Текст книги "Петербургский врач 3 (СИ)"

Автор книги: Михаил Воронцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 17 страниц)

Глава 9

…Больной лежал на спине, подтянув правую ногу к животу. Другую вытянул прямо. Лоб блестел от пота, хотя в палате было совсем не жарко. Возраст лет сорока, лицо землистое, глаза ввалились. На тумбочке стояла жестяная кружка с нетронутым чаем.

– Когда началось? – спросил я.

– Со вчерашнего вечера, – он говорил почти шепотом. – Тянуло внизу, а потом как резануло…

Трофимов стоял по другую сторону койки. Мрачный, суровый, Рыжеватые брови сдвинуты. Впрочем, другим я его пока еще не видел. Кулагин – рядом с ним.

Я откинул одеяло. Живот вздут, но не равномерно, правая подвздошная область выбухала заметнее. Перкуторно там определялся тимпанит. При пальпации больной вскрикнул и схватил меня за руку.

– Потерпите, – сказал я. – Уберите руку.

Напряжение брюшной стенки справа было выраженным. Симптом Щеткина-Блюмберга положительный. Температура, которую Трофимов измерил час назад, тридцать восемь и четыре. Пульс сто двенадцать.

– Давно ли стул был? – спросил я.

– Позавчера. С тех пор не ходил.

Я повернулся к Трофимову.

– Аппендикулярный инфильтрат. Возможно, уже с нагноением. Живот напряжен, температура растет, пульс частит. Если не оперировать, через сутки будет перитонит.

Кулагин кивнул.

– Я тоже так думаю. Симптомы однозначные.

Трофимов тоже согласился.

– Нужно готовить к операции. Я рекомендую лапаротомию. Доступ по Волковичу-Дьяконову. До операции поставить клизму, обмыть, побрить живот. Готовьте хлороформ.

Больной смотрел на меня снизу вверх, не мигая.

– Резать будете? – спросил он.

– Будем. Иначе никак.

– А помру?

– Нет, – сказал я. – Не помрете. Рано вам. Вот если не резать – тогда да, невесело.

Он отвернулся к стене и больше ничего не спросил.

…Ординаторская была пуста. Два стола, шкаф с журналами, на подоконнике чайник на спиртовке. Мой стол стоял у дальней стены, зато у окна. Странно, что никто не занял это место, но я этим страшно доволен. Не люблю, когда окна далеко. Дискомфорт возникает, хотя вроде я не такой уж и неженка.

Я сел, расстегнул верхнюю пуговицу халата и посмотрел в окно. Во дворе дворник выдирал какой-то корень.

Жизнь определенно налаживалась. Пусть не так быстро, как хотелось, но все-таки. Только что я мыл полы едкой карболкой, сжигал в печи окровавленные тряпки и выводил кипятком клопов из матрасов. Теперь сидел в белом халате в ординаторской и осматривал больного с аппендицитом.

«Палатный надзиратель». Звучит жутковато, но что поделаешь. Официально я «надзирал» за порядком в палатах, следил за сиделками и вел записи. Неофициально лечил. Каждое серьезное решение полагалось согласовывать с ординаторами, но на практике Лебедев и Веденский просто кивали.

Утром мы с Веденским провели вскрытие и дренирование подкожного абсцесса на бедре у портового грузчика. Абсцесс был обширный, с затеками, грузчик орал. Веденский держал края раны, а я вскрывал, промывал полость и ставил марлевый дренаж по Микуличу. Операция была несложная, но на нее пришли все. Беликов встал у двери, скрестив руки, как римский патриций (хотя я точно не помню, скрещивали ли руки римские патриции), Лебедев привалился к стене. Кулагин наблюдал откуда-то из-за плеча Веденского, стараясь ничего не пропустить. Даже Мохов заглянул на минуту и остался до конца. Все смотрели, как я буду действовать. Эдакое продолжение вчерашнего экзамена. Или будто я выступал на клинической конференции, а не вскрывал гнойник.

Все прошло штатно, за одним исключением. Перед операцией я потребовал, чтобы инструменты прокипятили не пять минут, как было заведено, а двадцать. Никто не возразил.

Многое в этой больнице мне не нравилось. Перевязочный материал использовали повторно после стирки. Хирургические инструменты после кипячения складывали на нестерильный поднос. Сиделки переходили от больного к больному, не моя рук. Операционная убиралась раз в день, а не после каждого вмешательства. Все это я видел и все это надо было исправлять, хотя по этим временам такое положение дел являлось нормой. Но исправлять надо не сразу, как бы этого не хотелось. И даже не в первую неделю. Не надо делать так, чтобы вся больница встала на уши и Беликов пожалел о своем решении сделать меня врачом.

Спешить нельзя. Особенно если не хочешь вернуться в служители.

В ординаторскую заглянул Беликов.

Очки сдвинуты на лоб, взгляд серьезный. Случилось что ль что-то?

– Вадим Александрович, зайдите ко мне.

– Да, – сказал я и отправился за ним.

Беликов закрыл дверь, сел за стол и указал мне на стул.

– Я не стал спрашивать при всех, – начал он. – Но мне показалось, что здесь есть какая-то история, которую вы предпочитаете не рассказывать. И не говорите мне, что это не так.

Он помолчал, потирая переносицу.

– Вы человек с университетскими знаниями. Это очевидно. Сегодняшняя операция, вчерашняя история с удушьем, тот экзамен, который мы вам устроили. Я двадцать пять лет в медицине, Дмитриев, и я вижу разницу между начитанным студентом и человеком, который работал с больными. Так вот – вы работали, и я подтвержу это, даже если в случае ошибки меня пообещают расстрелять.

Он снял очки и положил их на стол.

– Почему вы не поступили в медицинскую академию?

– Извеков обещал мне содействие в сдаче экзаменов экстерном, – посмотрев в сторону, сказал я. – Когда я у него работал, он уверял, что все устроит. Говорил, чтоб я сам на общих основаниях не пробовал. Ослушаться его я не решился. Он нервно реагировал на мое желание поступить хоть как-то. Теперь я понимаю, что я ему был нужен в роли секретаря, вот и все.

– Понятно. Обещал и ничего не сделал.

– Именно так.

Беликов откинулся на спинку стула.

– А фельдшерские курсы? Это, конечно, не академия, но все-таки легальный статус. Лучше, чем быть больничным служителем. Намного! Почему не пошли?

Вопрос был прямой. И соврать тут уже не получится. Никакую хоть немного правдоподобную историю не придумаешь.

– Когда мы поссорились с Извековым, он через своего дядю разослал по медицинским учреждениям Петербурга циркуляр, – сказал я. – Меня объявили неблагонадежным. Вход закрыт. На фельдшера, на академию. Даже, наверное, на курсы повивальных бабок, хотя на повивальную бабку я похож так себе.

– Извеков-старший?

– Да, Евгений Аркадьевич. Он был вице-директором Департамента общих дел. Сейчас в отставке, но бумага осталась. Быстро такие вещи не убираются, как мне объяснили.

Беликов некоторое время молчал. Барабанил пальцами по столу. Потом вздохнул.

– Знаете, Дмитриев, история ваша правдива. Я с семейством Извековых лично не знаком. Но репутация у них вполне определенная. Мерзкие люди, называя вещи своими именами.

Он надел очки и посмотрел на меня поверх них.

– Причем старший, по слухам, еще хуже младшего. С виду добрейший человек. Улыбается, шутит, руку жмет, как ближайшему другу. Но если решит, что кого-то нужно убрать с дороги, не задумается.

Беликов встал и подошел к окну.

– Ладно. Я спросил, вы ответили. Теперь все хоть немного стало на свои места. Только постарайтесь никому о своей истории с семейством Извековых не рассказывать. Для той должности, на которой вы сейчас, это не страшно… но все равно. Как говорится, от греха подальше. А теперь другой вопрос. Мы с вами уже говорили о вашем приёме – то есть о том, как вы восстановили дыхание без роторасширителя.

– Говорили, – подтвердил я.

– Метод ценный. Я за годы работы много раз видел, как выбивают зубы этим проклятым инструментом. Пациент очнётся, дышит, а есть нечем. Половина рта пустая.

Он помолчал.

– Этому надо учить. Не только наших фельдшеров и ординаторов. Метод должен быть описан, напечатан в журнале и доведён до врачебного сообщества. Вы понимаете, о чём я говорю?

Я понимал, и очень хорошо. Статья в «Хирургическом вестнике» или «Военно-медицинском журнале» была единственным способом донести приём до тех, кто мог бы им пользоваться. Не мастер-класс в нашей захудалой лечебнице (если такое вообще возможно), не устное предание от фельдшера к фельдшеру, а публикация с описанием техники, показаний и результатов.

– Согласен, – сказал я. – Только кто меня опубликует? У меня нет диплома. Нет даже звания фельдшера. Палатный надзиратель, вчерашний больничный служитель. Ни одна редакция не примет статью от человека без врачебного статуса.

Беликов нахмурился. Морщина между бровями стала глубже.

– Ах да, – произнёс он. – Я и забыл.

Ни черта он не забыл, конечно. Просто ему было неудобно переходить к следующей части разговора. Беликов поднялся, подошёл к окну, постоял секунду спиной ко мне.

– Есть один способ, – сказал он. – Не знаю, как вы к нему отнесётесь. Заранее скажу: я в этом участвовать не буду. Хочу, чтобы вы не подумали, будто я пытаюсь воспользоваться вашим положением. Я ваш начальник, и любое моё соавторство выглядело бы двусмысленно. Поэтому меня в этом деле не будет. Ни в каком качестве.

Он сел обратно. Положил руки на стол.

– Вам нужен соавтор. Врач с дипломом, с правом публикации. Вы вдвоём пишете статью, она выходит под двумя фамилиями. Ваше имя будет указано. Но основные лавры, Вадим Александрович, достанутся ему. Так устроен медицинский мир. Врать я не буду, называю вещи своими именами.

Тишина в кабинете длилась несколько секунд. За стеной кто-то прошёл по коридору, скрипнула половица.

– Согласен, – сказал я.

Беликов чуть приподнял брови.

– Быстро вы.

– А что тут думать? Если метод опубликуют хоть так, он начнёт работать. Люди перестанут терять зубы. Чья фамилия будет первой, мне безразлично.

Это было не совсем правдой. В глубине души небезразлично… ну и черт с ней, с этой глубиной. Из всех возможных вариантов этот оставался единственно рабочий. Тут не до уязвленного самолюбия.

Беликов кивнул.

– Хорошо. Тогда соавтор должен быть из наших, из врачей лечебницы. Связываться с кем-то посторонним рискованно. Мало ли что.

– Разумно.

– И ещё одно. Одной статьи мало. Нужен публичный доклад. Например, на заседании Хирургического общества Пирогова. Оно, кстати, будет через несколько дней. Причём соавтор должен не просто прочитать текст, а отстаивать метод. Вопросы посыпятся градом. Скептики будут. Очень многие настроены недоброжелательно ко всему новому, особенно если оно приходит из маленькой городской лечебницы, а не из академической клиники. Проклятый «табель о рангах»…

Беликов снял очки, протёр стекло.

– Может быть, тогда все-таки вы сами? – спросил я. – Вы старший врач, вас знают. Вашему слову будет больше веса.

Он покачал головой.

– Я бы с удовольствием, Вадим Александрович. Но нет. Моя принципиальная позиция, я ведь уже сказал. Я ваш начальник. Если я ставлю своё имя на работу подчинённого, это выглядит так, будто я присвоил чужой труд. Неважно, что вы сами предлагаете. Со стороны это будет выглядеть именно так, и я не хочу давать повод. Да и если вы думаете, что я для той профессуры большой авторитет, то очень заблуждаетесь.

– А кто тогда?

Беликов встал.

– Давайте соберём всех и поговорим. Решать нужно вместе.

Через несколько минут собрались все.

Беликов коротко все объяснил. Есть приём восстановления дыхания, который Вадим Александрович продемонстрировал на практике. Приём нужно описать и опубликовать в виде статьи в медицинском журнале. Перед публикацией или одновременно с ней необходим доклад на заседании Хирургического общества. Дмитриев не имеет врачебного статуса и не может ни опубликоваться самостоятельно, ни выступить. Нужен соавтор из числа врачей лечебницы, который возьмёт на себя и статью, и доклад.

– Вопрос простой, – закончил он. – Кто готов?

Лебедев ответил первым. Откинулся на спинку стула и покачал массивной головой.

– Не моё, Александр Павлович. В науку меня не тянет. По молодости пробовал, писал один отчёт для Общества русских врачей, так его разнесли на в пух и прах. С тех пор зарёкся. Руками работать умею, а вот языком перед учёной публикой молоть, нет уж, увольте. Без меня.

Беликов перевёл взгляд на Кулагина. Тот покраснел. Румянец пошёл от шеи вверх, залил щёки, добрался до ушей.

– Я бы взялся, Александр Павлович, но доклад… Публичное выступление. Ещё в академии я терялся перед аудиторией. Не могу. Стою, и язык отнимается. На четвёртом курсе представлял работу, так профессор меня посадил на середине, потому что я замолчал и три минуты просто стоял, глядя в стену. Вопросы мне начнут задавать, а я…

Он не договорил и развёл руками.

Остался Веденский. Худой, бледный, нервный, с вечно аккуратным, почти студенческим видом. Двадцать девять лет, как мне показалось, самый образованный из ординаторов. Он посмотрел на меня, потом на Беликова.

– Я согласен, – сказал он тихо. – Но мне очень неловко. Метод принадлежит Вадиму Александровичу. Не мне. Публикация под моим именем, пусть и с его фамилией вторым номером, это… Я понимаю необходимость, но всё-таки.

Беликов ответил ровным голосом.

– Борис Михайлович, деваться некуда. Для Дмитриева это единственный путь. Либо метод будет описан так, либо не будет описан вообще. И пациенты продолжат терять зубы.

Веденский постоял ещё секунду, кивнул.

– Тогда я берусь. Это будет полезно для всех.

Он повернулся ко мне.

– Вадим Александрович, когда вам удобно будет сесть за текст? Я в принципе, как мне кажется, суть понял, могу сделать сам.

– Когда вам удобно, тогда и начнём, – ответил я. – Но прежде чем писать, нам нужно еще кое-что обсудить. То, что вы видели, это не весь метод.

Все посмотрели на меня с недоумением.

– Не весь? – переспросил Беликов.

– Нет. Я показал только первую часть – восстановление проходимости дыхательных путей. То есть запрокидывание головы, выдвижение нижней челюсти, открывание рта. Так сказать, тройной приём.

Я взял лист бумаги и карандаш. Нарисовал в профиль голову с открытым ртом, провёл линию от губ к гортани. Рисую я, прямо скажем, на троечку, но сейчас этого вполне достаточно. Народ поймет.

– Смотрите. Когда человек без сознания, мышцы расслабляются. Корень языка падает назад и перекрывает заднюю стенку глотки. Вот здесь, – я заштриховал участок. – Воздух не проходит. Тройной приём убирает язык от стенки и открывает трубу.

– Это мы видели, – кивнул Беликов. – А еще что?

– А вот что. Тому пациенту повезло. Он был без сознания, но дышал. Язык запал, дыхание остановилось, я открыл дорогу воздуху, и он задышал сам. А если не задышит?

В кабинете стало тихо.

– Утопленник, – продолжил я. – Угоревший. Отравление хлороформом при наркозе. Удушение. Человек не дышит. Вы запрокидываете ему голову, выдвигаете челюсть, открываете рот. И ничего не происходит. Потому что дышать некому. Лёгкие стоят.

Веденский покрутил головой.

– И что тогда?

– Тогда нужно дышать за него. Вдувать воздух в его лёгкие.

– Это как? – спросил Беликов. Он снял очки и стал держать их в руке.

– Экспираторное дыхание. Рот в рот. Врач делает выдох в дыхательные пути больного, наполняет его лёгкие воздухом, отпускает, грудная клетка опадает сама. Повторяет. Двенадцать-пятнадцать раз в минуту.

Лебедев хмыкнул.

– Но мы же выдыхаем отработанный воздух. Будет ли прок?

– В выдыхаемом воздухе остаётся около шестнадцати процентов кислорода. Для поддержания жизни этого достаточно. Мы вдыхаем двадцать один процент, усваиваем пять, остальное выдыхаем. Шестнадцать процентов кислорода в лёгких человека, который не дышит вообще, это разница между жизнью и смертью.

– Старые способы практически не работают, – продолжил я. Метод Сильвестра, метод Шефера, все ручные приёмы. Там врач пытается качать грудную клетку, поднимая и опуская руки больного, или надавливая ему на рёбра. Но никто при этом не выдвигает челюсть. Язык лежит на задней стенке глотки. Вы можете качать грудную клетку хоть час. Воздух не пройдёт через перекрытую трубу. Всё равно что раздувать мехи с заткнутым горлом.

Лебедев потёр подбородок.

– Логично.

– Поэтому метод состоит из двух частей, – продолжил я. – Первая: тройной приём, открыть дыхательные пути. Вторая: экспираторная вентиляция, дышать за больного. По отдельности ни то, ни другое не даст результата. Открытая труба без воздуха бесполезна. Вдувание воздуха при закрытой трубе бесполезно. Только вместе.

Кулагин, стоявший у двери, вдруг подал голос. Лицо у него было растерянное.

– То есть как… губами? Ко рту больного?

– В некотором смысле да, – ответил я.

– Так ведь никто на это не пойдёт! – Кулагин даже отступил на шаг. – Рот в рот, с незнакомым человеком, да ещё если он в рвотных массах, или кровь, или…

– Подождите, Пётр Андреевич, – остановил его Беликов. – Дайте Вадиму Александровичу договорить. Он явно еще не все объяснил.

– Возражение справедливое, – сказал я. – Прямой контакт отталкивает, и не только эстетически. Есть риск заражения. Но можно обойтись без него.

Я взял второй лист, нарисовал трубку: два изогнутых колена, между ними плоский круглый щиток.

– Вот. Резиновая трубка в форме буквы S. Посередине широкий фланец, щиток. Один конец вставляется в рот больного. Этот конец заодно прижимает корень языка. Щиток плотно прилегает к губам, обеспечивает герметичность. В другой конец, чистый, дует врач. Никакого контакта. Губы врача касаются только своего конца трубки.

Беликов взял рисунок, повернул к свету.

– Остроумно. Фланец прижимается к лицу больного, воздух не выходит наружу, весь идёт в лёгкие.

– Именно. Трубка простая, дешёвая, поместится в карман любого врача. Её можно выдавать в комплекте с фельдшерскими сумками на фронте, держать в каждом приёмном покое, на фабриках, в полицейских участках.

– На фронте особенно, – сказал Лебедев.

Веденский взял у Беликова рисунок, рассматривал, поворачивая в руках.

– А длина трубки? Диаметр? Из чего делать фланец?

– Длина около двадцати сантиметров. Диаметр внутренний, полтора сантиметра. Фланец можно делать из той же резины, утолщённый, или из гуттаперчи. Главное, чтобы он был достаточно широким и плотно прилегал.

– Надо изготовить образец, – сказал Беликов. – Без образца никакого доклада и никакой статьи. Нужно показать инструмент, дать пощупать, попробовать. Иначе не поверят.

Он задумался на секунду.

– Думаю, наш слесарь Тимофей справится. Он мастер на все руки. Особенно когда трезвый. Из резиновой трубки и жести сделает что угодно. Николай Васильевич!

Письмоводитель, как нельзя кстати заглянувший в дверь, застыл «весь во внимании».

– Будьте любезны, найдите Тимофея и попросите зайти ко мне. Пусть бросит все и идет, даже если грязный. Не переодеваясь. А то в прошлый раз стеснялся в таком виде сюда идти.

Николай Васильевич кивнул и исчез.

…Дверь открылась буквально через минуту. Николай Васильевич вернулся быстрее, чем можно было ожидать. Лицо у него было кислое.

– Александр Павлович, Тимофей Иванович недоступен.

– Почему?

Письмоводитель поправил очки.

– Он выпил. Прямо в мастерской. Теперь сидит на полу, разговаривает с кем-то невидимым и отгоняет от себя чертей, которых нет.

Тишина.

– Точно нет чертей? – спросил Беликов серьезным голосом.

Вот уж не думал, что он способен на юмор, да еще в такой ситуации.

– Наверняка сказать не могу, но кроме Тимофея, никто их не видит. Возможно, они быстро прячутся при появлении посторонних, – так же серьезно ответил письмоводитель. – Прикажете поискать их в шкафах? Если поймаем хотя бы одного, что с ним делать? Заспиртовать для кунсткамеры?

– Нет, пока не надо, – хмуро и серьезно ответил старший врач.

– Белая горячка, – констатировал Кулагин.

– Нет, не она, – ответил Веденский. – Белая горячка – это на вторые-четвертые сутки после последней рюмки. А тут патологическое опьянение. Алкоголь сработал как детонатор. Об этом хорошо писал Сергей Корсаков.

Беликов снял очки и положил на стол. Потёр переносицу.

– Замечательно, – произнёс он.

И тут дверь распахнулась и в кабинет ввалился Тимофей. Глаза выпучены, рожа кривая, зубы оскалены, в руке молоток. Вот уж, что называется, легок на помине.

* * *

Глава 10

…Он влетел плечом вперед, как таран. Дверь ударила о стену, аж штукатурка посыпалась. Воротник разодран, глаза вылезли из орбит.

– Покайтесь! – заорал он с порога. – Покайтесь, грешники, ибо конец близок! Знаки не врут!

Веденский отшатнулся к окну. Лебедев выругался. Беликов не двинулся с места.

– Тимофей, положи молоток, – сказал он спокойным голосом.

Слесарь не слышал. Он таращился куда-то в угол, и тыкал молотком в воздух.

– Вон они! Вон, лезут! Из преисподней! Слышите, как скребутся?

Глаза у него бегали. Зрачки расширены до краев радужки. Лицо залито потом, на шее вздулись жилы. Классический алкогольный делирий с галлюцинаторным компонентом, только вместо привычных белогорячечных чертей у Тимофея был, судя по всему, апокалипсис.

– Земля налетит на небесную ось! – провозгласил он, подняв молоток, как пророк поднимает посох. – Три дня осталось! Три дня!

Подходить к нему, вооруженному молотком, никто не решался.

Он шагнул к столу Беликова. Тот продолжал сидеть совершенно невозмутимо.

– Тимофей, – повторил Беликов, – положи инструмент.

Слесарь посмотрел на него, и на секунду показалось, что он сейчас послушается. Но тут Тимофей увидел что-то за спиной Беликова, что-то такое, от чего его лицо перекосилось от ужаса.

– А-а-а! Лезут! Лезут сюда!

Он замахнулся молотком. Не на Беликова, а на что-то невидимое за ним, но замах шел через голову старшего врача. Я бросился вперед и перехватил его руку на полпути, затем подножкой сбил его на пол. Молоток откатился в сторону.

Тимофей взвыл и рванулся. Для его телосложения он оказался весьма силен. Я попробовал заломить ему руку за спину, но он вывернулся, ухватил меня за руку и потащил на себя. Мы ударились о стену. С полки упала стеклянная банка и разбилась.

– Покайтесь! Конец света! Три дня! Небесная ось! Диавол идет со своим воинством!

– Держите! – крикнул Беликов и бросился к нам.

За ним на слесаря кинулись и другие. В ординаторскую на шум прибежали еще люди.

Тимофей извивался, выгибая спину, бился затылком об пол. Изо рта летели брызги слюни.

– Тряпки! Полотенца! Что угодно! – крикнул Беликов.

Кто-то принес полотенца. Одним мы стянули Тимофею руки за спиной, другим примотали щиколотки.

– Грядет! Грядет суд Божий! Огонь и сера! – хрипел он с пола, вращая глазами.

– Ну, хватит, Тимофей, – буркнул Мохов, вытирая руки о фартук.

Лебедев выпрямился и потрогал колено, куда его лягнул слесарь.

– Крепок, скотина. Чем он напился?

– Черт его знает, – ответил Мохов. – Нашел что-то. Было бы желание, а возможности появятся.

Тимофей лежал на полу, мокрый, красный, связанный, и продолжал бормотать про конец света, диавола и небесную ось.

Беликов поправил очки, осмотрел кабинет. Стол перевернут, банка разбита, на полу лужа чего-то темного. Он поморщился.

– В подвал его, – распорядился Беликов. – На лавку. И привяжите к ней.

Мохов с Трофимовым подняли слесаря за плечи. Лебедев и Климов взяли за ноги. Тимофей обвис, но не замолчал.

– Антихрист грядет! Земля расколется вдребезги напополам!

– Ага, расколется, – мрачно согласился Трофимов. – Прямо по твоей голове.

Его понесли по коридору. Тимофей выгибался на руках у носильщиков, как не знаю кто. По лестнице спускали осторожно. Внизу, в подвальном коридоре, нашлась широкая деревянная лавка у стены.

Слесаря уложили на спину и примотали к лавке. Тимофей уже не кричал, а бормотал, монотонно, без пауз. Глаза были открыты и смотрели в потолок, но явно не видели его.

При остром психозе с двигательным возбуждением полагалось ввести нейролептик. Галоперидол, аминазин, на худой конец диазепам. Любой из этих препаратов погасил бы агрессию за минуты. Но ни одного из них еще не существовало и не будет существовать еще полвека.

Беликов, шедший с нами, стоял над слесарем, скрестив руки, как верховный судья.

– Ну, Тимофей, – сказал он холодно, – сейчас я тебе покажу, как пить на рабочем месте. Трофимов, сходите в нашу аптеку. Скажите Ивану Павловичу, что мне нужен апоморфин, солянокислый, одна десятая грана подкожно. Он знает. И шприц принесите.

Трофимов кивнул и быстро ушел.

Апоморфин. Излюбленное средство тогдашних психиатров при буйных припадках. Препарат не был собственно седативным. Он действовал иначе, грубее и проще. Апоморфин, введенный подкожно, вызывал мгновенную, неудержимую, мучительную рвоту. Организм, захваченный рвотным рефлексом, переключался целиком. Мозгу становилось не до галлюцинаций, не до бреда, не до конца света. Вегетативная буря гасила психоз, как бочка воды гасит костер. Метод на первый взгляд варварский, но в условиях, когда психофармакологии не существовало, он работал.

– Таз, – приказал Беликов.

Гаврила, топтавшийся у двери, молча принес эмалированный таз и поставил его рядом с лавкой. Тимофей повернул голову на звук и снова забормотал:

– Темное воинство идет… по стенам… по потолку…

Потом взглянул на меня и коротко потребовал:

– Изыди!

Я не послушался.

Вернулся Трофимов со шприцем в металлическом лотке. Беликов закатал слесарю рукав, уколол, медленно нажал поршень и отступил.

Ждать пришлось недолго. Минуты через три Тимофей икнул. Потом побледнел. Потом его лицо приобрело зеленоватый оттенок.

– Поверните его набок, – приказал Беликов.

Лебедев и Мохов перевалили связанного слесаря на бок, подставив таз. Тимофея вывернуло. Не один раз и не два. Рвота шла волнами, жестокая, спазматическая, выворачивающая наизнанку. Слесарь стонал между приступами. Ни о каком конце света он уже не вспоминал.

Через несколько все кончилось. Тимофей обмяк на лавке. Дыхание его стало ровным и глубоким. Глаза закрылись.

Я наклонился и приподнял ему веко. Зрачок сузился, но на свет не реагировал. Рефлекс отсутствовал. Так называемый терминальный сон. Не обычная дремота, не забытье, а глубочайшее отключение нервной системы. Его можно было бить по щекам, кричать в ухо, светить в глаза. Он не проснется. Двенадцать, может, шестнадцать часов он проведет в этом состоянии, пока организм не восстановится.

Беликов проверил пульс, расстегнул слесарю ворот. Выпрямился.

– Оставьте его привязанным, – распорядился он. – И найдите кого-нибудь подежурить у двери. Если его снова начнет рвать, а он лежит на спине без сознания, захлебнется. Переворачивать на бок, следить за дыханием. Ясно?

– Я пошлю Анфису, – сказала Дарья Егоровна, появившаяся в дверях.

– Хорошо. Пусть не отходит. Жалко все-таки человека. Он хороший, когда трезвый.

Врачи потянулись наверх. Подвал опустел, остался только Тимофей, лежащий на боку на широкой лавке, и его ровное, тяжелое дыхание.

В ординаторской уже убрали и вымыли пол. Беликов сел за стол, снял очки, протер их и водрузил обратно на нос.

– Ну, господа, – сказал он. – С трубкой мы, кажется, попали в затруднение. Наш мастер будет спать до завтрашнего вечера.

– Александр Павлович, – сказал я. – Трубку я сделаю сам. Там ничего сложного. Мне нужна резиновая трубка подходящего диаметра, каучуковый клей и кусок роговой пластинки. Все это можно купить в любой лавке.

Беликов посмотрел на меня поверх очков.

– Вы еще и слесарничаете?

– Там не нужен слесарь. Нужен перочинный нож и спиртовка.

Он помолчал.

– Хорошо. Вот, возьмите, – он достал из жилетного кармана серебряный рубль и положил на стол. – Хватит?

– С избытком.

– Тогда идите.

На Литейном я нашел лавку с вывеской «Резиновые и гуттаперчевые изделия». На полках лежали товары Российско-Американской резиновой мануфактуры, того самого «Треугольника», чьи галоши носил весь Петербург. Здесь продавали все, от грелок до хирургических дренажей.

Приказчик, молодой парень в жилетке, выслушал мой заказ без удивления. Будто за таким приходили десятки человек в день.

– Трубку резиновую, говорите? Какой диаметр?

– Внутренний около десяти миллиметров. Наружный пятнадцать, не больше.

– Имеется. Сколько?

– Пол-аршина.

– Сейчас.

Парень ушел и через полминуты вернулся с трубкой в руке. Она была темно-коричневая, эластичная, с гладкой внутренней поверхностью. Стенки достаточно толстые, чтобы не спадаться при изгибе, но достаточно мягкие, чтобы не повредить слизистую. Годится.

– Еще каучуковый клей. Флакон.

– Пятнадцать копеек.

– И роговую пластинку. Есть у вас?

Приказчик порылся под прилавком и вытащил плоский кусок темного рога, гладко отполированный с одной стороны.

– Это для чего вам?

– Для медицинского прибора.

Он явно удивился, но спрашивать не стал. Я расплатился и завернул все в оберточную бумагу.

Я пошел в мастерскую Тимофея. Маленькая каморка, заваленная инструментами, обрезками труб и железными заготовками. На верстаке стояла спиртовка, рядом лежали тиски, напильники, кусачки. Все было засыпано металлической стружкой. На полу под верстаком обнаружилась пустая бутылка.

Я зажег спиртовку и взялся за дело.

Принцип был простой. Воздуховод для экстренной вентиляции должен обеспечить проходимость дыхательных путей при запрокинутой голове. Трубка должна пройти между зубами, обогнуть корень языка и упереться задним концом в гортаноглотку, не проскочив в пищевод. S-образный изгиб повторяет анатомию ротовой полости и глотки. Фланец по центру фиксирует трубку между губами и не дает ей провалиться внутрь.

Сначала трубка. Я отрезал кусок в двадцать сантиметров. Поднес середину к пламени спиртовки, медленно вращая, чтобы резина прогрелась равномерно. Через полминуты она размягчилась. Я согнул ее в S-образную форму, проксимальный изгиб вверх, дистальный вниз, выдерживая плавные радиусы, чтобы не пережать просвет. Зафиксировал форму, прижав трубку к холодному железному бруску на верстаке. Резина остыла и запомнила изгиб.

Проверил. Продул. Воздух проходил свободно. Хорошо.

Теперь фланец. Я взял роговую пластинку и перочинным ножом наметил контур: овал размером примерно шесть на четыре сантиметра. Рог резался тяжело, но нож был хороший. Через несколько минут я выпилил овальный щиток и обработал края напильником, сгладив все острые кромки. В центре щитка просверлил отверстие ручным сверлом, подогнав диаметр точно под наружный размер трубки. Насадил фланец на середину трубки, в точку перегиба. Он сел плотно. Промазал стык каучуковым клеем, дав ему затечь в щель между рогом и резиной. Через десять минут клей схватился.

Готово. В руках у меня лежала S-образная резиновая трубка с овальным щитком по центру. Ротоглоточный воздуховод. Простейшее устройство. Дешево и полчаса работы. Штука, которая могла спасти жизнь задыхающемуся.

Я поднялся в ординаторскую. Все были на месте. Даже Беликов.

– Готово, – сказал я и положил трубку на стол.

Лебедев отложил перо и взял ее в руки. Повертел. Посмотрел в просвет.

– Своеобразно выглядит, – сказал он.

– Она не для красоты. Представьте, что у пациента остановка дыхания, – начал я. – Он без сознания. Язык запал, перекрыл гортань. Первое, что вы делаете, это запрокидываете голову и выдвигаете нижнюю челюсть. Но допустим, этого недостаточно. Или вам нужно освободить обе руки. Тогда берете трубку вот так.