Текст книги "Отступление (СИ)"

Автор книги: Михаил Тереньтьев

Соавторы: Константин Градов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 11 страниц)

Глава 19
«Приказ в тыл»

Второй месяц нас не снимали. Германец не гнал больше, и мы не пятились, и в эту тишину войско принялось закапываться всерьёз, будто собралось тут зимовать. Окоп полного профиля, ходы в тыл, землянки с накатом, проволока в три кола – всё то, чего не было ни у той реки, ни у станции, ни на прежних рубежах: их приходилось бросать, едва успев отрыть первую канаву. Тут не бросали. Тут строили, как строят, когда наконец дали постоять.

Осень стояла ещё сухая. Трава по брустверам уже пожухла, а холода настоящего ещё не было, и по утрам над полем поднимался туман, редкий, стелющийся понизу, и таял к тому часу, когда солнце вставало над германской стороной. По этому туману я и шёл: вдоль хода сообщения, поверх которого торчали свежие колья с проволокой, мимо землянок, откуда тянуло дымком и запахом варева, мимо пирамид с винтовками – после станции дерева в роте не осталось. Участок обжился – с протоптанными тропками, с прибитыми где надо сходнями, с той неказистой, но прочной оседлостью, какая заводится, когда людям дают срок. На прежних рубежах сходни не успевали протоптать до первой грязи. Здесь уже знали, у какой землянки после дождя станет вода и куда перенести доску заранее.

И строили без меня. Я вышел из землянки затемно; по участку уже разошлись наряды.

У поворота хода стоял Михеев с книжкой и раздавал на день. Наряды он не выкликал списком сплошь: называл старшего, связку и работу; старший принимал за четверых, и четверо уходили, не спрашивая дважды. Проволоку – одной связке, воду и дрова – другой, подноску к пулемётам – третьей. Книжка за эти месяцы стала толще на убыль и на прибыль; в ней жила рота: кто с кем стоит, кто кого подменит, у кого нынче очередь в караул. Меня Михеев заметил, кивнул и продолжил раздавать.

Дальше, за траверсом, Зотов спорил с оружейником из бригадной мастерской. Тот привёз на два расчёта три запасных ствола вместо четырёх и отбивался бумагой; Зотов, перекатывая в зубах вечную соломинку, показывал ему тугую подачу второй машины и требовал конкретный исправный ствол. Разбирал машину перед оружейником и заставлял его смотреть туда, куда показывал. Я прошёл мимо. Собственного знания Зотову здесь хватало.

Прошка сидел при машине и гонял молодой расчёт всухую: набить ленту, поднести, сменить позицию, снова набить. Второй номер начинал не с того конца, пальцы у него застревали на третьем патроне, он злился на себя и оттого сбивался пуще. Прошка не орал – отбирал ленту, вкладывал правильно, разворачивал сами пальцы и снова отдавал: «по одной короткой на цель». Молодой перенимал с рук. Прошка не глядел, стою ли я рядом; ему был важен человек, у которого руки ещё не запомнили.

На площадке за второй линией Лагунов учил стрелять тех, кому наконец выдали привезённые со станции трёхлинейки. Вчерашние палочники стояли в ряд и целились по прицелу. Лагунов ходил вдоль них, правил плечо и локоть, считал молодых рукой, как прежде считал своих на марше. Молодой должен был прицелиться сам.

У выхода на вторую линию меня нагнал Михеев.

– Ополченцев к нам справа придадут, вашбродие. Дружину.

– Справитесь?

– Приткнём. Старших к нашим старшим, остальных по связкам. Вживутся.

Он сообщил это как очередную статью в книжке и ушёл прежде, чем я успел что-либо разрешить.

• • •

Окунев вызвал меня к полудню.

Землянка у него была штабная – сухая, с досчатым полом, с картой на стене; за две недели стоянки здесь успели навести особую штабную опрятность. Окунев сидел за столом, ссутулясь, и держал под рукой вскрытый казённый конверт. По тому, как он на него не глядел, я понял: в конверте ничего лёгкого не было.

– Садись, – сказал он. – Бумага на тебя пришла.

Он подвинул мне лист, выправленный по форме, с номером и подписью.

Я прочёл. Прочёл раз, потом другой, медленнее. Предписывалось временно, впредь до особого распоряжения, откомандировать подпоручика Северцева в распоряжение армейского управления – для участия в разборе снабжения и порядка эвакуации на путях армии. Всё. Зачем, на какой срок и что именно я там буду делать – не сказано. Формулировка была гладкая, как во всех таких предписаниях, и в этой гладкости было ровно столько же от повышения, сколько от высылки: тыл требовал меня, но для того ли, чтобы я что-то поправил, или чтобы убрать с передовой человека, который пишет рапорты и лезет не в своё, – понять было нельзя.

– Это как читать, господин подполковник? – спросил я. – Вверх или вбок?

– А как хочешь. – Он не отвёл глаз. – Строка одна, а концов у неё два. Может, они и вправду хотят разобрать, отчего у них снаряд к станции не доходит, и им понадобился тот, кто видел это снизу. А может, кому-то сделалось спокойнее без тебя на участке. Может, и то и другое сразу, и сами они ещё не решили, чего в тебе больше – пользы или помехи. Поедешь – узнаешь.

– Я бы не поехал.

Пока я читал вторично, решение успело сложиться. Тыла я не боялся и передовую не любил настолько, чтобы прирасти к ней сапогами. Другое держало.

– Людей оставлять неохота. После отхода роту собрали заново: старых, пополнение, тех, кто ещё недавно с палками вместо винтовок стоял. Она держится. Но без меня вдолгую ещё не жила. Уеду – не узнаю, сшил я её или только стянул на время.

Окунев поглядел на меня поверх сползшего пенсне. Не потянулся ни поправить его, ни протереть; в этом было то терпение, с каким дают человеку самому договорить ошибку до конца.

– Узнаешь как раз теперь. Я утром прошёл твой участок. Тебя на нём не было, а дело шло. Ты год на это положил – чтобы оно делалось без тебя. Положил и добился. И тут испугался собственного результата.

Он подался вперёд.

– Если без одного человека всё разойдётся, стало быть, ты худо сшил и грош ему цена. А если не разойдётся – незачем над ним стоять. Одно из двух.

Я не ответил.

– Едешь? – спросил Окунев.

– Еду.

– Вот и всё.

• • •

Роту я сдавал недолго. Наставлять людей не пришлось; оставалось закрепить за ними полномочия.

До моего возвращения либо прибытия сменного офицера Окунев оставлял роту в непосредственном подчинении батальона. Михеев назначался старшим по внутренней службе: хозяйство, наряды и ротный порядок переходили к нему; боевые распоряжения и всё, что требовало офицерской подписи, шли через Окунева и батальонную канцелярию. Приказ вышел короткий, но без него первая же заявка встала бы в очередь у чужого стола.

Мы сели над ротным списком и прошли по всем связкам. У каждой значился старший и человек, который принимал её после него. Где после отхода состав менялся, Михеев уже внёс новое имя; против раненых стояли даты отправки, против вернувшихся – даты прибытия. Он вёл роту по своей книжке вернее, чем я по казённому листу. Мне оставалось сверить и поставить подпись там, где без неё чужая канцелярия не поверила бы его счёту.

– Кому теперь докучать по запасу? – спросил Михеев. – Вам вслед или тут кому?

– Тут.

На отдельном листе выписали то, что прежде упиралось в мою подпись: патроны и ленты, запасные стволы, аварийные бинты. Михеев должен был подавать недостачу числом, Зотов – прикладывать отметку о состоянии машин, Окунев – заверять требование, пока роте не назначат нового офицера. Без этого листа каждая недостача стала бы искать меня вслед по всей армии.

Зотов прочёл лист и спросил:

– Оружейник теперь не скажет: подпоручика нет?

– Скажет. Ты ему покажешь подпись подполковника.

– Тогда ладно.

Он сложил лист и ушёл к машинам.

Под вечер Михеев принёс весть, которая была лучше всех бумаг того дня.

– Сибиряк объявился, – сказал он. – Живой. Из госпиталя весточка, от санитара знакомого. Помните, его в ту ночь вынесли своей связкой, тяжёлого? Так вот – выходили. Пуля ему тогда взяла бок, низко, думали, не жилец. А выходили. Лежит в тыловом, поправляется. Пишет – к весне, гляди, и в строй попросится, коли годным сочтут.

Я стоял и молчал. Сибиряка вынесли в ту ночь тяжёлым, и после переправы я всё думал, что уж его недосчитаюсь. А он был жив и лежал в том самом тылу, куда отправляли меня. Значит, дошли. Значит, выходили.

– В тыл, – сказал я. – Может, и свидимся. Меня теперь туда же несёт.

– Может, и свидитесь, – согласился Михеев. – Тыл, он большой. Да ведь и меньше фронта. Своего человека в нём скорее сыщешь, чем на фронте потеряешь.

• • •

Пакет для тыла выдали тем же вечером, отдельно от предписания. Толстый, запечатанный несколькими сургучными печатями, с описью вложенного под шпагатом. На обороте стоял номер, но не было ни названия дела, ни фамилии составителя.

Посыльный потребовал расписку и передал слова от штаба: вскрыть после отбытия и держать при себе до явки в армейское управление.

Я положил пакет в полевую сумку, к копиям рапорта, своим ведомостям и письмам из дома. Он занял почти весь клапан; пришлось вынуть лишнюю тетрадь и переложить письма под обложку книжки. Георгий за Пруссию ехал отдельно, в футляре. В дорогу я его не надел.

Что лежало под сургучом, я не знал. Знал только, что ради этого меня вытаскивали из роты и везли в глубину.

• • •

Уезжал я один.

На ближнюю тыловую станцию меня довезли на попутной повозке к рассвету. Дорога была уже белёсая от холодной росы, лошадь шла ровно, и за повозкой долго тянулся скрип несмазанного колеса. Роту я не строил и прощаться со строем не стал: не такое было дело, чтобы поднимать всех ради одного отъезжающего, да и не в нашем-то заводе.

Михеев проводил до повозки и сунул мне в руку свёрток: хлеб да сало на дорогу, увязанные в чистую тряпицу, чтобы не рассыпать в сумке. Сказал только, что за ночь ничего не случилось. Мы пожали руки по-служебному, без прощальных слов.

Поезд подали к платформе – не воинский, не санитарный, а простой тыловой, с классными вагонами и теплушками вперемешку, каким возят в глубину бумаги, комиссии и одиночных людей вроде меня. Он шёл в обратную от фронта сторону, мимо складов, баз и узловых станций, где война ещё не стреляла, но уже считалась.

Я поднялся в вагон и сел к окну. Вагон был старый, с потёртым бархатом на диванах и с двойной рамой, между стёкол которой лежала прошлогодняя мёртвая муха и щепоть пыли, – вагон мирного времени, попавший на войну и возивший не то, для чего был построен. Кроме меня, в отделении сидел пожилой чиновник с портфелем на коленях и дремал, привалившись к стенке. Для него в этой дороге не было ничего, кроме версты да версты.

За окном стояла тыловая станция – пути, кубовая, будка коменданта. По дальнему пути протянули серый товарный состав; в открытой двери теплушки мелькнул котелок и чья-то рука, потом вагоны снова заслонили поле. Часовой у переезда, скучая, глядел на наш поезд, как глядят на всё, что уходит, а тебе оставаться. На платформе носильщик катил тележку с двумя чужими чемоданами, и стук её малых колёс был слышен до самого свистка.

Поезд дёрнуло. Сцепки прошли по составу перестуком, от головы к хвосту, толкнули вагон, и платформа медленно поплыла назад.

Я положил полевую сумку на колени. Под клапаном лежал запечатанный пакет; сургучная печать упиралась в ладонь твёрдым ребром.

Рота оставалась позади.

Поезд набирал ход.

Печать была ещё цела.