Текст книги "Петербургский врач 3 (СИ)"

Автор книги: Михаил Воронцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 17 страниц)

Веденский обмакнул перо и подписал. Четко, размашисто, не колеблясь. Скроботов взял бланк двумя пальцами, подул на подпись и аккуратно спрятал его в ящик.

– Готово! – крикнул он радостным голосом.

Дверь кабинета распахнулась мгновенно, будто за ней стояла толпа. Да так оно, похоже, и было. В кабинет хлынули люди: наборщики в фартуках, конторщики, какой-то человек с зеленым козырьком на лбу, двое молодых людей в мятых пиджаках с карандашами за ушами, мальчишка-рассыльный, который чуть не сбил нас в коридоре, и другие. Они толкались, заглядывали через головы друг друга и улыбались. Улыбки были одинаковые: широкие, предвкушающие, как у зрителей балагана перед началом представления. Все они знали, что произойдет и дождались своего. Этот спектакль был отрепетирован. Скроботов был режиссером, кабинет был сценой, а мы с Веденским были единственными, кто не читал пьесу.

Один из молодых людей протиснулся вперед. В руках у него была громоздкая пластиночная камера на деревянном каркасе, с латунным объективом и мехами из черной кожи. В другой руке он держал металлический лоток на длинной ручке, наполненный серым порошком. Магниевая смесь. Человек вскинул камеру, навел объектив на нас и поднял лоток. Раздался хлопок, ослепительная белая вспышка залила кабинет, и воздух мгновенно наполнился едким дымом с металлическим привкусом. Кабинет заволокло сизой пеленой. Скроботов притворно закашлялся.

– Ох, запамятовал, – сказал он, улыбаясь. Он произнес это с безмятежностью человека, который ничего в жизни не забывал. – Тот человек во дворе, в кепке… Это корректор. Он, знаете ли, поэт. Очень любит эту свою кепку. Говорит, в ней ему лучше думается. А господин «Аргус»…

Он повернулся к двери.

– Жак! Зайди-ка! Господин лекарь подписал бумагу. Он жаждет схватки с тобой!

Толпа расступилась. В кабинет, пригибая голову под притолокой, вошел человек, вид которого заставил меня мысленно выругаться.

Он был огромен. Не просто высок, а широк в каждом измерении, как шкаф, поставленный вертикально. Нос перебит, расплющен и сдвинут влево. Шея толщиной с мое бедро переходила в покатые плечи, на которых бугрились мышцы. Сюртук на нем был распахнут, и виднелось полосатое трико, плотно облегавшее грудь и руки. Настоящее спортивное борцовское трико, какие я видел на цирковых афишах.

А на ногах были мягкие кожаные туфли на шнуровке, с характерным жестким, чуть приподнятым носком и плотной подошвой. Обувь савотера. Этот человек не просто дрался. Он бил ногами. Профессионально.

– Bonsoir, мусье док-тор, – сказал француз и широко улыбнулся. – Вы плёхо резать собачка? Я писать это. Вы хотеть драка?

Повисла тишина.

Веденский стоял рядом со мной, и я видел, как по его лицу проходит целая последовательность выражений: непонимание, узнавание, злость. До него дошло. Этот громила по-русски двух слов связать не мог. Он в жизни не написал ни одной строчки. «Аргус» писал кто-то другой, а Жак был наемным бойцом, вышибалой, которого держали именно для таких случаев. И Веденский только что обязался выйти против него.

Фотограф снова поднял камеру и лоток с магниевым порошком. Второй снимок. Позор столичной медицины, запечатленный для завтрашнего номера.

Веденский не шевелился. Он стоял, опустив руки, и смотрел на француза снизу вверх. Отказаться означало стать посмешищем. Завтра на первой полосе «Листка» появится фотография: бледный ординатор захудалой больницы, подписавший вызов на бой и струсивший при виде противника. Через день перепечатают остальные газеты. А согласиться означало уехать в больницу с проломленным черепом. Француз весил вдвое больше Веденского и бил ногами в жестких туфлях. Это был бы не бой, а избиение. Одна радость, что короткое. Удар – и все. Если бы господин француз по просьбе «коллег» -журналистов не решил помучить Веденского.

Выход был один. Он мне очень не нравился, но куда деваться.

Я подвинул Веденского и стал перед французом.

Скроботов, глядя на меня, хмыкнул.

– Позвольте, господин редактор, – сказал я, обращаясь к нему. – Раз господин Жак является автором статьи, значит, статья имеет техническое соавторство. Сам Жак, очевидно, описывал суть опыта, а литературную обработку выполнял кто-то другой. Это совместная работа.

Скроботов приподнял бровь.

– К чему вы клоните?

– К тому, что наш метод тоже имеет соавторство. Дыхательную трубку сконструировал я. Борис Михайлович представил метод публично, я изготовил инструмент. Статья «Аргуса» оболгала в том числе и мое изобретение. Следовательно, право защищать его честь принадлежит мне в той же мере, что и доктору Веденскому. И я пользуюсь этим правом.

Скроботов развел руками.

– Вы кто? – насмешливо спросил он.

– Врач той же лечебницы.

– Надо же, еще один врач… И вы хотите драться с Жаком?

– Раз уж в вашей редакции ничего не понимают, кроме кулаков, – сказал я, – то надо драться.

В кабинете стало тихо. Жак смотрел на меня сверху вниз и улыбался. Улыбка у него оказалась на удивление добродушная.

Скроботов постучал пальцами по столу. Потом достал из ящика второй бланк, спросил мою фамилию и вписал.

– Когда? – спросил я.

– Сегодня, – сказал Скроботов. – Вечером, в десять часов. В цирке Чинизелли. На Фонтанке. Жак там выступает по четвергам. Антрепренер нам не откажет.

В цирке Чинизелли. Ну конечно. Французская борьба и сават давно стали цирковыми номерами. Жак, вероятно, выходил на арену между акробатами и дрессированными лошадьми и вышибал дух из добровольцев за рубль.

– Хорошо, – сказал я. – Цирк так цирк. Именно там этому и место. В десять.

Скроботов кивнул и записал что-то на листке бумаги. Протянул мне.

– Служебный вход со стороны Симеоновской. Скажете, от меня, покажете записку. Поединок будет в перчатках, мы, чай, не дикари-с!

Толпа в кабинете загудела. Кто-то уже записывал что-то в блокнот. Фотограф перезаряжал лоток с магнием, готовясь к следующему снимку. Скроботов сидел за столом, сцепив руки, и смотрел на нас с выражением полного удовлетворения. День явно удался.

Мы вышли из кабинета под взглядами двух десятков пар глаз. Коридор показался мне длиннее, чем когда мы шли сюда. Машины внизу продолжали работать, и пол дрожал у нас под ногами.

На лестнице Веденский остановился. Он привалился к стене и закрыл глаза. Лицо у него было серое.

– Простите, – сказал он. – Простите меня. Лебедев предупреждал. А я…

– Потом, – сказал я.

Мы вышли во двор. Человек в клетчатой кепке все еще стоял у крыльца. Корректор, поэт. Поэтически корректирует, наверное. Пятистопным ямбом, как говорил Остап Бендер. Он проводил нас безразличным взглядом. Наверное, единственный в типографии, кто еще не знает, что случилось.

* * *

Сават (фр. Savate – «старый башмак») – это уникальное французское боевое искусство, в котором удары наносятся как руками, так и ногами, причем наличие жесткой обуви является не просто элементом экипировки, а главным оружием бойца.

К 1904 году, когда классический английский бокс в континентальной Европе еще только отвоевывал свои позиции, именно сават считался самым изящным и одновременно самым жестоким стилем контактного боя.

От марсельских матросов до парижских трущоб

История савата берет свое начало в 18 веке, и у нее два независимых источника.

Первый – это jeu marseillais(«марсельская игра»). Французские матросы, которым на качающейся палубе корабля нужно было сохранять баланс (часто держась руками за ванты), придумали систему высоких, хлестких ударов ногами.

Второй источник – это темные улицы Парижа. В отличие от лондонских джентльменов, которые выясняли отношения на кулаках, парижские хулиганы (апаши) дрались ногами. Одной из причин была юридическая хитрость: по французским законам того времени удар кулаком в лицо приравнивался к нападению с применением смертельного оружия, а вот удар ногой или открытой ладонью (пощечина) считался лишь мелким хулиганством.

Первоначальный, «уличный» сават был невероятно грязным стилем: он включал удары носком ботинка в пах, выбивание коленных чашечек, выдавливание глаз и удары открытой ладонью, разрывающие барабанные перепонки.

Реформа Шарля Лекура и «Бокс франсез»

Свое новое лицо стиль обрел в 1830-х годах благодаря Шарлю Лекуру. Лекур был выдающимся мастером савата, но однажды потерпел обидное поражение в дружеском спарринге с английским боксером.

Осознав уязвимость стиля, Лекур отправился в Лондон, изучил английский бокс и объединил его с французской техникой ног. Так родился Boxe Française (французский бокс). Теперь бойцы били кулаками по-английски, а ногами – по-французски (хотя все-таки удары ногами преобладали, и значительно). Именно этот синтезированный, смертоносный стиль и был в арсенале профессионалов к началу 20 века.

Башмак как холодное оружие

Ключевое отличие савата от тайского бокса или карате заключается в обуви. Саватисты выступали в специальной обуви с толстой, негнущейся подошвой и жестким, укрепленным рантом носком.

Удары ногами в савате (например, fouetté – хлесткий удар сбоку, или chassé – прямой пробивающий удар) наносились не голенью и не пяткой, а носком жесткого ботинка. Площадь контакта минимальна, а сила вложения огромна. Такой удар запросто ломал ребра.

Сават в Петербурге

В столицу Российской империи французский бокс пришел раньше английского. В конце 19 века в Петербург приехал французский профессор Эрнест Лубе (да, именно профессор). Он открыл курсы савата, которые стали невероятно популярны среди золотой молодежи, гвардейских офицеров и членов петербургских атлетических обществ. Сават преподавали даже в некоторых военных училищах как средство самообороны.

Однако, помимо благородных офицеров, саватом блестяще владели гастролирующие цирковые борцы и вышибалы французских ресторанов (которых в Петербурге было в избытке). Для них сават оставался тем, чем он был изначально – жестоким уличным ремеслом для быстрого и гарантированного устранения противника.

* * *

Глава 19

Веденский шел рядом, сунув руки в карманы. Молчал. Я тоже молчал. Мы свернули с Фонтанки на Невский, и минуты три просто шагали в толпе, совершенно не разговаривая.

Наконец он остановился.

– Дмитриев, я должен… Мне невыносимо стыдно. Я подставил вас. Подставил Беликова. Подставил всю лечебницу. И всё из-за собственной дурости.

– Борис Михайлович, хватит.

– Нет, позвольте. Я вел себя как распоследний идиот. Лебедев предупреждал. Вы предупреждали. А я? Подписал бумагу. На глазах у репортеров. Под вспышку магния. Боже мой.

Он потер лицо ладонями, и я заметил, что пальцы у него мелко дрожат. Веденский был бледен, но не от страха. Скорее от ярости на самого себя. Я много видел таких людей. Человек, который осознал масштаб собственной ошибки и теперь прокручивает ее в голове снова и снова, находя всё новые грани катастрофы.

– Надо что-то делать, – сказал Веденский. – Никакой драки быть не должно.

– Поздно. Бумага подписана. Репортеры видели. Отказаться – завтра в газете будет фельетон о трусливом докторишке, который сначала кидался с кулаками, а потом поджал хвост.

Он опустил голову.

– Дмитриев… вы же видели этого Жака. Он вдвое больше вас. Это не драка, это… Как вы собираетесь с ним драться?

– Я разбираюсь в боксе.

Веденский посмотрел на меня с выражением человека, которому предложили лечить чуму пиявками.

– Я тоже немного тренировался, – сказал он тихо. – В студенческие годы, в гимнастическом обществе. Поэтому и вел себя так… самоуверенно в кабинете. Думал, что понимаю кое-что в этом деле. Но именно поэтому я знаю, какую роль играет физическое превосходство. Жак выше вас на голову. Тяжелее пуда на три. Руки длиннее. Ноги длиннее. И он профессионал, Дмитриев. Он этим зарабатывает на жизнь. Вы понимаете, что это значит?

Понимал ли я! Еще как понимал. Кудряш был здоровый бугай, но там был английский бокс (в его петербургско-портовой версии). Жак – совсем другое дело. Савате – бокс уже французский. Удары ногами на дальней дистанции, низкие удары по голеням, по бедрам, в корпус, по голове. И все это в тяжелых ботинках с жестким рантом, которые при попадании ломают ребра не хуже кувалды. Мне придется как-то прорываться через этот частокол ног на свою дистанцию, где работают кулаки. А он будет меня оттуда отбрасывать… и ли не будет, учитывая разницу в габаритах. Кулаками он наверняка тоже умеет.

Меня ждет бой тяжелее, чем с Кудряшом. Значительно тяжелее. Хотя и с тем был весьма не сахар.

Но Веденскому я этого говорить не собирался.

– Шансы есть, – сказал я. – У меня отличный план. У меня целых три плана!

Но на деле пока что их не было ни одного.

Веденский смотрел на меня, и в его глазах читалось то, что он не говорил вслух: уверенность, что через несколько часов я буду лежать на опилках со сломанными ребрами и с разбитым лицом. Или все случится гораздо хуже.

– Хорошо, – сказал он наконец. Голос был ровный, причем какой-то слишком ровный. – Хорошо, Дмитриев. Я буду в цирке к десяти.

Протянул руку. Рукопожатие неожиданно вышло крепким, уверенным.

– К девяти, – поправил я. – Приезжайте к девяти. Мне понадобится секундант.

– К девяти. Разумеется.

Он коротко кивнул и зашагал прочь. Не в сторону извозчичьей биржи. Пешком. В сторону Литейного.

Странный уход. Странное рукопожатие. И главное, этот внезапный, неестественный покой в голосе. Человек, который минуту назад рвал на себе волосы от стыда, вдруг успокоился. Будто принял решение.

Какое решение?

А черт его знает.

Я знал этот тип. Худой, нервный, впечатлительный интеллигент меньше тридцати лет, который воспринимает позор как нечто физически невыносимое. Который прочел слишком много книг, и для кого понятие чести не абстракция. Такие люди, загнанные в угол, иногда находят выход, от которого становится тошно всем остальным. Выход куда-то не туда.

Веденский свернул на Литейный. Я отпустил его метров на пятьдесят и пошел следом, держась у стен домов.

Он шел быстро, не оглядываясь. Плечи расправлены, шаг твердый. Человек знал, куда идет. Это заставляло переживать больше, чем его недавнее отчаяние. Отчаявшийся человек мечется, оглядывается, останавливается. Веденский шел как по ниточке.

На Литейном в эти часы было людно: чиновники спешили домой, торговки закрывали лотки, извозчики зазывали седоков. Я шел за грузной дамой в шляпе с перьями и из-за ее спины наблюдал за Веденским. Надеюсь, она не посчитает меня каким-нибудь маньяком.

Он замедлил шаг у одного из магазинов, постоял секунду и зашел внутрь.

Вывеска над дверью. Я подошел ближе и прочитал.

«А. Битков. Оружейная и охотничья торговля».

Витрина была устроена солидно и со вкусом: на темно-зеленом сукне лежали охотничьи ружья с резными ложами из ореха, рядом выстроились в ряд коробки с патронами и пороховницы тисненой кожи. На отдельной полке стояли офицерские кобуры, пуговицы, подсумки. В глубине, за стеклом, тускло поблескивали револьверы: наганы, смит-вессоны, бульдоги. Над витриной красовался латунный двуглавый орел, а ниже, мелкими буквами, шла надпись: «Поставщик Императорского Охотничьего общества».

Все стало ясно.

Дверь была тяжелая, с колокольчиком. Внутри оказалось просторнее, чем казалось снаружи. Длинный прилавок из темного дерева тянулся вдоль левой стены, за ним стояли два приказчика в жилетках. Правую стену занимали застекленные шкафы с ружьями, выставленными вертикально, стволами вверх. В воздухе стоял тяжелый дух оружейного масла и кожи. Паркет скрипел под ногами.

Веденский стоял у прилавка, склонившись над стеклянной витриной, в которой на бархатных подушечках лежали короткоствольные револьверы. Приказчик уже доставал ему что-то из ящика.

– Борис Михайлович.

Он вздрогнул так, будто я выстрелил. Обернулся. Лицо белое, в глазах мелькнуло что-то дикое, загнанное.

– Дмитриев?.. Вы… Откуда…

– Идемте.

– Я просто… мне нужно… для охоты…

– Идемте, Борис Михайлович.

Приказчик смотрел на нас с любопытством. Второй приказчик перестал протирать ствол и тоже уставился. Я взял Веденского за локоть, крепко, и повел к выходу. Он не сопротивлялся. Колокольчик на двери снова жалобно звякнул.

На улице я прислонил Веденского к стене дома.

– Что вы задумали? Говорите.

Он молчал секунд десять. Потом закрыл глаза и привалился затылком к холодному камню.

– Застрелить Скроботова, – сказал он очень тихо. – Потом себя. Это решит всё. Ни поединка, ни позора, ни скандала. Газета получает то, что заслужила. А вам не нужно подставлять голову под кулаки этого мясника.

Голос был спокойный. Как у хирурга, который объясняет план операции. Вот именно это и было страшно.

– Борис Михайлович, послушайте меня внимательно. Вы врач. Вы нужны живым. Вашим пациентам. Лечебнице. Беликову. Методу, ради которого вы выступали перед всем Пироговским обществом. Если вы убьете Скроботова и застрелитесь, метод похоронят вместе с вами. Его свяжут с убийством, с безумцем-доктором, и ни одна комиссия никогда его не одобрит. Вы думаете, это решит всё? Это как раз уничтожит всё.

Он открыл глаза.

– А если Жак вас искалечит? Сломает челюсть? Выбьет глаз? Просто-напросто отобьет мозги? Я не смогу с этим жить, Дмитриев. Понимаете? Не смогу.

– Не сломает.

– Откуда вы знаете?

– Потому что я лучше, чем он думает.

Не то чтобы я был в этом уверен. Но Веденскому нужна уверенность. Таким тоном, каким на операционном столе говоришь пациенту «все будет хорошо», когда видишь, что брюшная полость залита кровью.

– Борис Михайлович. Послушайте. Приезжайте к девяти к цирку. Будьте моим секундантом. Помогите мне перебинтовать руки. Это всё, что от вас требуется. Остальное – моя забота. Никому в больнице мы ничего не скажем. Договорились?

Он долго смотрел на меня. Потом медленно кивнул.

– Договорились. Но если он…

– Не «если». К девяти. У главного входа.

Веденский вытер лоб, одернул сюртук и поднял руку, подзывая извозчика. Пролетка подкатила к тротуару. Он сел, не оглядываясь, и я смотрел, как она растворяется в потоке экипажей на Литейном. Лицо у него было серым.

Стрелять. Да уж. А с другой стороны мне повезло – коллега знает, что такое честь и готов жертвовать ради нее жизнью. Вот она, эпоха страстей и ценностей, отличающихся от безликого и прагматичного 21 века.

Ладно. Одну проблему решил. Осталась другая, и она была значительно крупнее. Почти в два раза крупнее меня.

Следующий извозчик довез меня до Гостиного двора за двадцать минут. Я вышел у главного входа и свернул в ряд магазинов, выходивших окнами на Садовую. Нужный мне магазин назывался «Гимнастические и спортивные принадлежности Ф. Пфуля». Витрина была забита от пола до потолка: гири, гантели, эспандеры с пружинами, деревянные булавы для индийской гимнастики, фехтовальные маски, рапиры, параллельные брусья в миниатюре, боксерские перчатки различных размеров. На стене висел плакат: мускулистый мужчина с напомаженными усами в полосатом трико поднимал над головой штангу. Рядом мелким шрифтом: «Системы Мюллера, Сандова, Дебонне. Каталог высылается бесплатно».

Внутри тесно и немного пыльно. Справа от входа громоздились пирамиды из чугунных гирь, пудовых и двухпудовых. Слева висела одежда: гимнастические костюмы, трико, фланелевые рубашки для крикета, белые теннисные брюки. У дальней стены стояли стеллажи с обувью.

Приказчик, сухощавый немец в пенсне, встретил меня с готовностью.

– Мне нужен гимнастический костюм. Полный. Штаны, рубашка, и обувь.

– Для какого вида занятий изволите?

– Бокс, – сказал я, и приказчик кивнул так деловито, будто к нему каждый день приходили люди, собирающиеся подраться с французским профессионалом в пустом цирке… хотя он про бой ничего не знает.

А если бы узнал, что бы он мне сказал?

Вы знаете, вечером я дерусь с профессионалом савате, он на три пуда тяжелее меня. Что вы можете мне предложить? И приказчик, молча и понимающе кивнув, уходит и возвращается с табуреткой и намыленной веревкой.

Поэтому ничего говорить не стоит.

Костюм нашелся быстро: темные хлопчатобумажные штаны до щиколотки, свободные в бедрах, с завязками на поясе, и белая фланелевая рубашка с короткими рукавами. Я примерил. Ткань не стесняла движений, руки были свободны. Годится.

С обувью вышло сложнее.

Приказчик первым делом по моей просьбе выставил передо мной «савоты». Так они назывались на ценнике, хотя правильнее было бы «шоссюр де сават». Высокие ботинки из толстой бычьей кожи, со шнуровкой до середины голени и тяжелым, закругленным мыском, укрепленным изнутри пробковой прокладкой. Подошва толстая, негнущаяся, с выраженным рантом по всему периметру. Именно этот рант при попадании рассекал кожу не хуже лезвия.

Я взял один ботинок в руки. Тяжелый. Фунта полтора, не меньше. Надел, зашнуровал, встал, попробовал перекатиться с пятки на носок.

Нет.

Голеностоп зафиксирован намертво, как в лубке. Подошва не гнется. Я попробовал сделать челночное движение, привычное короткое подпрыгивание с перемещением веса с одной ноги на другую. Ощущение, как будто на ногах две чугунные гири. Я попробовал скрутиться для бокового удара. Стопа не провернулась. Носок остался на месте, а колено поехало вбок.

Не, не подходит.

Логика проста. Сила боксерского удара рождается не в кулаке и не в плече. Она идет снизу, от ног. Толчок задней ноги, скручивание корпуса на опорной стопе, вращение бедра, и только потом рука вылетает вперед, как конец хлыста. Для этого нужна мягкая, гибкая подошва, которая позволяет мгновенно перекатываться, пружинить, менять направление. Каждый хук, каждый апперкот начинается с ноги. Заблокируй стопу, и ты заблокируешь весь удар.

Савоты создавались для другого. Они фиксируют ногу, чтобы при ударе та не сломалась о чужую кость. Жесткий мысок превращает ногу в таран, а негнущаяся подошва передает всю энергию удара в цель. Для ударов ногами это идеально. Для боксера, которому нужно пружинить, маневрировать, скользить, это катастрофа.

И еще одно. Пытаться переиграть мастера савата в ударах ногами, впервые в жизни надев его обувь, было бы чистым самоубийством. Как если бы я надел фехтовальную маску и вышел на рапирах против мастера оружия, владея ей на уровне гимназического физкультурника.

Нет. Ноги остаются вспомогательным оружием. Главное – кулаки.

– Покажите мне гимнастические туфли, – сказал я.

Приказчик закивал и достал коробку. Внутри лежали легкие кожаные туфли без каблука, на тонкой гладкой подошве. Почти тапочки. Я надел их, зашнуровал и встал.

Другое дело. Стопа чувствовала пол сквозь подошву. Я перекатился с пятки на носок, быстрее, еще быстрее, потом подпрыгнул, сделал челночный шаг, скрутился для левого хука. Стопа провернулась легко, как на шарнире. Вес тела перелетел с задней ноги на переднюю и обратно за долю секунды.

– Эти, – сказал я.

Приказчик завернул туфли, костюм, и я уже собирался платить, когда вспомнил про руки.

– Есть у вас хлопчатобумажные бинты? Медицинские или гимнастические, неважно. Шириной дюйма в полтора, длиной аршина четыре.

Приказчик покопался в ящиках и выложил передо мной рулон плотной хлопковой ленты. Не совсем то, что нужно, но сойдет. Я купил два рулона.

– И пластырь. Клеевой, аптечный.

Пластыря у него не было. Ничего, куплю в аптеке по дороге. Хотя он и у меня дома еще вроде остался. Еще со времен портовых побоищ.

Расплатился, забрал пакеты и вышел на Садовую. Фонари уже зажгли. До десяти оставалось четыре часа. Извозчик довез меня до Суворовского за пятнадцать минут.

Дома я разложил покупки на кровати. Костюм, туфли, бинты. Пластырь я купил в аптеке на углу, два мотка. Все на месте.

Переоделся. Костюм сидел хорошо, рубашка не тянула в плечах, штаны не сползали. Туфли, когда я зашнуровал их потуже, сели как влитые.

Размялся. Медленно, без рывков. Покрутил шеей, плечами, разработал запястья. Потом минут десять работал в воздух: джебы, прямые, двойки, тройки, уклоны, нырки.

Переоделся обратно в обычную одежду. Сложил костюм и туфли в холщовый мешок вместе с бинтами и пластырем.

На кухне Аграфена гремела посудой. Я сел за стол. Немного надо поесть. Кусок хлеба с маслом, стакан чаю, яйцо вкрутую. Графиня поставила передо мной тарелку с гречневой кашей. Я замотал головой и отодвинул ее.

– Что ж вы не едите? – спросила Аграфена, глядя на нетронутую кашу. – Целый день на ногах, а тут…

– Аппетита нет, Аграфена Тихоновна.

– Может, нездоровится?

– Все в порядке.

Она посмотрела на меня с недоумением.

– Вы, Вадим Александрович, вечно «в порядке». Хоть бы раз по-человечески ответили.

– По-человечески: всё хорошо, Аграфена Тихоновна. Устал на работе.

Она покачала головой, но расспрашивать не стала.

В половину девятого я надел пальто, собрал вещи и вышел на лестницу. Николай выглянул из своей двери.

– Куда на ночь глядя?

– Дела.

Николай хмыкнул. Он привык к моим «делам» и давно перестал задавать уточняющие вопросы. Помахал рукой и закрыл дверь.

Извозчик попался сразу, на углу Суворовского и Кирочной. Я назвал адрес.

– Цирк Чинизелли. К набережной Фонтанки.

Извозчик кивнул и тронул. Пролетка покатила по мокрой мостовой. Фонари плыли мимо, размазанные сырым октябрьским туманом.

К набережной Фонтанки у Симеоновского моста мы подъехали без десяти девять. Набережная была пуста. Октябрьская темнота легла плотно, почти по-зимнему, и каменное здание цирка с его нарядным фасадом и статуями выглядело в этих сумерках мрачной, нежилой громадиной. Газовые фонари на набережной горели тускло, и их желтый свет отражался в черной воде канала дрожащими столбиками.

Веденский стоял у входа. Я разглядел его уже с пролетки: темная фигура в расстегнутом пальто, без шляпы, руки в карманах. Вид у него был такой, будто он час простоял под дождем, хотя дождя не было.

– Борис Михайлович.

– Дмитриев. Я… Приехал раньше. Не мог сидеть дома.

Лицо – крайне удрученное. Потухшие глаза, опущенные углы рта, сутулые плечи. Человек на похоронах самого себя.

– Ничего. Идемте.

Главный вход с его афишами был заперт. Мы обошли здание и подошли к служебной двери в торце, как нам и объяснял редактор уважаемой петербургской газеты для интеллектуалов. Я постучал. Открыл сторож, кряжистый мужик в тулупе, с керосиновым фонарем в руке.

– Мы от Скроботова.

Сторож кивнул, не спрашивая ничего, и повел нас внутрь.

Запах ударил сразу, как только мы переступили порог. Плотная, тяжелая смесь конского пота, сырой кожи, прелого сена и аммиака. Запах, который въедается в стены и не выветривается годами.

Сторож повел нас низкими кирпичными коридорами. Потолки давили, лампы горели через одну. По обе стороны тянулись деревянные перегородки, за которыми тяжело переступали, шуршали соломой и вздыхали лошади. Их здесь держали не десяток и не два. Сотню, если не больше. Конюшня Чинизелли славилась на весь Петербург.

Из темноты, откуда-то снизу, из подвальных помещений, вдруг донесся звук. Глухой, утробный, вибрирующий гул, от которого у меня по рукам побежали мурашки. Рычание. Не собачье, не медвежье. Тигр. Или лев. Звук шел откуда-то из-под ног, сквозь каменные перекрытия, и от этого казался еще тяжелее, еще древнее. Веденский дернулся.

– Зверинец, – сказал сторож, не оборачиваясь. – Не извольте беспокоиться. Клетки прочные.

Утешение было слабым. Жака бы в клетку, да попрочнее, вот тогда можно расслабиться.

Рычание повторилось, длинное, тоскливое. Где-то за стеной испуганно всхрапнула лошадь.

Сторож привел нас в артистическую уборную. Тесная комната с низким потолком, стены увешаны зеркалами, и все до единого в трещинах. Длинный деревянный стол вдоль стены, заваленный баночками с гримом, париками, обрывками газет. На гвоздях висели какие-то блестящие тряпки, расшитые блестками. На полу, в углу, валялась клоунская вытянутая туфля. Половина стульев поломана.

– Здесь переодевайтесь, – сказал сторож. – Позову, когда будет пора.

Он ушел, и мы остались одни, хотя через несколько секунд к нам забежал мальчишка-посыльный от Скроботова и принес перчатки.

От силы четыре унции. Темно-бордовая, местами почерневшая кожа покрылась густой сетью мелких морщин и трещин.

Я нажал большим пальцем на ударную поверхность. Кожа едва прогнулась, почти сразу упершись во что-то твердое. Конский волос внутри от сотен ударов давно сбился. По жесткости это мало чем отличалось от сыромятного ремня, намотанного на деревянную колодку.

У Жака на руках будут такие же.

Ну а чего ты в принципе ожидал.

Я вытащил свои вещи на стол. Штаны, рубашка, туфли, бинты, пластырь. Снял пальто, пиджак, рубашку. Веденский смотрел на это с видом человека, наблюдающего за подготовкой к казни.

Я натянул гимнастическую рубашку, штаны, зашнуровал туфли. Встал, попрыгал на месте, подвигал плечами. Всё сидело нормально.

– Борис Михайлович. Бинты.

Он встрепенулся.

– Что? Да. Бинты. Какие бинты⁈

Я объяснил ему, как бинтовать. Сначала два оборота вокруг запястья, потом по диагонали к основанию пальцев, через костяшки, потом обратно к запястью, перекрест, снова к костяшкам. Петлю на большой палец. Каждый слой внахлест, плотно, без складок. Веденский слушал сосредоточенно и бинтовал аккуратно, по-хирургически.

– Туже, – сказал я. – Еще туже. Не бойтесь, я не пациент. Эта перевязка ненадолго.

Бинт обхватывал запястье и пясть как гипсовая повязка, фиксируя мелкие кости. При ударе вся кисть будет работать как единый блок. Пластырем Веденский закрепил концы и повторил процедуру на второй руке.

– Как? – спросил Веденский.

– Нормально.

– Дмитриев… Если… В общем, если что-нибудь…

– Борис Михайлович! Заткнитесь, пожалуйста!

Он замолчал и правильно сделал.

Я начал разминаться, бить по воздуху.

Веденский смотрел на это круглыми от удивления глазами.

Дверь открылась. На пороге стоял незнакомый мне человек в сюртуке.

– Господа, прошу. Вас ждут.

Мы вышли в коридор и через минуту оказались на арене.

Огромный зал на пять тысяч мест тонул в темноте. Кресла партера, ложи первого и второго ярусов, галерея под самым куполом – все это было мертвым, пустым, черным. Ряды сидений уходили вверх, в непроглядную тьму, и казались стенами гигантского колодца.

Работала лишь одна группа электрических ламп прямо над манежем. Косой столб белого света падал на круг арены, и в этом свете медленно, лениво кружились пылинки. Арена, метров тринадцать в диаметре, была засыпана свежим слоем желтых опилок, перемешанных с песком.

Скроботов сидел на барьере, отделявшим манеж от первого ряда кресел. Нога на ногу, в руке дорогая сигара. Рядом с ним, на соседних креслах и на ступеньках, расположились человек двадцать журналистов. Среди них был фотограф, уже установивший свой деревянный аппарат на треногу. Вспышка магния лежала наготове.

Наверное, чтоб заснять меня, лежащего без сознания посреди арены.

В центре арены стоял Жак.

Темное обтягивающее трико подчеркивало каждый бугор мышц на его груди и бедрах. Савоты зашнурованы до середины голени. В этом свете на фоне черного пустого зала он выглядел монументально. Как мраморная статуя с перебитым носом. Он слегка разминался, плавно поводя плечами и покручивая головой.