Текст книги "Двуглавый. Книга третья (СИ)"
Автор книги: Михаил Казьмин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 18 страниц)
Одну полку, один выдвижной ящик и несколько мест на вешалке в одёжном шкафу занимали женские вещи. Копаться в лифчиках-трусиках-колготках я, несмотря на горящие глазки Эммы, не стал, а вот часть предметов верхней одежды опознал как принадлежащие моей дочери.
Вешалка и обувница в прихожей тоже радовали глаз предметами женской одежды и обуви, из того, что многие тоже были опознаны как дочкины, напрашивался вывод, что и остальные носит она же.
В совмещённом санузле бросалось в глаза обилие женской косметики. При этом мои бритвенные принадлежности тоже нашлись, но лежали не на виду, как оно было при мне, а оказались убранными на верхнюю полку в настенном шкафчике.
На книжных полках обнаружились институтские учебники дочери и DVD-диски с её любимыми фильмами.
Содержимое холодильника прямо на дочку не указывало, но явно выдавало гастрономические предпочтения, характерные для молодых девушек.
Все эти розыскные мероприятия я проводил при самом живом интересе дворянина Елисеева и Эммы. Меня засыпали вопросами, и отвечая на них, я вдруг с удивлением понял, что теперь это не вызывает у меня такой тоски, как ещё вчера. Правду, похоже, говорят, что дома и стены помогают…
С Эммой, кстати, мы общались голосом, держаться за руки при пусть и предельно аккуратном, но всё же обыске было бы до крайности неудобно. Уж не знаю, как это воспринимал тёзка, потом с ним поговорим, а я просто наслаждался возможностью слушать её голос в нашей беседе, а не на институтском совещании.
…Тем временем с обыском я закончил, и чего ещё надо, чтобы заключить, что в квартире живёт Алина Викторовна Зимина (бывшая жена заставила-таки дочку сохранить, по крайней мере до будущего замужества, свою фамилию), уже и не знал. Документы? Надо полагать, их дочка держала в запертом ящике стола, ключ я не нашёл, похоже, Алинка носила его с собой. Ну и не надо, и без того всё понятно.
Нет, не всё. Алинка у меня девочка практичная и излишней сентиментальностью не страдает, а среди моей одежды и обуви, так заботливо ею сохраняемых, немало вещей, прямо скажем, недешёвых, и будь они её наследством, дочка почти наверняка продала бы их на Авито, а всякие майки, трусы и носки снесла бы на помойку. Но нет, лежали на своих местах, пусть и малость потеснённые.
Увы и ах, ничего, что прояснило бы это непонятное положение, так и не обнаружилось, поэтому я взялся за прояснение другого вопроса. Включив ноутбук, увидел, что моя учётная запись никуда не делась, как и дочкина, то есть на ноуте по-прежнему числились оба пользователя, те же самые, что перед отбытием в ту злополучную командировку, но интересовало меня сейчас другое. Войдя по накрепко сидящему в моей памяти паролю, дождался полной загрузки, налюбовавшись изумлением тёзки в нашей общей голове и Эммы у неё на лице, и щёлкнул по плашке с датой и временем, чтобы им стало виднее. Уж не знаю, что и как подумала Эмма, я даже тёзкину реакцию толком не отследил, потому что сам, говоря по-простому, охренел – электронная начинка ноутбука утверждала, что сегодня двадцать восьмое июня две тысячи двадцать шестого года. То есть за те тринадцать месяцев, что прошли после подселения моего разума в тело дворянина Елисеева в мире того самого дворянина, здесь прошло два года с маленьким, почти несущественным хвостиком. И Алинка всё ещё хранит мои вещи…
– Ладно, – изрёк я тоном, не предусматривающим возражений, – ничего больше сейчас мы не узнаем. Пора возвращаться.
Нет, я понимал, что незамедлительно последуют возражения, просьбы побыть тут ещё немного и всё такое прочее, но настоящего бунта на корабле не ожидал…
Глава 31
Вернулись
Нет, на настоящий бунт, что на корабле, что ещё в каком месте, это не особо и походило. Кто бы увидел нас сейчас, скорее всего покрутил бы пальцем у виска – стоят двое, держатся за руки и отчаянно корчат друг другу рожи, причём мимика молодого кавалера выглядит куда более дикой и безумной, чем его взрослой дамы. А что вы хотите? На лице Эммы отражались только её и ничьи больше эмоции, а вот морде лица дворянина Елисеева приходилось гримасничать за двоих – за самого дворянина и за меня, а что мысли и чувства у нас с тёзкой сейчас сильно друг от друга отличались, думаю, понятно. И да, переругиваться втроём голосом было бы для нас затруднительно, вот и вернулись к старому доброму ментальному общению.
Великий Пушкин, помнится, метко охарактеризовал русский бунт как бессмысленный и беспощадный. С бессмысленностью у нас всё было в порядке – тёзка и Эмма возжелали не столько прояснения оставшихся у меня вопросов, сколько более развёрнутого знакомства с моим миром, на голубом глазу заверяя меня, что ради этого готовы остаться тут хоть на несколько суток. Я, понятное дело, всячески им возражал – напоминал, что рано или поздно вернётся моя дочь, что содержимого холодильника на несколько суток не хватит, и что даже этих нескольких суток будет мало для того самого полноценного знакомства с новым для них миром. Толку – ноль, умерять свои хотелки и Эмма, и дворянин Елисеев категорически отказывались. Пришлось мне тогда прибегнуть к беспощадности – я с деланной вежливостью поинтересовался, какими словами и с какими лицами будут они объяснять своё длительное отсутствие Денневитцу, Воронкову, Кривулину и Чадскому, и как быстро потом освоятся в институтском сумасшедшем доме. На Эмму даже такая аргументация поначалу не действовала, в запале она договорилась до требования привести сюда самого Карла Фёдоровича, чтобы он сам в нашей правдивости убедился, а вот тёзка моментом сообразил, чем дело пахнет, и как-то сразу притух. Без его поддержки сдалась в конце концов и наша подруга, оговорив, однако, сдачу позиций настоятельной просьбой ещё вернуться в мой мир. Что ж, моим собственным интересам и желаниям такая просьба вполне соответствовала, я согласился и почётную капитуляцию Эммы принял.
Если верить тёзкиным часам, с момента нашего исчезновения из комнаты отдыха госпожи Кошельной прошло около полутора часов, поэтому встал вопрос, куда именно нам телепортироваться отсюда. В конце концов выбор пал на ту самую котельную, где тёзка когда-то упражнялся под руководством Кривулина. Здание самого института люди Чадского наверняка уже прочесали с чердака до подвала, заглянув во все помещения, а до котельной могли пока не добраться, и потому залегендировать наше отсутствие в этом случае было бы легче и проще.
Получилось, как по заказу – мы телепортировались, на этот раз вёл Эмму тёзка, по случаю лета котельная пустовала, так что выйти из неё нам не удалось, дверь была закрыта на замок. Возиться с открыванием замка, как когда-то в заключении у Шпаковского, ни мне, ни тёзке не хотелось, мы пошли искать телефон, чтобы позвонить в секретное отделение, а тут, что называется, на ловца и зверь бежит. То есть не то чтобы прямо на ловца и совсем не зверь, но со второго этажа мы увидели идущих к котельной двух жандармов во главе с поручиком Демидовым. Ясное дело, заместитель Чадского встрече несказанно обрадовался, и пока мы дошли до секретного отделения, со всей мыслимой охотой поделился новостями.
Напали, как оказалось, на нас под утро аж четверо. Двоих мы с тёзкой застрелили, одного дворянин Елисеев ранил, ещё одного подранили жандармы, когда он пытался от них убежать. Отпечатки пальцев у всех четверых уже взяли и запрос на их принадлежность отправили. Из двух раненых налётчиков один говорить не мог, другой отказался, обоих уже отправили в лазарет Бутырской тюрьмы. В институт уже прибыли надворный советник Денневитц, который рвёт, мечет и требует достать коллежского регистратора Елисеева и госпожу Кошельную хоть из-под земли, титулярный советник Воронков, реакцию которого на случившееся поручик нам не изложил, и ротмистр Чадский, сразу же возглавивший поиск потерпевших, то есть нас. В комнату отдыха налётчики кинули, похоже, динамитную шашку, так что там, прошу меня простить, Эмма Витольдовна, настоящий разгром. Эмма обдала жандарма взглядом, что, по идее, должен был его испепелить, но то ли поручик оказался огнеупорным, то ли вовремя отвёл глаза, но не пострадал. По неистребимой профессиональной привычке Владимир Иванович принялся задавать нам вопросы, однако дворянин Елисеев учтиво, но со всей твёрдостью заявил, что отвечать он и Эмма Витольдовна будут только надворному советнику Денневитцу либо другому лицу, но по приказанию поименованного чиновника. Поручик своё явное разочарование попытался скрыть за понимающим кивком, а в глазах Эммы мы с тёзкой увидели благодарность и обещание выразить впоследствии таковую более осязаемым образом. Тем не менее, я велел тёзке взять даму за руку и настрого сказал ей по ментальной связи, чтобы даже не думала рассказывать Денневитцу, где мы были. Прятались в здании котельной – и точка.
– Но как же, Виктор⁈ – Эмма принялась было возмущаться. – Неужели ты хочешь скрыть такое от Карла Фёдоровича⁈
– Там видно будет, – жаль, при таком общении сложно передать эмоции, нажать на Эмму сейчас было бы нелишним. – В любом случае я сначала сам разберусь с домашними непонятками.
– А меня туда ещё возьмёшь? – надежда в её вопросе ощущалась даже ментально.
– Посмотрю на твоё поведение, – ответил я, тут же добавив: – Улыбку-то спрячь.
Ну да, понимает же, что возьму, никуда не денусь, вот и улыбается, довольная. О, уже не улыбается, всё правильно сообразила!
– Рассказывайте, Виктор Михайлович, – голос Денневитца звучал в меру строго, но вздох облегчения при виде живого и здорового подчинённого Карл Фёдорович скрывать не стал. – И вы, Эмма Витольдовна, если у вас будет чем дополнить слова Виктора Михайловича, тоже не молчите, уж будьте любезны.
Устный рапорт коллежского регистратора Елисеева был правдивым чуть больше, чем наполовину – отстреливался от налётчиков, а когда понял, что отбиться не получится, телепортировался вместе с Эммой Витольдовной в котельную, где мы и находились до того, как увидели поручика Демидова и окончательно убедились в своей безопасности. Целью экстренного отступления было обеспечение безопасности Эммы Витольдовны. Эмма, разумеется, всё подтвердила, после чего Денневитц отпустил её домой, посоветовав предварительно зайти к Кривулину и узнать, когда он планирует отремонтировать её комнату отдыха. Когда Эмма ушла, тёзке пришлось писать рапорт, а потом по второму и третьему кругу рассказывать о своих приключениях в нашей версии – сначала опять Денневитцу, затем вновь ему же и присоединившимся к нам Воронкову и Чадскому.
– Ох, Виктор Михайлович, прибавится у меня с вами седых волос, – покачал головой главный институтский жандарм. – Мы с ног сбились, пока вас с Эммой Витольдовной искали, а в котельную заглянуть нам и в голову не пришло…
– Мои извинения, Александр Андреевич, – тёзка, хоть и не стал вставать, обозначил поклон в сторону ротмистра. – Был бы я один… Но Эмму Витольдовну надо было спасать. Я так понимаю, они приходили меня убить, а она была бы нежелательным свидетелем.
– Карл Фёдорович, вас к телефону, – в кабинет заглянул поручик Демидов. – Сыскная часть московской полиции.
Денневитц удалился. Вернулся он уже скоро, весёлый и взбудораженный.
– Опознали! Всех четверых по отпечаткам опознали! Для вас и ваших людей, Александр Андреевич, буду испрашивать награды! А мы с Дмитрием Антоновичем и Виктором Михайловичем отбываем, уж прошу прощения, дела…
Я почему-то думал, что отбываем мы в Кремль, однако Денневитц велел ехать в Бутырскую тюрьму.
– Хорошо стреляете, Виктор Михайлович, – усмехнулся он. – Но Яковлева подстрелили всё-таки жандармы.
Вот, значит, как… Понятно, что без Яковлева тут обойтись просто не могло, мы с тёзкой, когда услышали, что жандармы ранили и взяли последнего налётчика, так и понадеялись, что это Яковлев и есть, хотя у меня лично были сомнения, но нет, оказалось, что его, паскудника, и взяли, раз пальчики опознали в сыскной части. Надо же, искали его, искали, а он сам нашёлся. Да, вот так иной раз и бывает.
…Какого-то сильного впечатления неуловимый до сего времени Яковлев, он же бывший аферист Джексон, на меня не произвёл, как и на дворянина Елисеева. Залезть в головы Денневитцу и Воронкову тёзка не мог, но и они, похоже, ожидали чего-то большего, а тут… Ну не походил, никак не походил лежащий на койке человечек с усталым и посеревшим от боли лицом ни на умного, изворотливого и до крайности удачливого преступника, ни на хитрого неуловимого шпиона, ни на безжалостного убийцу – ни на кого, кем представлялся по своим былым успехам.
Однако же, несмотря на своё нынешнее незавидное положение, Яковлев сразу попытался выставить себя в выгодном свете. Он уверял нас, что очень, оказывается, хотел либо совсем прекратить работать на британцев, либо перейти в категорию «спящих агентов» и уже потом «потеряться» для своих хозяев. В принципе, после провала заговора, в вербовке участников которого Яковлев принимал участие, статус «спящего агента» ему обещали, но только после выполнения двух заданий – вербовки генерала Гартенцверга и создания русским властям максимально возможных затруднений в привлечении на государственную службу лиц, обладающих паранормальными способностями. Неудачу с генералом британцы Яковлеву простили – гибель столь ценного специалиста их тоже вполне устроила, но потребовали от своего агента решительных и результативных действий в отношении оставшихся фигурантов списка Хвалынцева. Поначалу лжи в словах горе-шпиона тёзка не почувствовал, и это подтверждало мои выводы о том, что личный интерес для Яковлева на первом месте, и своих хозяев он готов сдать в обмен хотя бы на жизнь, а если получится, то и ещё на какие-то выгоды, но когда тот закончил, какое-то нехорошее ощущение в тёзкиной голове зашевелилось. Не сумев распознать смысл этого шевеления, тёзка, а с ним и я, ждал продолжения.
По понятным причинам Денневитца с Воронковым, как и нас с дворянином Елисеевым, в данный момент больше всего интересовало ночное нападение, так что почти все вопросы Яковлеву задавались на эту тему. И вот тут нам пришлось выслушать много чего интересного…
К нападению Яковлев привлёк шайку заезжих латышей, прибывших в Москву попытать бандитского счастья – московские уголовники уже не горели желанием связываться с таким опасным заказчиком. Первоначально он планировал послать наёмников на дело одних, но в ходе подготовки налёта быстро убедился в их не шибко высоких умственных способностях и был вынужден отправиться с ними, не собираясь, однако, лезть вперёд. Вот на этом месте тёзкино чутьё на ложь сработало уже по-настоящему, и он подал условный сигнал Денневитцу, получив от шефа другой сигнал, дозволявший вмешаться в ведение допроса.
– Не сходится что-то у вас, Яковлев, совсем не сходится, – с укором сказал дворянин Елисеев. – Пришли, стало быть, меня убивать и не стреляли совсем, да и динамит кинули, когда всех своих потеряли. Вы уж проясните эти неясности, будьте так любезны.
Не знаю, что больше напугало Яковлева – плохо скрытая издёвка в вежливом по форме вопросе, сам факт того, что вопрос задал человек, определённо имеющий к нему личные счёты, или провал попытки умолчать в своих показаниях, но, бросив опасливый взгляд на дворянина Елисеева и чуть помолчав, он тяжело вздохнул и ответил:
– Мы не убивать вас приходили. Вас и госпожу Кошельную надо было похитить.
Вот теперь он не врал. И действия налётчиков представлялись в таком виде вполне понятными, как стало понятным и то, насколько сильно им не повезло. Вот не проснулась бы Эмма и не возжелала новой порции приятностей, я бы не заметил свет фонаря, и всё у них могло получиться. А так… Тёзка начал стрелять, поднял шум, налётчики один за другим выбывали, Яковлеву ничего не осталось, как попытаться хотя бы уничтожить нас, раз не удалось захватить, да и то не вышло, скрыться не вышло тоже… Случайно запустившаяся цепочка событий, и весь план пошёл коту под хвост.
Ведение допроса Денневитц передал Воронкову, тут и стали проясняться детали того самого плана. В здание Михайловского института проникли налётчики с помощью Волосовой – она сделала слепок с ключа от чёрного хода и передала Яковлеву сведения о размещении там охраны. Она же снабдила Яковлева планом прохода к кабинету Эммы и сообщила о том, что дворянин Елисеев в этот день там заночует. Время проникновения Яковлев выбрал, исходя из того, что предрассветный сон обычно самый глубокий и крепкий. Тёзку с Эммой планировалось усыпить хлороформом, вынести через чёрный ход и вывезти на автомобиле, где уже ждал шофёр, тоже из латышей. Номер автомобиля, имя шофёра и адрес съёмных меблированных комнат, где латыши квартировали, Яковлев сдал, как сдал и адрес, на который планировалось отвезти похищенных. Детали и подробности передачи нас с Эммой заказчикам похищения Яковлеву обещали сообщить после его доклада об успехе операции.
На этом месте Яковлев потребовал пригласить врача, сославшись на ухудшение своего состояния. Врач осмотрел пациента и настоятельно рекомендовал допрос пока что прервать. Денневитц недовольно поморщился, но возражать доктору не стал, тут же поручив Воронкову розыск и поимку шофёра-латыша, а также проведение обысков и, если понадобится, то и арестов по названным Яковлевым адресам. Тёзке шеф велел ехать с ним в Кремль.
Пока шли по длинным тюремным коридорам с многочисленными решётчатыми дверями, я подумал, что за полномочия должны быть у состоящего не в таком уж и большом чине Воронкова, если он может проводить операции, требующие участия немалого числа людей, да ещё из разных ведомств. Хм, похоже, не все особенности положения дворцовой полиции в системе соответствующих ведомств Империи тёзке известны, ох и не все. Впрочем, в его-то годы и с его чином оно и не удивительно. Тем более, у коллежского регистратора Елисеева своя специализация, и ему предстоит развиваться, совершенствоваться и дальше расти по службе именно в её весьма специфических рамках.
Ехали в молчании – Денневитц погрузился в какие-то свои начальственные размышления, тёзке в данном случае раскрывать рот было бы попросту неуместно. Уже когда въехали в Кремль, шеф объявил дворянину Елисееву свободное время до особого распоряжения и высадил подчинённого у Троицкой башни.
– Как у тебя вообще это получилось? – спросил тёзка, едва мы вошли в отведённое ему жилище. Вот тоже, говорить мы с ним можем где хотим и когда хотим, но по старой привычке дотерпел товарищ до возвращения домой, под защиту толстых стен и с отсутствием чужих ушей.
– Что – это? – принялся я приучать дворянина Елисеева к точной формулировке вопросов.
– В твой мир телепортироваться, – вот, может же, когда захочет!
– Честно сказать, сам не знаю, – не стал я кривить душой, но тут же попытался и тёзку, и самого себя обнадёжить: – Ты давай, падай в кровать да борись с недосыпом, а я подумаю, потом тоже посплю, а там, надеюсь, и будет что рассказать.
Возражений у тёзки не нашлось, и не прошло пары минут, как он разделся, залез под одеяло и провалился в сон. Нехорошо, конечно, обманывать своего друга и мозгового соседа, но думать над ответом на его вопрос я не стал, и тоже очень скоро уснул. Сейчас мне это было нужнее.
Глава 32
Размышления и распоряжения, вопросы и допросы
Вот почему, спросите, я просто уснул вместо того, чтобы подумать о своём неожиданном прорыве в оставленный, как раньше казалось, навсегда мир? Я бы, конечно, мог тут с важным видом сказать, что загадка эта представлялась мне ужасно простой, что найти ответ будет минутным делом, и что ответ этот я найду, как только проснусь, но это стало бы наглым враньём – на самом деле ответ я знал, уже когда тёзка меня спросил, и просто желание поспать оказалось намного сильнее желания обсуждать эту тему. Время подумать у меня было, да и сам вопрос хоть и оказался не таким простым, но и особой сложности тоже не представлял.
Как я понимал, причина тут лежала на поверхности – в последнее время я слишком часто вспоминал свою прошлую жизнь, и, чего уж там скрывать, сильно о ней жалел. Так что когда в меня полетела динамитная шашка, поневоле захотелось туда, где хорошо, комфортно и безопасно. Всё тогда происходило со страшной скоростью, страшной в самом что ни на есть прямом смысле, и я, честно говоря, не помню, представлял себе хоть на мгновение свою оставленную в прошлой жизни квартиру, но всё, что я на собственном опыте и опыте дворянина Елисеева знал о телепортации, криком кричало, что должен, просто-таки обязан был представить. А что не могу это вспомнить – так условия, знаете ли, раздумьям ну никак не способствовали…
Зато условия, имевшие место прямо сейчас, умственной деятельности всячески благоприятствовали. Дворянин Елисеев, проснувшийся после недолгого сна, компенсировавшего молодому организму некоторый недосып, умывшийся и даже изобразивший что-то вроде зарядки, сидел в буфетной, пил горячий крепкий чай, закусывая бутербродами из мягкого белого хлеба с маслом и сыром, своей очереди ждали бутерброды с копчёной колбасой и тамбовским окороком, на которые тёзка время от времени в предвкушении поглядывал. Товарищ явственным образом наслаждался, а поскольку организм у нас с ним один на двоих, тёзкино наслаждение передавалось и мне. Ну и как тут не запустить мозг если и не на полную мощность, то хотя бы близко к тому? Вот я и запустил, и ещё до того, как дворянин Елисеев покончил с завтраком, успел не только обдумать историческое событие, но и поведать тёзке, до чего именно додумался.
– То есть ты теперь сможешь и так в свой мир переместиться, если целенаправленно захочешь, – подытожил товарищ.
– Думаю, смогу, – согласился я. – Но, сам же понимаешь, пока это чисто теоретически.
Тёзка понимание подтвердил, заодно и показал своё благоразумие, не став спрашивать, когда я собираюсь повторить опыт. Я, конечно же, приступить к такому повторению был готов, но если бы дворянин Елисеев меня спросил, от ответа бы уклонился. Почему? Да потому что сам этого ответа не знал.
На первый взгляд всё тут смотрелось просто – совершить новую вылазку в мой мир мы сможем, когда опять заночуем у Эммы. Но тут мало того, что надо было для начала дождаться, когда комнатку приведут в порядок, без этого ночёвка в Михайловском институте вообще невозможна, так ещё включалась и другая сложность. Вот сколько времени было, когда я увёл всех нас в свой мир? Правильно, никак не больше полпятого утра. А в моём мире? Про момент нашего там появления не скажу, на часы не смотрел, но когда включил ноут, он показывал полтретьего дня. То есть, даже с учётом того, что какое-то время ушло на стрельбу по налётчикам и сборы, а ноут в своей квартире я запустил не сразу по прибытии, разница составила примерно десять часов, и разницу эту следовало учитывать в планировании следующего захода, чтобы не пересечья с дочерью и не напугать её уж не знаю до какого состояния.
М-да… А с другой стороны, без помощи Алинки разобраться, что со мной произошло и почему она до сих пор хранит мои вещи, у меня, скорее всего, получится, но времени займёт куда как больше, чем если просто дочку расспросить. Стало быть, надо ещё и продумать, что именно необходимо будет сказать и сделать, чтобы Алинка с доверием отнеслась к совершенно непостижимым образом появившейся в квартире странно одетой незнакомой парочке, ни с того ни с сего заинтересовавшейся судьбой её отца.
…До конца дня никаких особых распоряжений так и не последовало. Гадать о причинах этого мы с тёзкой, конечно, попытались, но быстро бросили это занятие как бесперспективное – их могло быть много. Например, могло ухудшиться состояние Яковлева. Или Денневитц отдал на сегодня приоритет подчистке хвостов – аресту шофёра, обыску и арестам там, куда собирались вывезти нас с Эммой, а то и ещё каким делам. Мог Карл Фёдорович и потратить день на взаимодействие с разведкой, министерством иностранных дел, военными, да Бог знает, с кем ещё. В общем, обеспечивать эффективную работу своих подчинённых начальство обязано, а вот ставить их в известность о своих планах не обязано совсем. Тем не менее уже довольно поздним вечером коллежского регистратора Елисеева надворный советник к себе вызвал и объявил тёзке, что завтра с утра тот должен отправиться в Михайловский институт и продолжить там свою работу, потому что по делу Яковлева способности Виктора Михайловича пока не требуются. Выглядел при этом Денневитц не сильно довольным и делиться новостями не стал, не стал проявлять интерес и тёзка, видя начальника в таком состоянии. Вернулся в Троицкую башню, перекусил и залёг спать, а с утра отправился в институт.
– Я объявил Эмме Витольдовне выходные дни, пока не восстановят её комнату отдыха, – закончив с приветствиями, Кривулин перешёл к делу. – Обследование сотрудников и работников института я приостановил, поскольку полноценно проводить его без того, чтобы время от времени отдыхать, госпоже Кошельной было бы крайне затруднительно.
Дворянин Елисеев изобразил полукивок-полупоклон, который, по замыслу тёзки, должен был смотреться как знак и понимания, и благодарности. Надо же, какой Сергей Юрьевич заботливый…
– Однако же сегодня Эмма Витольдовна собиралась заглянуть в институт, – продолжал Кривулин. – У госпожи Кошельной появились соображения по ремонту комнаты отдыха, и она хотела бы осмотреться на месте.
М-да, можно было представить, что это за соображения, учитывая, для чего именно служила эта комната последние месяцы… Но мечты о большой крепкой кровати или хотя бы о диване покрупнее старого прервал Кривулин.
– Разумеется, когда Эмма Витольдовна прибудет в институт, вы, Виктор Михайлович, с нею встретитесь, однако же пока главная ваша задача – продолжение работы по описанию техники ускоренного внушения, – выдал директор Михайловского института.
Примерно чего-то такого мы с тёзкой и ожидали, потому что иные варианты тут просто не просматривались, но возможность увидеться днём с Эммой восприняли как хорошую новость, и за бумагами Хвалынцева отправились в приподнятом настроении. Ротмистр Чадский поинтересовался, как идут допросы пойманных налётчиков, тёзка, сделав многозначительное лицо, отговорился общими словами, господин ротмистр понял всё правильно, и новые вопросы, если они у него и были, придержал при себе.
Вчерашние эмоциональные качели – от страха за свою жизнь и жизнь Эммы через боевой азарт, изумление от неожиданной экскурсии домой, полное непонимание произошедшего со мной в том мире, и до смеси торжества и облегчения при виде пойманного Яковлева, да ещё и полноценный после того отдых обеспечили нам обоим прямо-таки невероятную работоспособность. Эмма появилась в институте ближе к обеду, и до того, как явился жандарм из секретного отделения сказать тёзке, что его просит к себе в кабинет госпожа Кошельная, мы успели написать очень даже немало, к тому же большую часть вообще набело.
Да уж, наше с Эммой любовное гнёздышко чёртовы латыши разорили, так разорили… Диван оставалось только снести на помойку, как и столик, такая же участь ждала тумбочку, торшер и часть ковриков. Ночник и вешалка, как ни странно, не пострадали. С уборной было сложнее – внутри всё сохранилось, но дверь теперь придётся менять вместе с косяком. Ещё дворянину Елисееву пришлось смириться с потерей галстука и носков – Эмма сказала, что они пришли в полную негодность, и она их уже выкинула. Тёзку это, впрочем, не так и опечалило, а вот тому, что не пострадала его шляпа, он обрадовался. Оптимистично звучали и слова Эммы о том, что Кривулин обещал управиться за три-четыре дня, но, признаюсь, видеть такой погром в комнатке, где нам довелось пережить столько приятного, было что мне, что тёзке в тягость, и когда Эмма предложила вместе отобедать в столовой, мы немедля согласились.
– Ты потом опять за записи Хвалынцева засядешь? – спросила она за обедом.
– Да, – просто ответил тёзка.
– А я к Чадскому, – недовольно поморщилась Эмма. – Юлия Дмитриевна сегодня не пришла, и на квартиру ей не могу по телефону дозвониться. Хоть она и шпионит за мной, службу свою знать и исполнять должна, вот пусть теперь Чадский её ищет!
Так… Вот что для нас с тёзкой будет лучше – если неприятную правду про свою помощницу Эмма узнает от нас или от Чадского? В принципе, я уже был не против посчитать, что можно с Эммой и поделиться, но дворянин Елисеев напомнил, что Денневитц так и не отменял приказа не говорить ей о помощнице. Немного подумав, я всё же принял тёзкину сторону – узнав много нового и интересного о Волосовой, Эмма почти наверняка в разговоре с ротмистром это своё знание скрыть не сможет, и тогда неприятности могут прилететь не только одному коллежскому регистратору, но и ей тоже, а доводить до такого не хотелось бы. Не хотелось, однако, и проверять на практике, насколько тактично сообщит ей Чадский эту новость, поэтому мы решили как-то Эмму подготовить.
– Боюсь, ничего хорошего ты от Чадского не услышишь, – тихо сказал я и добавил: – Но я тебе ничего не говорил.
– Вот так, стало быть… – Эмма, похоже, что-то сообразила. – Ладно, спасибо и на том… А когда мы снова к тебе пойдём? – перешла она на едва слышный шёпот.
Да, неистребимое женское любопытство нашло себе другой выход, для нас с тёзкой даже более приемлемый – пусть лучше Эмма с нетерпением ждёт второго путешествия между мирами, чем дуется на нас из-за сохранения служебной тайны.
– Ты же сама понимаешь, что только после ремонта в твоей комнате, – ответил я. – В первую ночь после, – внёс я уточнение.
С пониманием у Эммы обнаружился полный порядок, вопрос сняли, и после обеда она отбыла домой, а мы вернулись к работе.
День закончили с успехом, пусть и не особо оглушительным, но вполне себе заметным – все записи Хвалынцева свели, наконец, в единый текст, как следует его отредактировали и определились с планом заполнения логических в нём пробелов, составив себе практически полное представление о той работе, что нам ещё предстоит. Стоит ли удивляться тому прекрасному расположению духа, в котором мы с дворянином Елисеевым вернулись в Кремль?
Прибавил нам хорошего настроения и Денневитц, объявив тёзке, что завтра тот в институт не идёт, а участвует в допросах. Что ж, и правда, пора с «эпохой Яковлева» заканчивать. Порадовал Карл Фёдорович и другими новостями. Шофёра налётчиков-латышей взять, правда, не удалось, сопротивлялся он настолько отчаянно, что полицейским пришлось его застрелить, зато хозяев неприметного дома в подмосковной Лосиноостровской, немолодую супружескую пару, взяли, что называется, без шума и пыли, как тихо и аккуратно взяли и Волосову. Непонятно зачем, вскользь и без конкретики, упомянул тёзкин шеф и о неких успехах военных контрразведчиков, не без его наводки, надо полагать, достигнутых.
