копейки (около 300 рублей) и категорически засекретило саму идею, запретив Попову публиковать подробности.

Логика отказа: Флотские чиновники рассуждали так: «У нас есть сигнальные флаги, семафоры и надежный проводной телеграф на берегу. Зачем нам тратить огромные казенные деньги на искровые аппараты, которые работают через раз и зависят от грозы?». В итоге предприимчивый итальянец Маркони, имея доступ к капиталам, запатентовал радио и стал монополистом, а российскому флоту пришлось покупать радиостанции у его фирмы.

p.s.

С позволения читателей (и рискуя получить неодобрение за слишком большую историческую справку), расскажу подробнее о достаточно малоизвестном факте с парашютом – очень уж он символичен.

Гибель Льва Мациевича в сентябре 1910 года стала не просто трагедией, а настоящим культурным и техническим шоком для Петербурга. Это была первая в истории Российской империи смерть авиатора на глазах у огромной толпы.

Мациевич был блестящим инженером, капитаном Корпуса корабельных инженеров и одним из первых дипломированных летчиков России. Он участвовал в строительстве первых русских подводных лодок, а в авиацию пришел как исследователь. В Петербурге его обожали: он был воплощением человека новой эпохи – умным, отважным и технически подкованным.

Трагедия произошла на Комендантском аэродроме во время Первого Всероссийского праздника воздухоплавания. Был прекрасный безветренный вечер.

Мациевич решил совершить полет на «приз высоты» на своем биплане «Фарман-IV». Он поднялся на огромную по тем временам высоту – около 400–500 метров.

На глазах у тысяч зрителей самолет вдруг буквально рассыпался в воздухе. Позже выяснилось, что в полете лопнул один из проволочных тросов. Он попал в винт, тот разлетелся, его обломки перебили несколько других тросов, и самолет разрушился.

Из-за резкого крена самолета Мациевич, который не был пристегнут (ремней тогда попросту не существовало), вывалился из сиденья и полетел вниз. Его тело упало на поле аэродрома раньше обломков машины.

Смерть Мациевича потрясла Петербург.

На трибунах находился весь «цвет» столицы. Смерть была страшной. Газеты того времени описывали, как толпа замерла в гробовом молчании, которое сменилось криками ужаса.

Все увидели, насколько самолет хрупок, и что пилот в нем абсолютно беззащитен. В то время авиаторы считали, что брать с собой парашюты (которые тогда были громоздкими зонтами, крепившимися к фюзеляжу) – трусость и лишний вес.

Александр Блок посвятил Мациевичу стихотворение «Авиатор» («Зачем ты в небе был, отважный…»). Смерть «человека-птицы» воспринималась как расплата за попытку покорить небо.

Глеб Котельников, в тот момент скромный актер и изобретатель-самоучка, а до этого военный-артиллерист и чиновник, стоял в толпе. Он видел, как Мациевич падает, и как беспомощно кувыркается вслед за ним самолет. Котельников был настолько подавлен увиденным, что вернулся домой с одной навязчивой идеей: человек должен иметь средство спасения, которое всегда будет на нем, а не на самолете.

Так в течение года родился РК-1 – первый ранцевый парашют. Котельников понимал: если бы у Мациевича за спиной был компактный ранец, он бы остался жив.

И он сделал то, что хотел. Увы, это оказалось не нужно.

* * *

Глава 3

Во дворе я увидел Николая. Он, как обычно, сидел на перевернутом ящике, в накинутой на плечи старой шинели, и курил папиросу.

– Что ж это, Вадим, – сказал он, прищурившись, – лица на тебе нет.

В ту же минуту во двор вышла Аграфена. Остановилась, оглядела меня с головы до ног и покачала головой.

– И впрямь. Вы с поминок, что ли? Вроде не туда собирались, а к военным.

– Не с поминок, – сказал я. – С приема.

– С какого еще приема?

– У генерала.

Николай выпустил дым в сторону и усмехнулся уголком рта.

– У генерала, – повторил он. – Это дело тонкое. Что за генерал-то?

– Столбов. Из военно-медицинского ведомства.

Аграфена подошла ближе.

– И что?

– Да ничего, – ответил я. – Я ему одно лекарство показывал. Нехитрое, дешевое. Можно было бы тысячи солдат спасти от дизентерии на Дальнем Востоке. Он его назвал печной сажей и велел мне больше у него не появляться.

– Гм, – сказала Аграфена. – Что ж это за лекарство, из сажи-то?

– Уголь, – сказал я. – Особым образом обработанный уголь. Он связывает яды в кишечнике.

Она странно посмотрела на меня.

– Ну, это как же, Вадим Александрович. Уголь солдату?

– Именно что солдату. И не просто уголь, а препарат.

Николай махнул рукой, и папироса описала в сером воздухе короткую дугу.

– Да брось ты это обсуждать. Знаю я этих генералов. Я у нас в полку четырнадцать лет при разных штабах ошивался, до Кавказа еще. Там такая бюрократия, что гражданская по сравнению с ней – ручеек против моря. Бумажка к бумажке, циркуляр к циркуляру. Новое что-то? А записано оно в бумагах? Разрешено? Нет? Тогда его и быть не может. Точка. Это у них так устроено, Вадим Александрович. Не от глупости. От привычки. Хотя и от глупости тоже, куда без нее.

Он бросил окурок и кивнул мне:

– Садись. Расскажи, что было-то.

Аграфена махнула рукой.

– Вы тут мужские разговоры ведите, а мне на рынок. Вы бы, Вадим Александрович, супа что ли поели. Нельзя не есть. Организм не поймет.

– Благодарю, Аграфена Тихоновна. После. Поймет он, никуда не денется.

Она пожала плечами и пошла со двора. Николай отодвинулся, освободив мне край ящика. Я сел. Доски были холодные.

– Ну, рассказывай.

Я рассказал. Коротко. Как придумал активированный уголь, как показывал в Военно-санитарном комитете опыт с водой, там его оценили и договорились о встрече с генералом, а вот генералу все это оказалось «по барабану» (если не сказать хуже).

Николай слушал, склонив голову набок.

– А помочь этот уголь и вправду может?

– Может, – ответил я. – Еще как.

– И что вы теперь? – спросил он.

– Не знаю.

– Ну, надо подумать. Жизнь-то еще не кончилась!

– Я вот что думаю. Надо мне ехать.

– Куда?

– За границу.

Он поднял брови и долго молчал, глядя в сторону, на серую стену соседнего дома.

– Остынь, – сказал он наконец. – Ты сейчас злой. После такого генерала любой злой будет. Поспи ночь, а утром про это спокойно подумай.

– Может, так и есть, – сказал я. – А может, и нет. Что мне здесь делать, Николай? В академию меня не пускают. На фельдшерские курсы не пускают. Никуда не пускают! Лекарства, которые я делаю, называют знахарством. Сколько я еще буду биться лбом об эту стену?

– Ну, если так решил… – вздохнул Николай, – тогда что отговаривать. Знаю, что не отговоришь человека, когда он твердо чего хочет. Только хуже сделаешь. Тогда иди в Управление уездного воинского начальника. Нужно получить документ, что ты воинскую повинность отбыл, либо в ополчение зачислен, либо по какой-то иной законной причине немедленной мобилизации на Дальний Восток не подлежишь. Без этой бумаги сейчас паспорт никому не дают. Война, Вадим Александрович. Беглецов ищут.

– Знаю, – ответил я.

– Второе. В канцелярию полицейского участка. По месту жительства. На прием к приставу, попроси свидетельство, что за тобой не числится судебных дел, неоплаченных штрафов, и полиция к тебе претензий не имеет. Это у них называется свидетельство об отсутствии законных препятствий.

– А у меня-то и есть претензия, – нахмурился я. – Штраф за незаконное врачевание.

– Штраф ты заплатил?

– Заплатил.

– Значит, задолженности нет. Претензии должны быть только по текущим делам. Формально за это не откажешь.

– Формально.

– Ну да. Я об этом и говорю.

Мы помолчали.

– Николай, – сказал я, – ты же знаешь, какая у меня история. Извеков через своего дядю разослал циркуляр по медицинским учреждениям. Из-за этого меня в академию не приняли.

Он кивнул.

– Знаю. Ты рассказывал.

– Если эта бумага еще где-то есть, в общих полицейских архивах, то мне и свидетельство могут не дать.

– Может повлиять, а может и нет. Тут, Вадим Александрович, как повезет. Если они эту бумагу рассылали узко, только по медицинскому ведомству, это одно. Тогда пристав про нее ничего не знает, и дело твое чистое. А если дядюшка Извеков с широкой душой был и разослал еще и по общим канцеляриям, для справок, это другое. Тогда у пристава в твоей карточке будет отметка. Пристав ее увидит.

– И откажет.

– И откажет.

– Хорошо, – сказал я. – Я попробую.

– Попробуй. Хуже не будет.

Он подумал и добавил:

– Хуже уже было.

Я усмехнулся.

– Это верно.

Мы посидели еще немного. Николай говорил о каком-то своем сослуживце, который после отставки уехал в Швейцарию лечиться, да так там и остался, работает конторщиком при какой-то русской гимназии в Женеве. Я слушал вполуха. В голове у меня уже складывался порядок завтрашнего дня.

Утром, часов около девяти, я вышел из дома. Ночью подморозило, лужи затянуло тонкой коркой, которая хрустела под подошвами. Я прошел по Суворовскому, свернул в переулок.

Участок стоял на углу. Уже знакомое приземистое каменное здание с облупившейся штукатуркой. Над тяжелой дверью висел фонарь и жестяная вывеска. Буквы на ней почти стерлись от времени, читалось только «уч.» и «части».

Я вошел в дежурную часть. За барьером сидел усатый унтер в расстегнутом мундире, перед ним лежал раскрытый журнал. Сбоку на лавке дремал какой-то человек в рваном пальто, с подбитым глазом и засохшей кровью на губе. В углу курил городовой.

– Мне в канцелярию, – сказал я унтеру.

Он поднял голову, не глядя на меня, ткнул пером куда-то вправо.

– Соседняя дверь. Во дворе.

Я вышел, обошел здание по скользкому булыжнику и нашел вторую дверь, пониже и поскромнее. Поднялся по трем каменным ступенькам. За дверью был коридор, из коридора – канцелярия.

Канцелярия оказалась большой комнатой с низким потолком, в котором светились два газовых рожка. Вдоль стен стояли конторки, высокие столы для работы стоя, с чернильницами, наклонными досками и сургучницами – специальными металлическими ванночками, которые подогревались снизу спиртовкой или свечой.

У противоположной стены тянулся длинный барьер, за которым сидели трое писарей в форменных сюртуках с протертыми локтями. Перед барьером толпился народ.

Я встал в очередь. Передо мной был какой-то мужчина в потертой шинели, за ним женщина в платке, с девочкой лет десяти. Девочка хныкала и вытирала нос рукавом. Дальше стояли два мастеровых в грязных поддевках и старик с палкой.

Очередь двигалась неторопливо. Через четверть часа я подошел к барьеру.

– Ваше дело, – сказал писарь, не поднимая головы. Он был молод, лет двадцати двух, с тонким носом и следами от оспы на щеках.

– Мне нужно подать прошение о выдаче свидетельства об отсутствии законных препятствий к выезду за границу.

Он поднял на меня глаза.

– Гербовая бумага есть?

– Нет.

– На простую наклеим марку. Марка тридцать копеек.

Я достал монеты и положил перед ним. Он выдвинул ящичек, взял оттуда лист желтоватой конторской бумаги и небольшую гербовую марку с двуглавым орлом. Марку приклеил в левый верхний угол, поставил карандашом дату.

– Фамилия, имя, отчество?

– Дмитриев Вадим Александрович.

Он занес имя в какую-то ведомость.

– Пишите здесь, – он указал на свободную конторку у окна и протянул заполненную бумагу. – Как в ней, так и пишите. Сделаете, и обратно ко мне. Я – Сомов. Запомните, чтоб потом не путаться.

– Хорошо, спасибо.

Я отошел к конторке. Она была высокая, мне почти по грудь, на наклонной доске чернильница и перо. Я обмакнул перо и начал писать.

'Его Высокоблагородию Приставу 2-го участка Рождественской части.

От мещанина Вадима Александровича Дмитриева, проживающего по Суворовскому проспекту, дом восемнадцать, квартира двенадцать.

Прошение.

Честь имею покорнейше просить Ваше Высокоблагородие выдать мне свидетельство об отсутствии законных препятствий к выезду за границу, необходимое для получения заграничного паспорта.

Сообщаю, что под судом и следствием не состою, неоплаченных штрафов за мной не числится, к явке по повестке или вызову никуда не приглашен.

К сему Вадим Дмитриев.

10 октября 1904 года.'

Я перечитал, поставил подпись, подул на чернила и вернулся к барьеру. Писарь взял листок, пробежал глазами, кивнул.

– Ждите. Вызовут.

Я отошел к стене, у которой стояла единственная деревянная скамья. На ней уже сидели двое, я приткнулся с краю. Спинки у нее не было. Через узкое окно виднелся кусок двора.

Ждать пришлось минут сорок. За это время Сомов несколько раз ходил куда-то с бумагами, возвращался, вызывал других. Наконец он встал, взял мое прошение и исчез за дверью. Через минуту вышел и кивнул мне:

– Пожалуйте.

Я встал и прошел в кабинет.

Кабинет пристава был невелик, но обставлен не убого. Письменный стол с зеленым сукном (как без него), над ним портрет государя в золоченой раме, напротив стола – два стула для посетителей, у стены шкаф со стеклянными дверцами, за которыми стояли корешки уставов и сводов законов. На столе чернильный прибор, пресс-папье, стопка синих папок.

Пристав поднял на меня глаза. Это был человек лет пятидесяти, грузный, с коротко стриженными седыми волосами и темными подусниками. Щеки у него были мясистые, глаза маленькие, внимательные. На груди сюртука поблескивал какой-то маленький орденок.

– Садитесь, – сказал он. Голос низкий, будто простуженный.

Я сел.

– Дмитриев Вадим Александрович?

– Так точно.

– По какому делу за границу?

– По личному. Желаю получить там медицинское образование.

Он приподнял бровь.

– Медицинское. – Он повторил слово, словно пробуя его на вкус. – Здесь, что же, не учат?

– Учат. Но я хочу попробовать там.

– По какой причине?

– Родственники в Швейцарии проживают, проще будет обустроиться.

Пристав кивнул, повернулся к двери и повысил голос:

– Сомов!

Писарь появился мгновенно, как будто стоял под дверью. Может, и стоял.

– Принеси дело Дмитриева. По картотеке посмотри и все справки, что есть.

– Слушаюсь.

Сомов исчез. Пристав молча перебирал бумаги в синих папках, не глядя на меня. Я сидел и смотрел на портрет государя. Государь, однако, на меня не смотрел. Я был ему не интересен. Его взгляд устремился куда-то в сторону и вверх, с выражением легкой скуки, с которым его изображали на всех казенных портретах.

Сомов вернулся быстро, принес тонкую серую папку и отдельно толстую книгу в коленкоровом переплете. Положил на стол.

– Вот по карточке, ваше высокоблагородие. А вот журнал, как просили.

– Ступай.

Писарь вышел. Пристав раскрыл папку. Там оказались три или четыре листка. Он просмотрел их, не торопясь. Я видел со своего места край одного листка, узнал бланк судебного протокола – это была моя история с незаконным врачеванием и штрафом. Он прочитал, хмыкнул, закрыл папку.

Потом подтянул к себе коленкоровую книгу. Это был какой-то журнал, толстый, страницы его распухли от вклеенных бумажек. Он открыл его ближе к концу, провел пальцем по списку. Нашел. Я не видел, что именно он нашел, но заметил, как его палец остановился.

Он наклонился ниже. С моего места, сквозь просвет между его рукой и страницей, я все-таки различил, что на той странице что-то подчеркнуто красными чернилами. Две или три строчки. И в углу стоит фиолетовый штамп. Разобрать, что там написано, я не мог.

Пристав поднял голову. Лицо у него изменилось. Стало каким-то совсем деревянным и казенным.

Он захлопнул книгу. Закрыл папку. Сложил обе руки поверх стопки.

– В выдаче свидетельства вам отказано-с.

Я мысленно выругался. Хотя было все понятно, я решил спросить.

– Могу ли я узнать причину?

– Причин не докладываю.

– Прошу прощения, но я имею право…

– Выезд вам воспрещен. – Он сказал это спокойно, без эмоций. – Если имеете претензии, извольте обращаться в канцелярию Градоначальника. Или прямо в Охранное отделение, там решат.

– Но…

– Всего хорошего.

Он взял со стола следующую папку, раскрыл и склонился над ней.

Я встал. Сказал с мрачной иронией «благодарю», и вышел.

В канцелярии я прошел мимо очереди, не глядя на Сомова. На улице постоял, застегивая пальто.

Николай сидел на том же ящике, будто не уходил со вчерашнего вечера. Увидев меня, он не встал, только опять подвинулся.

– Ну?

– Отказали.

– Я так и думал.

Он полез за папиросами, чиркнул спичкой, прикурил. Посмотрел куда-то на свой сапог.

– Правильно вы, Вадим Александрович, что револьвер тогда в магазине не пошли покупать, а через меня нашли. А то бы еще написали в карточку, что неблагонадежный оружие в магазине искал. Не иначе, дескать, кого застрелить собрался.

– Николай…

– Что?

– Я поеду без паспорта.

Он затянулся. Выдохнул дым, посмотрел на меня.

– Это, Вадим Александрович, можно. Но рискованно. Поймают – знаешь, что будет?

– Знаю.

– Тюрьма!

– Знаю.

– Ну если знаешь… – Он помолчал. – Способов, главным образом, два. Могу рассказать, если интересно.

– Интересно, и даже очень.

– Первый и самый простой. Финляндский. Великое княжество Финляндское в составе Империи, но порядки там другие. До Гельсингфорса, до Выборга можно доехать с Финляндского вокзала по обычному внутреннему паспорту. Граница между Империей и Великим княжеством прозрачная. В финском порту можно сесть на шведский пароход или на немецкий. Уходить в Стокгольм, в Любек, куда угодно. Финны сквозь пальцы смотрят на русских, у них свои отношения с Петербургом. Русского эмигранта там останавливать не будут. Это первое.

– Понятно.

– Второе. Через западную границу, через черту оседлости. Это Минская, Гродненская, Киевская губернии, Волынь, Подольск. Там вдоль границы работают контрабандисты, из местных евреев и поляков, и русских тоже, конечно. Они за десять – двадцать рублей берут человека и переводят его через границу. Или по тропам, ночью, или по фальшивой пропускной бумаге для приграничных жителей. Они это делают не один год. У них договора с жандармами на заставах, кому надо сунут денежку, и все. Риск, конечно, больше, чем финский путь. Можно попасть в облаву, можно нарваться на проходимца, который деньги возьмет и бросит в лесу. Нужно знать, к кому идти.

– Хорошо, – сказал я. – Я подумаю.

– Думай. Только осторожно. Потому что если там в участке в карточке красным подчеркнуто – это нехорошо. И если сейчас засуетиться неправильно, могут прийти за тобой быстрее, чем до вокзала доедешь.

– Я понял.

Он затянулся еще раз, бросил окурок в песок и встал.

– Пойду. Ты тоже ступай, не переживай лишнего. Пообедай, что ли.

– Николай…

– Да?

– Спасибо.

– А-а, – он махнул рукой. – Не за что пока.

Он ушел. Я постоял во дворе. Потом поднялся к себе, лег на кровать, чтоб все-таки поразмыслить обо всем. Потом встал, спустился по лестнице и к двум часам был у Военно-медицинской академии.

Я решил найти своих знакомых студентов – Зайцева и Веретенникова. Они ребята шустрые, знают много чего, и могут подсказать. Их помощь может быть полезной. Отъезд за границу все-таки решение серьезное. Они говорили, что их проще всего найти в библиотеке, если что, даже спросив у библиотекарей, они их хорошо знают.

Ботаники, что ль совсем. Зубрилы. Хотя странные, ведь именно они меня в порт к Захару привели. Боевые ботаники, хм.

Меня пропустили внутрь без вопросов, и я пошел по коридору с высокими сводчатыми потолками. Пол был каменный, шаги отдавались эхом. Мимо прошли двое студентов в тужурках, с книгами под мышкой, поглядели на меня равнодушно.

Библиотека академии занимала две залы на втором этаже. Я остановился в дверях. Высокий потолок с лепным карнизом. Вдоль стен, от пола до потолка, тяжелые шкафы со стеклянными дверцами, за стеклами корешки книг. Посреди зала – множество длинных столов. Почти у каждого сидело по два-три студента. Они писали, читали, перелистывали книги и журналы, изредка поднимая головы и разговаривая.

И мне повезло. Никого искать не пришлось.

В глубине, у окна, я увидел Зайцева. Он сидел за столом, перед ним лежала раскрытая книга и стопка тетрадей. Рядом, спиной ко мне, сутулился Веретенников. Его я узнал по длинной худой шее и по очкам, которые он то сдвигал на лоб, то опускал обратно. Очки он не любил, но иногда надевал.

Я подошел. Зайцев поднял голову первым и расплылся в улыбке.

– Господи, – сказал он негромко. – Дмитриев. Живой. И даже с виду невредимый.

Веретенников обернулся, поправил очки.

– Вадим! Садись!

Я сел на свободный стул напротив них. Библиотекарь у дальней стены поднял голову и погрозил пальцем – мол, тише. Зайцев зашептал: