Текст книги "Отступление (СИ)"

Автор книги: Михаил Тереньтьев

Соавторы: Константин Градов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 11 страниц)

Глава 17
«Тот, кто прочел»

Пополнение пригнали к нам в резерв наутро – маршевой командой, сто двенадцать человек, обутых кое-как, но целых. По передаточной ведомости винтовок хватало примерно на две трети; остальные были с деревянными учебными ружьями. По бумаге всё сходилось. Михеев всё равно принял людей по одному.

Из тех, кого мы вывели за реку, у меня осталось шестьдесят. Сборных разобрали по восстанавливаемым ротам, ремизовских увели к своим остаткам, тяжёлые лежали дальше по перевязочным пунктам.

Маршевая команда предназначалась не мне одному. К полудню соседние роты разобрали свою долю, мне оставили тридцать шесть. Людей передавали по фамилиям, и только после ответа принимающего старшего Михеев вычёркивал строку из временной ведомости. Последних он перенёс в ротный список и подвёл черту:

– Девяносто шесть. Винтовок шестьдесят четыре. Деревянных тридцать два.

Зотов прошёл вдоль строя и проверил его счёт руками. Исправную трёхлинейку велел открыть и показать затвор; деревянную брал за шейку ложи, будто и в ней мог найтись изъян. Один молодой держал свой макет по-солдатски, к ноге, и на команду вскинул его к плечу так старательно, словно от правильного движения дерево могло стать железом.

– На две трети вооружены, – сказал Зотов. – А треть покуда руками да ногами воевать будет.

Михеев не завёл для безоружных отдельного списка. Против каждой фамилии он поставил номер винтовки либо короткую помету: «дерево».

У одной четвёрки старый солдат поправил молодому локоть, тот огрызнулся: из палки, мол, всё равно не выстрелишь. Старый не стал спорить, только выбил макет из рук коротким движением и велел поднять. На второй раз молодой удержал.

Роту не пришлось создавать заново. Пришлось удержать старое ядро, пока к нему пришивали новых.

Когда людей разобрали, Михеев разнёс тридцать шесть человек по связкам. Лагунову достался рядовой Курбатов – невысокий, быстрый, с руками, которые принимались за дело прежде, чем голова успевала дослушать приказ. Прошка увидел, как тот перебирает учебную ленту у пулемётчиков, договорился с Лагуновым и забрал Курбатова себе вторым номером. Михееву оба не сказали.

Ошибка открылась к вечерней перекличке. По головам рота сходилась – девяносто шесть. По связкам выходило девяносто семь: Курбатов стоял рядом с Прошкой, а в книжке оставался четвёртым у Лагунова.

– Двое решили верно, – сказал Михеев, выслушав обоих. – А в книжке от двух верных решений один лишний человек вышел.

Курбатова перенесли при всех: Михеев исправил общий список и оставил его при Прошке. Прошка выслушал, не споря.

Вскоре из имущества ремизовской роты привезли второй «максим». Вернее, то, что от него осталось: тело, кожух, станок со щитом и один исправный ствол. Замка не было, возвратная пружина лопнула, прицел был отбит.

Зотов осмотрел тело и механизм подачи. Прошка принёс из своей описи замок, пружину и прицел, вынесенные ночью с потерянной позиции. Замок встал сразу. Пружину Зотов проверил дважды. Прицел правил у тисков до темноты, пока риска снова не стала держать середину.

Утром машину собрали. В кожух залили воду, механизм несколько раз прогнали рукой. Курбатов подал ленту с учебными патронами слишком глубоко, прижал её к коробу, а когда первый патрон сел косо, дёрнул назад и только сильнее перекосил.

– Не рви! – бросил Прошка. – Акимов так не…

Он оборвал себя. Курбатов замер, всё ещё держа ленту.

– Руку сюда, – сказал Прошка уже ровнее. – Не тяни. Поддерживай, машина сама возьмёт. Сначала медленно.

Курбатов повторил. На этот раз лента прошла ровно. Потом вставили боевую ленту и дали короткую очередь в откос. Машина отработала без задержки. Зотов осмотрел замок, провёл пальцем по подаче и только тогда подвинул Прошке приёмную ведомость.

Прошка расписался. Машина была не та, которую он потерял, и Курбатов был не Акимов. Но расчёт снова существовал.

• • •

Рапорт я дописывал по вечерам. К тому времени на столе остались три перечёркнутых места: «недопустимо», «преступно» и строка про тёплые избы, из которых пишут нормы расхода. Вместо каждого я поставил число.

Там, где связи мне не хватало, так и помечал: задержку своей колонны знал по часам, задержку всего узла – нет; расход батареи знал по стволам, пропускную способность колеи – нет. Числа показывали разницу, но ещё не всякий раз объясняли, отчего она возникла.

Про нашу роту написал точно: сколько было людей до отхода, сколько вышло, сколько пропало между рубежами, какие решения принимались без меня. Вывод оставил осторожный: связки и запасные места уменьшили потерю управления; доказать, что тот же порядок удержит другую роту без подготовленного костяка, я не мог.

Закончив, я отправил рапорт по команде. К нему приложил копию михеевского списка, отметку о пустой закладке, опись вынесенного со станции и свой перечень того, что там сгорело. Оригинальные записи оставил у себя.

Через несколько дней пришёл официальный ответ. Бумага благодарила за представленные сведения, отмечала, что затруднения вызваны чрезвычайными условиями военного времени, известны командованию и устраняются в пределах наличных средств. Против каждого слова нельзя было возразить. Вместе они означали: рапорт принят, оснований для отдельного решения не найдено.

Я подшил ответ к копии и больше о нём не думал.

На следующий день меня вызвали к Окуневу. У него сидел Загорский.

Я помнил его ещё по Пруссии – тот самый полковник, службист-работяга, замотанный своей лямкой сверх меры. С тех пор он не помолодел. Сидел, обложенный папками, и вид имел человека, который вторые сутки не спал и на третьи тоже не собирался.

– Твой рапорт о снабжении читал, – сказал он. – По начальству ты ответ уже получил. Я копию отправил вбок, полковнику Артемьеву, в управление начальника снабжений армии. Он проверяет, где расходятся перевозки, склады и части. Затребовал тебя на завтра.

– Зачем?

– Спросишь у него. – Загорский затянул тесёмки на папке. – Привези свою копию и все числа, которых в ней нет. Особенно по людям, оружию и времени на узле.

Он назвал место и час. Этим его участие кончилось.

У дверей Окунев сказал:

– Числа держи в голове. Он ими проверит.

– Все до одного?

– Те, которых не знаешь, тоже. Только называй их неизвестными, а не удобными.

• • •

Копия моего рапорта лежала на столе полковника Артемьева, вся в мелких пометах. Вместо карт по стенам висели таблицы – разграфлённые листы, исписанные столбик к столбику. Сам Артемьев был немолод, сух, в очках со стальной оправой.

Он не поздравил меня с крестом, который я наконец надел: являться к незнакомому старшему следовало по форме. На крест он не поглядел вовсе.

– Северцев? Садитесь. На сегодня сколько у вас людей и исправных винтовок?

– Девяносто шесть человек. Шестьдесят четыре исправные винтовки.

– Связок?

– Двадцать четыре.

Он раскрыл рапорт.

– Вот тут вы пишете: у станции задержка составила столько-то часов. Откуда час?

– Считал по своим. От той минуты, как перекрыло горловину, до той, как первую колонну вывели на дорогу за узлом.

– А по узлу в целом?

– По узлу не считал. Не моё было хозяйство. Я вывел свою колонну и части чужих, что прибились. За весь узел не отвечу.

– Хорошо, что не отвечаете. За весь узел мне дают число втрое больше вашего. Оба верны. Вы считали, пока прошли ваши. Узел стоял и после вас.

Он поднялся и показал одну из таблиц на стене.

– Пять снарядов на ствол – состояние батареи в тот час, не причина. Разрыв мог быть раньше: за узлом одна колея, по ней проходит столько-то вагонов, а подходит в несколько раз больше. Можно вдвое прибавить снарядов на складе – горловина от этого шире не станет.

У него колея висела числом; у меня в тот час на руках был расчёт у переезда, и дальше расчёта я не видел.

– Про колею я не знал.

– Вам её знать было незачем в ту минуту. Но если хотите связать всю цепь, придётся знать теперь.

– Здесь порядок выдачи. Вы пишете: части нужно было столько-то сапог, а на складе лежало вдесятеро. Части – которой? Той, что стояла у станции, или той, что за сто вёрст, а по разнарядке ещё числилась получателем?

– Разнарядка писана на людей, которых уже нет там, где они были при её составлении. Вы просили сапоги. Сапоги расписаны не вам. Тот, кому расписаны, их тоже не получил: его самого на месте нет. Бумага числит людей медленнее, чем они уходят.

– Оттого и сгорело ни за чем.

– Злость понимаю. Только злость к делу не пришьётся, а срок пришьётся. Напишите, на сколько дней разнарядка отстала от фактического положения частей.

– Этого числа у меня нет.

– Значит, отметьте место, где его надо взять. Неизвестное звено лучше выдуманного.

– Теперь ваша рота. Вы пишете, что теряли меньше людей там, где к потере связи готовились заранее. Связки, места сбора, маршрутные полоски. На чём держится, что ваши связки не рассыпались?

– Прежде всего на Михееве и Зотове. Но у реки без меня решали не только они. Связки вышли по запасным местам, раненых вынесли дорогами, которые знали старшие. Я этого порядка ещё не проверял на роте без подготовленного костяка.

Артемьев впервые за разговор поглядел прямо на меня.

– Значит, вы доказали, что он работает внутри подготовленной роты. Что от него останется у чужих людей, пока неизвестно.

– За эти дни был случай проверить хоть одно правило отдельно?

Я коротко рассказал про Курбатова: его перевели устно, и к вечерней перекличке один человек оказался записан дважды.

– И что сделали?

– Теперь перевод существует только после исправления общего списка.

– Второго Михеева для этого не нужно. Нужен один список и запрет менять его устно. Запишите в приложение.

– Запасное место у вас названо приметой, а не координатой.

– Двумя приметами. Если первая исчезнет, переходят ко второй. Обе должны знать несколько человек.

– Вот так и пишите: две приметы и порядок перехода от первой ко второй.

Остальные положения он проверял так же: кто ещё знает маршрут, кроме старшего; где лежит имущество, без которого связка не выйдет. Вопрос на полях означал зависимость от одного человека, короткая черта – заранее установленный порядок.

– Второй пулемёт у вас из двух неполных собран? – спросил он по описи.

– Так точно.

– Одного случая мало. Негодную машину целиком тоже учитывать нельзя. Отдельно замок, отдельно ствол, отдельно станок. Запишите пока как вопрос для проверки.

Я записал.

– А право младшего уйти по признаку, без приказа, не возьму, – сказал Артемьев. – Одной вашей роты для этого мало.

– Если приказ уже не соответствует месту?

– Тогда условия отхода должны быть заданы заранее. Общее право решать на глаз из одного удачного отхода я не выведу.

Он сложил рапорт, но не убрал.

– Оригинал держите у себя. Мне нужны копия и приложение: что проверено, на каком случае и чего вы пока не знаете. Источник укажу. Ваше имя мне нужно затем, чтобы потом спросить, откуда взялось число.

– Ещё одно. Может статься, затребую вас на разбор цепочки, которая оставила батарею у станции с пятью снарядами на ствол. Пройти от склада до орудия: разнарядка, вагон, узел, подвоз, расход. Вы видели её снизу, с одного конца. Мне нужен человек, который не станет придумывать верхнюю половину там, где её не видел.

– Когда?

– Не обещаю, что вообще. До того держите копии и отдельно помечайте неизвестные звенья.

Он вернул мне рапорт.

– И требование на винтовки подайте числом. Не «треть роты безоружна», а сколько людей состоит, сколько исправных винтовок и сколько недостаёт. С датой, когда число проверено. Через месяц оно уже может быть другим, а бумага будет ходить со старым.

На этом разговор кончился.

Вернувшись к роте, я прежде всего пошёл к Михееву.

– На сегодня?

– Без перемены, – ответил он без книжки.

– Дай набело, с сегодняшним числом.

К вечеру полковой писарь снял копию с рапорта. В приложение я внёс принятые положения и места, где цепь обрывалась неизвестностью.

Последним написал требование:

«По состоянию на сего числа в роте состоит девяносто шесть нижних чинов. Исправных винтовок – шестьдесят четыре. Учебных деревянных ружей – тридцать два. Для вооружения полного состава недостаёт тридцать две винтовки».

Михеев сверил строку со своей книжкой и поставил рядом подпись.

Требование ушло вечером вместе с полковой почтой.

Глава 18
«Санитарный узел»

Больше месяца спустя требование вернулось накладной, и на станцию меня послали за тридцатью двумя винтовками. Против тридцати двух фамилий в михеевской книжке всё ещё стояло одно слово: «дерево».

Перед отъездом Михеев передал мне бумагу на получение вместе с копией списка.

– Тридцать две, – сказал он. – Не тридцать одна с обещанием и не тридцать три с чужой ведомостью.

– Понял.

– Вы-то поняли. А кладовщик пусть поймёт прежде подписи.

Дорога вывела к станции после полудня. Сначала показались телеграфные столбы, потом над насыпью потянулся жидкий дым. Саму станцию я услышал раньше, чем увидел. За поворотом стоял ровный, слитный гул, в котором отдельные голоса пропадали, а общее было понятно: людей и вагонов сюда пришло больше, чем узел мог пропустить. Свистки накладывались один на другой, буфера били с железным звоном, кто-то звал носилки, кто-то требовал убрать подводу с переезда.

Пути лежали в небольшой выемке между складами, платформами и дорогой, забитой подводами. Узел шевелился во все стороны разом и потому почти не двигался вперёд.

Я оставил повозку с сопровождающим у переезда. Ему велел найти склад и кладовщика, подогнать повозку, но ничего не получать и не подписывать.

– А ежели вынесут? – спросил он.

– Пусть положат обратно.

– Они обратно не любят.

– Полюбят, когда подписи не получат.

Путей было три. Первый оставался проходным. На втором, у длинной платформы, стоял санитарный эшелон без паровоза и ещё принимал раненых. На третьем ждал порожний воинский состав, который надлежало подать к платформе ровно к двум часам; его паровоз ушёл к водяной колонке.

Гуще всего было возле санитарного. Носилочных укладывали рядами на платформе и у насыпи, на соломе, мешках и снятых с петель дверях. Ходячие сидели кучами, придерживая перевязанные руки, головы и бока. Санитары переносили тяжёлых в вагоны, возвращались за следующими и всё равно не поспевали.

У хвоста эшелона сестра в сером платье распределяла носилки по вагонам. Я сперва увидел профиль и движение руки, которым она остановила санитара, потом узнал Веру Андреевну. Она была занята и меня не видела.

– Не в четвёртый, – сказала она. – В четвёртом верх занят. Этого в третий, на нижнее место. Осторожнее с правым боком.

Санитары развернули носилки. Вера пошла рядом до двери вагона, проверила, как поднимают, и вернулась к следующему. Я не окликнул. До встречи следовало ещё добраться через то, что творилось на путях.

У комендантской будки спорили трое. Станционный комендант, невысокий штабс-капитан с красным от усталости лицом, держал приказ освободить второй путь к двум часам. Дежурный по станции показывал ему журнал движения и повторял, что без письменного распоряжения не снимет паровоз с воинского состава. Врач санитарного эшелона, немолодой, в шинели поверх халата, требовал отправки и одновременно отказывался закрыть погрузку, пока не определят, кого можно взять.

Никто из них не был неправ. У каждого был свой приказ и свой предел: комендант отвечал за свободный путь и воинский состав, дежурный – за движение, врач – за раненых. Общего распоряжения не было.

Я предъявил коменданту бумагу на склад, назвал себя и спросил:

– Воинский когда начнут грузить?

– К двум должны подать. А подать некуда, пока санитарный стоит.

– Его паровоз может отвести санитарный до распорядительной и вернуться?

Дежурный поглядел на часы и раскрыл журнал.

– Может, если там примут состав и сразу отпустят машину обратно.

– Примут, – сказал врач. – У меня телеграмма с утра. Дальше обещан свой паровоз. Наш забрали под другой санитарный и не вернули.

Он подал сложенный листок. Распорядительная станция подтверждала, что примет эшелон после двух часов и даст ему свой паровоз.

– Тогда воинский паровоз отводит санитарный за реку, сдаёт там и возвращается один, – сказал я. – Второй путь освободится к сроку. Порожний подадите позже.

Комендант нахмурился.

– Позже мне тоже не велено.

– Потому и кричите, что оба приказа разом не выполнить. Сейчас вы нарушаете оба: санитарный не идёт и путь не освобождается.

Он посмотрел на санитарные вагоны, потом на порожний состав.

– Паровоз чужой. Машинист может не взять санитарный без приказа своего начальства.

– Дежурный даст станционное распоряжение. Вы примете задержку воинского на себя. Врач подтвердит, что санитарный готов к отходу. Тогда у машиниста будет не просьба проезжего подпоручика, а порядок движения.

Дежурный провёл пальцем по строкам журнала.

– Санитарный должен уйти к половине второго. Опоздаете – паровоз попадёт под встречный и к воинскому составу вернётся нескоро.

– К половине второго закроете состав? – спросил комендант врача.

– Если дадите людей у дверей, закрою. Но всех не возьму. У меня двадцать девять мест. Ждут тридцать восемь. Девять останутся.

– Тогда два списка, – сказал комендант. – Принятые и оставленные. По фамилиям.

Дежурный приказал телеграфисту ещё раз запросить распорядительную: примут ли санитарный после двух и отпустят ли воинский паровоз сразу после расцепки. Пока ждали ответ, врач ушёл закрывать погрузку.

Телеграфный аппарат застучал в будке. Ответ подтвердил прежнюю телеграмму.

Дежурный составил распоряжение. Комендант принял на себя задержку воинского состава; врач подтвердил готовность санитарного эшелона к половине второго и обязался передать два списка. Подписали все трое. Дежурный послал человека к водяной колонке предупредить машиниста и кочегара.

Я ничего не подписывал.

Когда я отошёл от стола, Вера уже стояла у будки. Она заметила меня, должно быть, ещё во время разговора, но подошла только теперь.

– Северцев? – сказала она. – Вы и здесь нашли, что переставлять?

– Сегодня вагоны.

Она посмотрела на распоряжение в руках коменданта, потом на меня.

– Получилось?

– Если к половине второго закончите погрузку.

Вера поглядела на станционные часы.

– Двадцать три минуты.

Она повернулась к платформе. Я пошёл рядом.

• • •

Врач ещё раз прошёл вдоль ожидавших, сверяясь с перевязочными ярлыками и прежними записями. Там, где сомневался, приседал, спрашивал о боли, щупал живот или повязку, слушал дыхание. Решение он принимал без моего совета, совета коменданта или оглядки на расписание поездов.

Из девяти оставленных двоих врач признал пока нетранспортабельными; для остальных просто не было безопасных мест. Уложить их на пол между нарами означало сделать проходы непроходимыми и запереть санитаров внутри вагона.

Под брезентом для оставшихся постелили свежую солому. При них оставляли фельдшера и двух санитаров, воду, перевязочные сумки, одеяла и запас сухарей. Врач сам передал фельдшеру каждого по фамилии.

Вера должна была сопровождать принятых до распорядительной станции и сдать там по спискам. Ходячих она разделила на вагонные группы; при каждой назначила старшего с листком фамилий и номером вагона. Носилочных вела отдельным списком, по местам, указанным врачом.

– С дороги запомнили? – спросил я.

– С гати, – ответила она. – Только у меня не связки. Вагонные группы.

– И работают?

– Пока стоят на месте, всё работает. Сейчас узнаем, что будет между платформой и вагоном.

– Где я нужен?

– На передаче. У меня человек вычеркнут с платформы только тогда, когда его вписали в вагон. Между списками несколько саженей. В этих саженях и теряются. Следите, чтобы старшие не сдавали число без фамилий.

У каждого вагона Вера поставила принимающего с отдельным листком. Старший группы называл фамилию, принимающий повторял её и ставил отметку. Ходячие шли медленно, на ступеньках санитары принимали их под локти.

Носилочных врач распределял сам. С ранениями живота шли на нижние места, грудных старались не поднимать высоко. Вера называла вагон и место, но, если врач менял решение, не спорила и тут же исправляла листок.

Когда не хватало рук, я подхватывал носилки; у вагонов сверял фамилии с обоими списками.

Первая группа прошла полностью. Во второй старший назвал всех, а у вагона приняли на одного меньше.

– Не дошёл один, – сказал санитар, заглядывая в листок.

– Кто именно? – спросил я.

Санитар сверился с листком.

– Седьмой.

– Не седьмой, – сказала Вера. – Ильин. Ищите Ильина.

На платформе его не было, у носилочных тоже. Вера осталась у вагона и продолжила принимать остальных, а я пошёл назад по пути группы. Один из ходячих вспомнил, что Ильин повернул к кубовой. Там толпились солдаты с котелками, санитары ругались, требуя оставить проход. Ильин стоял у крана, а рядом сидел его товарищ с обеими руками в перевязках.

– Я только воды ему, ваше благородие, – сказал Ильин. – Сам-то он не удержит. Я думал, догоню.

– Старшему сказал?

– Не успел. Они уже пошли.

Я взял котелок, Ильин поднял товарища, и втроём мы вернулись к вагону. Старший группы уже стоял белый не от раны, а от страха, что потерял человека под самым окном поезда.

– В следующий раз передай его другому санитару, прежде чем отпускать, – сказала ему Вера.

– Слушаюсь.

Она вписала рядом с фамилией Ильина: «ушёл за водой, найден» и зачеркнула безымянную семёрку.

– Без групп мы бы его не хватились, – сказал я.

– Без фамилии вы бы не знали, кого ищете.

– На сотне одними именами не удержишь.

– Так считайте. Только имя рядом оставляйте.

Паровоз воинского состава пришёл от водяной колонки. Он прошёл по первому пути, остановился за стрелкой и медленно сдал назад к санитарному. Сцепщик поднял руку. Машина коротко отозвалась свистком, но состав ещё не тронулся: в вагоны не внесли двух носилочных.

Комендант не кричал. Стоял у часов и называл время. Врач торопил только санитаров, не раненых.

Последнего несли четверо. Это был раненый в живот. Я держал заднюю ручку, а у двери врач сам подхватил носилки снизу. Носилки вошли последними; половина второго ещё не пробила.

Вера сверила общий список с вагонными: все принятые были размещены. Под брезентом оставались те, кого эшелон не взял. Врач передал их фельдшеру по фамилиям, отдельно указал двоих нетранспортабельных и расписался под числом.

Один из оставшихся спросил, когда будет следующий поезд. Никто не знал. Врач ответил только, что их не бросят и что через час пришлёт ещё воды с перевязочного пункта. Это было меньше обещания дороги, но больше пустого «скоро».

Машинист дал первый свисток, но дежурный ещё держал выход. Вера передала общий список врачу и на несколько минут освободилась от работы.

– Я долго не знала, живы ли вы, – сказала она. – После той дороги раненых везли всё больше. Всё смотрела: не привезут ли вас.

– Я тоже не знал, где вы.

– Значит, надо писать.

Она достала из кармана маленькую книжку. Я назвал полк и роту, она записала адрес. Потом продиктовала адрес своего лазарета; я вписал его в полевую книжку и повторил вслух, чтобы не ошибиться.

– Хоть строку, – сказала она.

– Не рапорт.

– Постараюсь короче.

Паровоз свистнул второй раз.

Вера взялась за поручень, прежде чем подняться, кивнула на мою папку с накладной.

– За ружьями ведь приехали?

– За ними.

– Тогда все пересчитайте. Здесь слишком многое принимают потому, что поезд уже ждёт.

– Пересчитаю.

Она вошла в вагон. Санитарный эшелон дрогнул и медленно потянулся со второго пути. За окнами проходили белые лица, бинты, поднятая здоровая рука. Воинский паровоз увозил его только до станции за рекой и должен был вернуться один.

Девять оставленных ждали следующего поезда.

Состав прошёл стрелку и ушёл за семафор. Дежурный уже готовил путь для подачи воинского, комендант посылал людей к платформе, а под брезентом фельдшер начинал новый обход.

Перед уходом к складу комендант спросил полк и роту: мою фамилию он внёс в донесение о задержке воинского и отправке санитарного эшелона.

• • •

Мой сопровождающий тем временем разыскал склад, подогнал повозку и привёл кладовщика. Больше он ничего за меня не принимал. Накладная лежала целой, подписи под ней не было.

– Я им сказал, ваше благородие: без вас не возьму, – доложил он. – Они сказали, что я зря время трачу. Я ответил, что время казённое.

– И что?

– Не согласились. Но ждать стали.

Кладовщик вывел нас в пакгауз. У стены лежали длинные транспортные ящики с набитыми номерами партии и места. Я потребовал отделить все места, относящиеся к накладной, и вскрыть каждое.

– В первом посмотрите, ваше благородие, – сказал кладовщик. – Партия одна, укладка одна. Остальные с завода такими же пришли.

– Подпись тоже будет одна. Потому и посмотрю всю.

– Пока мы каждую крышку снимем, стемнеет.

– Значит, подпишу при фонаре.

Рабочие вытащили гвозди. Винтовки лежали в смазке, переложенные рейками. Мы вынимали их по одной: я сверял номер, проверял затвор, шомпол и дерево; сопровождающий ставил проверенные в козлы и вёл счёт, кладовщик отмечал номер в ведомости.

У одной винтовки обнаружилась трещина у шейки ложи, тонкая, залитая густой смазкой. На первый взгляд дерево было цело; при нажиме трещина раскрылась.

– С отметкой примете, – предложил кладовщик. – Ложу после заменят.

– После она будет уже в роте, а подпись сейчас моя. Заменяйте сейчас.

– В накладной партия закрытая.

– Тогда откройте другую и перепишите номер. Мне положено тридцать две исправных, а не тридцать одна и обещание.

Кладовщик ещё раз нажал на трещину, потом пошёл за ключом и старшим писарем. Писарь прочёл накладную, осмотрел ложу и спросил:

– Акт на выбраковку подпишете свидетелем?

– Подпишу, что видел трещину. В свою партию не приму.

Открыли соседнее место, переписали номер в расходной ведомости и дали замену. Её проверили наравне с остальными; треснувшую внесли в складской акт.

К сумеркам перед нами стояли тридцать две исправные винтовки. Сверив номера с ведомостью, я подписал накладную. Кладовщик поставил свою подпись и время выдачи.

Сопровождающий с рабочими начал укладывать оружие обратно. Я достал копию михеевского списка. Против тридцати двух фамилий в нём стояла помета: «дерево». Рядом поставил дату получения партии, не распределяя винтовки заранее. Кому какой номер достанется, Михеев запишет при выдаче.

На освободившейся платформе уже готовили воинскую погрузку. Паровоз ещё не вернулся. Под брезентом горел фонарь; фельдшер поил одного из оставшихся и держал кружку у его губ, пока тот пил.

Мы заколотили ящики, уложили их на повозку и увязали. Повозка тронулась к резерву. За станцией уже темнело. Семафор поднял крыло, пропуская одиночный паровоз: воинский возвращался от распорядительной после санитарного. Он прошёл навстречу нам, тяжело дыша, и исчез за насыпью.

В накладной было тридцать две единицы. В михеевском списке против каждой стояла фамилия.