Текст книги "Двуглавый. Книга третья (СИ)"
Автор книги: Михаил Казьмин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 18 страниц)
– Эмме Витольдовне пока не говорите, – напомнил Денневитц своё прежнее на сей счёт распоряжение.– Завтра, кстати, можете у неё в институте остаться, – подсластил он пилюлю, – нам с Дмитрием Антоновичем всё равно не до институтских дел будет. Генерал Гартенцверг застрелился, – да уж, прав был тёзка насчёт странного некролога, ещё как прав!
Забавно, но вариант с самоубийством генерала, в отношении которого военные просто обязаны были начать повторное расследование, ни тёзке, ни мне в голову почему-то не приходил, и сейчас на тёзкином лице, должно быть, отражалось искреннее удивление. Но с тем, что смерть генерала Гартенцверга стала причиной отсутствия шефа на месте вчера вечером и сегодня с утра, мы, значит, не ошиблись. Что ж, и то хорошо…
– Генерал оставил письменное признание в убийстве подпоручика Лиходейцева, – продолжил Денневитц, – и в его бумагах найдены такие, что представляют интерес по нашим делам. Его превосходительство договорился с военными относительно нашего участия в разборе этих бумаг и передачи нам тех из них, что касаются розыска Яковлева.
Так, «его превосходительство» – это, стало быть, о генерале Дашевиче, кремлёвском коменданте и начальнике дворцовой полиции.
– К сожалению, иметь дело с военными всегда нелегко, – посетовал Денневитц, – но делать нечего, придётся. Ладно, Виктор Михайлович, пишите рапорт и идите отдыхать. Как продвигаются дела у Эммы Витольдовны, напишите тоже, на Сергея Юрьевича и Александра Андреевича, как я понимаю, тут лучше не полагаться. А вашу затею с внушением мы ещё испробуем, только позже и не на Волосовой, – добавил он напоследок немного бальзама на тёзкину душу, как и на мою тоже.
Да уж, не зря у Эммы зуб на свою помощницу вырос, не зря. Женское чутьё, конечно, никакой разумной оценке не поддаётся, но работает, по крайней мере, в нашем случае, исправно. И, кстати, то, что подруга наша больше эту тему пока не поднимала, вовсе не значит, что она забыла, а потому вопрос, продолжать ли исполнять приказ Денневитца ничего ей не говорить или всё же нарушить, встал сам собой, вызвав у нас с тёзкой короткую, но оживлённую дискуссию. Коллежский регистратор Елисеев считал, что надо исполнять – то ли привычка к дисциплине работала, то ли не забыл, как в своё время на доверии Анечке Фокиной обжёгся, а скорее, то и другое вместе переплелось и взаимно умножилось. Я, привыкший к куда большей свободе в своих действиях, больше склонялся к тому, что приказом этим в наших условиях можно и пренебречь, но прекрасно понимал – последствия такого пренебрежения зависели не только от нас с тёзкой, но и от того, как поведёт себя Эмма, получив подтверждение своих подозрений. Женская мстительность, она, знаете ли, такая же объективная реальность, как женское чутьё, только вот непредсказуемости в ней на порядок, а то и на два побольше будет, и я не исключал, что наша дама может отчебучить что-нибудь такое, что скрыть от начальства неприглядный факт разглашения служебной тайны у нас с тёзкой после этого уже не выйдет. Вот только реакция Карла Фёдоровича на такое нарушение может обернуться для тёзки неприятностями по службе, а тогда поплохеет нам обоим. Правила мозгового общежития мы с дворянином Елисеевым соблюдать привыкли, поэтому до скандала не дошло – пусть и поспорили, местами на повышенных, но в итоге сошлись на том, что действовать будем по обстановке.
Глава 27
День хороший и день так себе
В Михайловский институт дворянин Елисеев отправлялся только что не с песней. Я хорошо его понимал, но вот моё собственное настроение от тёзкиного сильно отличалось и совсем не в лучшую сторону. Что-то часто в последнее время стала вспоминаться мне моя жизнь в собственном теле, а сегодня ночью все эти воспоминания странным образом преобразовались в яркий и почти что реалистичный сон, причём снились мне самые приятные моменты жизни – девушка, с которой у меня были недолгие, но исключительно красивые и приятные отношения после развода с первой женой и незадолго до знакомства с будущей, а затем и бывшей второй; первые два года во втором браке; встречи с дочкой после второго развода; её выпускной в школе; целая череда других ярких событий… В последний год с небольшим всегда говорил, и сейчас повторю, что нынешнее моё существование в качестве мозгового квартиранта в молодом здоровом теле дворянина Елисеева один хрен лучше небытия, но… Да что тут говорить, сами прекрасно всё понимаете. А раз понимаете, то рассказывать вам, как на меня действовали такие воспоминания, было бы излишним.
Я, конечно, от души надеялся, что это временно, что пройдёт ещё день-неделя-месяц-два-три, в крайнем случае полгода или даже год, и к жизни вторым номером в тёзкином теле я привыкну окончательно и бесповоротно, поэтому свои ностальгические приступы от тёзки старательно и успешно скрывал, благо, и сам товарищ без особой необходимости подробностями той моей жизни интересоваться давно уже перестал. Чужой мой мир для дворянина Елисеева, совсем чужой, а потому первоначальный и вполне тогда естественный интерес к иной жизни со временем столь же естественно у тёзки и прошёл. Было дело, ворошить моё прошлое вовсю пыталась Эмма, но и она как-то в последнее время поумерила свою нездоровую активность в этом не самом приятном для меня деле.
М-да, Эмма… Тоже вот неоднозначное явление в нынешней моей жизни, если выражаться нейтрально и наукообразно. С одной стороны, чувства, нас с ней связавшие, позволяли мне считать свою теперешнюю жизнь в некоторой степени похожей на полноценную, это да, и даже не могу по-настоящему выразить, как я этой замечательной женщине за такое благодарен. С другой же стороны, проявлять эти чувства и переводить их в сладостные ощущения я могу только в тёзкином теле, а какие проблемы поджидают нас тут, я опять-таки уже говорил, и повторять эти грустные размышления никакого смысла не вижу. Ладно, делать нечего, придётся пока что жить сегодняшним днём, а там, что называется, будет видно…
Кстати, о том, что видно. Пока мы ехали от Кремля до Сокольников, вид здешней Москвы, нравившийся мне куда больше той Москвы, что мне пришлось оставить, немного примирил меня с реальностью и настроение моё хоть чуть-чуть, но повысилось. А уж когда тёзка сразу после директорского кабинета зашёл к Эмме, мои невесёлые мысли как-то сами собой отодвинулись на задворки сознания. К Эмме дворянин Елисеев заглянул исключительно чтобы известить её о возможности остаться здесь на ночь, причём, добрая душа, предоставил право сказать это нашей подруге мне. Эмма, понятно, обрадовалась, и этот её радостный вид окончательно привёл меня в хорошее настроение.
Это самое хорошее настроение не смог мне испортить даже разбор записей Хвалынцева, к которому мы с тёзкой приступили после захода к Эмме, а затем в секретное отделение. А в таком настроении и сама работа пошла веселее, я как-то очень уж быстро определял, куда следует отнести содержание того или иного обрывка, и подсказывал правильное решение тёзке, а потом с полного его согласия вообще взял почти всю эту работу на себя. В итоге к обеду мы с разбором наследия Степана Алексеевича почти закончили, осталось всего четыре клочка бумаги, пристроить которые к разобранным у нас никак не получалось. Я хотел всё-таки добить их до обеда, но дворянин Елисеев настоял на немедленном походе в столовую. Ну да, организм, как я уже говорил, молодой и здоровый, так что снабжать его питательными веществами следует не только в должных количествах и сбалансированном ассортименте, но и вовремя.
Уж не знаю, что стало тому причиной – вкусный и сытный обед, моё настроение или же просто благоприятное расположение звёзд, но по возвращении из столовой на приведение этих последних четырёх клочков к общему знаменателю у нас ушло всего около получаса. Мы с тёзкой быстро сошлись во мнении, что такое дело надо отметить, и снова двинули в столовую, теперь исключительно ради крепкого ароматного чаю, маленьких румяных пирожков с малиной и пирожных-корзинок с кремом и шоколадом. А что, заслужили!
Снова вернувшись в маленький кабинет, мы сразу засели за планирование дальнейшей работы. Какой, спросите, работы, если бумаги Хвалынцева мы уже разобрали? Как это какой⁈ А свести всё это вместе, как оно было сделано в той самой тетради? А объединить потом с содержанием всё той же тетради? А найти в получившемся сводном тексте логические провалы и лакуны и хорошо подумать, чем и как их заполнить, в конце концов⁈ Да-да, так и только так! Тем более, что когда работа эта была ещё в проекте, дворянин Елисеев договорился с Кривулиным, что именно в таком виде её можно будет считать завершённой. Ну и нам с тёзкой польза с выгодой – знать после этого о технике ускоренного внушения мы будем если и не всё, то в любом случае больше, чем сейчас, и мало кто в Михайловском институте сможет с нами в том сравниться. Да, в законченном виде это попадёт в институтскую библиотеку, но, во-первых, не сразу, а, во-вторых, выдаваться потом для чтения и работы будет далеко не всем желающим – допуск станут определять Кривулин с Чадским, а может, и с дворянином Елисеевым тоже.
Ладно, это дело пусть и не далёкого, но всё равно будущего, а сейчас надо думать не о том, как замечательно мы в таком чудесном будущем заживём, а о том, как это самое будущее приблизить.
Тёзка взялся за составление плана труда, который нам с ним предстояло написать. Когда он закончил, я прошёлся по тексту со своими правками и дополнениями, ещё какое-то время ушло на согласование наших позиций, немного поспорили, не без того, и в итоге наметили всё-таки план, устраивающий обоих. По уму, конечно, стоило бы для начала познакомить с этим планом Денневитца, заручившись его дозволением на передачу документа Кривулину, но тёзкин шеф сейчас вместе с Воронковым занимался делом генерала Гартенцверга, вместе с военными копаясь в его бумагах. Впрочем, с тёзкиной стороны это была бы откровенная перестраховка, поскольку прямых указаний поступать именно так Денневитц не давал. Поэтому дворянин Елисеев переписал план набело, черновик убрал в карман (пригодится для написания рапорта надворному советнику), и с чистой совестью отправился к директору.
Планом Сергей Юрьевич впечатлился. Бегло просмотрев поданные ему три листа бумаги, директор тут же принялся их перечитывать заново, уже серьёзно и вдумчиво.
– Блестяще, Виктор Михайлович, блестяще! – выдал Кривулин, закончив чтение. – Нет, я, конечно, на что-то подобное и надеялся, но вы смогли меня удивить, честное слово! Искренне вам признателен! Мне, однако, нужно какое-то время, чтобы обдумать, как именно воплотить ваш превосходный план в жизнь наилучшим образом, а потому… – он на пару мгновений задумался, – … а потому отправляйтесь пока к Эмме Витольдовне. Думаю, сегодня работы по внушению с вас хватит.
Что ж, оспаривать авторитетное мнение директора Михайловского института мы с дворянином Елисеевым не стали и направились к нашей подруге, благо, пожелания Сергея Юрьевича тут полностью совпадали с нашими собственными. Сразу мы к Эмме, однако, не попали – та самая госпожа Волосова сказала, что у Эммы Витольдовны очень важный пациент, а потому надо подождать. М-да, интересные всё же порядки в Михайловском институте – пусть и поручено госпоже Кошельной серьёзное и до крайности ответственное дело, ограничивать её в приёме пациентов и, соответственно, заработках, никто даже не думает. А может, оно и правильно? Ну не знаю, не знаю…
Ждать, пока Эмма освободится, пришлось чуть больше получаса, что особенно неприятно – в обществе Волосовой. Помощница-шпионка внимательно изучала конторскую книгу средней толщины, время от времени что-то отмечая в ней карандашом. По каким-то одному ему понятным признакам тёзка посчитал её книгой записи тех самых пациентов, допытываться у него, по каким именно, я не стал. Наконец из кабинета в приёмную вышел высокий крупный господин постарше шестидесяти со старомодными пышными бакенбардами, провожаемый Эммой, помощница живо поднялась и с поклоном подала господину стоявшую в углу трость, явно дорогую, сама Эмма проводила посетителя до двери приёмной, Волосова ту дверь услужливо распахнула.
– Всего доброго, ваше сиятельство, – поклонилась Эмма, получив благосклонный кивок в ответ. – Юлия Дмитриевна, проводите.
Да, пациент точно не простой…
– Граф Уваров, секретарь Академии наук, – пояснила наша подруга такое почтение.
– Вот как, – с пониманием отозвался дворянин Елисеев. – И сам сюда пришёл, не пригласил тебя к себе?
– Фёдор Сергеевич любит иной раз наносить визиты в академические институты, – с лёгкой улыбкой ответила Эмма. – А здесь ещё и здоровье поправить можно… Подождём, пока Юлия Дмитриевна вернётся, – пресекла Эмма попытку тёзки увести её в кабинет с последующим уходом в комнату отдыха, – отпущу её домой и тогда…
Вернулась Волосова быстро, возможности отправиться домой пораньше откровенно обрадовалась, затягивать со сборами не стала и вскоре мы с Эммой удалились, наконец, в комнату отдыха. Я, уж простите, уклонюсь от описания устроенных нами сладких безумств, но потрудились мы в них на славу, если бы, конечно, такая слава нам вдруг зачем-то понадобилась.
– Витя, – как обычно, в первом подходе к телу подруги нашим общим телом управлял тёзка, к нему Эмма и обратилась, – ты сможешь узнать, для кого Юлия Дмитриевна за мной шпионит? Для Кривулина, для Чадского или для них обоих?
Оп-па! Неожиданно, очень неожиданно. Экспресс-дискуссия между нами с дворянином Елисеевым на предмет исполнения или неисполнения приказа Денневитца не раскрывать Эмме истинное лицо её помощницы победителя не выявила, но решение мы нашли.
– Смогу, – пообещал тёзка. – А она точно шпионит?
Идея, на которой мы с тёзкой сошлись, была проста. Сейчас Эмма расскажет, на каком основании она уверена в негласном присмотре со стороны помощницы, дворянин Елисеев доложит о том Денневитцу, и тот либо пересмотрит своё мнение, либо снабдит подчинённого какими иными инструкциями, там и посмотрим. Мне лично казалось, что успехи Эммы в раскрытии тайных делишек Волосовой подтолкнут тёзкиного шефа к большему доверию нашей подруге, и тогда тёзка сможет сказать ей не про Яковлева, конечно, но хотя бы про то, что помощница шпионит для директора.
– Шпионит, – скривилась Эмма. – Подслушивает, когда я по телефону говорю, выглядывала, бывало, когда я выходила, смотрела, в какую сторону пошла. В вещах моих кто-то копался, я её за руку не ловила, но больше-то некому…
Ну да, вряд ли это были люди Чадского, эти бы покопались так, что Эмма и не заметила бы. Вот спрашивается: и зачем оно Кривулину? Неужели боится какого подвоха в выявлении потенциальных сумасшедших? Или хочет, что называется, держать руку на пульсе? Или тут ещё что-то, о чём мы пока не знаем? Однако же с темы надо было поскорее съезжать, всё равно, пока тёзка не поговорит с Денневитцем, сделать мы тут ничего не можем.
По счастью, действенный способ переключить внимание Эммы на другое у нас с тёзкой имелся – ну, вы понимаете. Поэтому очень уже скоро ей стало не до тревожных мыслей о коварной помощнице, и когда мы вновь оказались бессильными и счастливыми, разговор пошёл совсем о другом.
Эмма составила список очерёдности на обследование. Первыми пройти через её кабинет должны были институтские начальники, включая ротмистра Чадского, затем сотрудники со способностями, начиная с тех, у кого признаков наличия тех способностей было больше, затем прочие чины секретного отделения, далее работники, имеющие отношение к профильной деятельности института, и в последнюю очередь работники, такого отношения не имеющие. А что, логично – чем больший вред может принести на своём месте человек с умственным или душевным расстройством, тем скорее должен он попасть в добрые руки Эммы Витольдовны. Соответственно, основная часть помощи, которую Эмме должен был оказать дворянин Елисеев, приходилась на верхнюю часть списка, а значит, и на первый период будущей работы нашей дамы.
Впрочем, со свойственной ей основательностью Эмма не собиралась останавливаться на этом списке и несколько позже планировала вернуться к пациентам институтского сумасшедшего дома, надеясь, что кого-то из них удастся если и не вернуть к нормальной жизни, то хотя бы привести в более-менее приемлемое душевное состояние. Тёзка, правда, по этому поводу настроен был скептически, но загнал свои сомнения подальше, чтобы не обижать Эмму. Я пока со своим отношением к этой её затее не определился.
Приятно проведённые вечер с ночью, ещё немного любовных радостей с утра, плотный завтрак в только-только открывшейся столовой – всё это обеспечило нам с тёзкой бодрое и приподнятое состояние, в котором мы и принялись за работу. Ко времени, когда можно было отправиться на второй завтрак, дворянин Елисеев написал немало букв, добавил к ним энное количество знаков препинания и всё это вместе вполне тянуло на звание введения к сводному изложению техники ускоренного внушения. Правда, на мой взгляд, требовались некоторые правки, вносить которые у тёзки желания не было, и после недолгого спора мы всё-таки отбыли в столовую, чтобы сделать перерыв, после которого, как я надеялся, товарищ перечитает написанное и прислушается к голосу разума в моём изложении. Идея оказалась правильной – вернувшись после лёгкого перекуса с чаем к работе, тёзка вновь обратился к тексту и согласился с моими правками.
Дальше, однако, дело шло уже не так весело, и когда настало время обеда, успехи, нами достигнутые, можно было назвать разве что скромными. Не лучше пошло и потом, так что к концу дня мы оба смирились с тем, что кончится столь прекрасно начавшийся день, скажем прямо, так себе.
Возвращение в Кремль эти наши не лучшие ожидания поначалу подтверждало – Денневитца на месте опять не оказалось, но секретарь передал приказание шефа дождаться его и написать рапорт об институтских делах, не иначе, чтобы тёзка не терял времени зря. К исполнению приказа дворянин Елисеев, подошёл тем не менее добросовестно и в какой-то мере творчески, накатав целых два рапорта – о планах Эммы и о её подозрениях в адрес Волосовой, писать о работе над преобразованием бумаг Хвалынцева в удобный вид мы посчитали пока что излишним ввиду отсутствия видимого продвижения. Тёзка как раз успел закончить писанину и сдать её секретарю, когда выяснилось, что с оценкой завершения дня как не самого хорошего мы, кажется, поторопились – в приёмную вошли надворный советник Денневитц и давно нами с тёзкой не виденный титулярный советник Воронков. Выглядели оба заметно усталыми, но вполне довольными. Вот интересно: останемся ли довольными мы с дворянином Елисеевым, услышав новости, которыми они поделятся?
Глава 28
Много интересного
– Прежде всего, Виктор Михайлович, я должен объяснить вам, почему не привлекал вас к розыску в последнее время, – начал Денневитц, когда мы уселись за стол для совещаний в его кабинете.
Это, конечно, не извинения, но всё равно нечто из ряда вон – начальник разъясняет подчинённому смысл своих решений. Записать бы на века золотыми буквами на серебряной доске, да больно дорого получится…
– Мы с Дмитрием Антоновичем признательны вам, Виктор Михайлович, за ваши ценные замечания и наблюдения в ходе розыска, как и за ваши блестящие из них выводы, равно и за вашу феноменальную способность ощущать ложь, – так, а вот начальственные славословия в адрес подчинённого – тут впору испугаться. Как говорится, кому много дано, с того много и спросится, а надавал Карл Фёдорович тёзке столько, что представлять размер будущего спроса было как-то даже боязно. – Выводы ваши, должен сказать, в немалой степени подтвердились, – надворный советник разливался соловьём.
Размеры выдаваемого коллежскому регистратору кредита росли как на дрожжах, и доходить, что платить по нему, да ещё и с конскими процентами, придётся, похоже, очень скоро, начало уже и до тёзки.
– Однако же, в связи с необходимостью вашей работы в Михайловском институте я пришёл к выводу, что каждый должен заниматься своим делом, – хм, это что-то новенькое… – Ваши успехи в институте, Виктор Михайлович, хорошо известны и мне, и, поверьте, Дмитрию Антоновичу тоже. Пришло время и вам узнать об успехах титулярного советника. Дмитрий Антонович, прошу! – провозгласил Денневитц.
У меня ещё промелькнуло недоумение – неужели хитрый план Денневитца, который мы с тёзкой даже не пытались разгадать, только в том и состоял, чтобы, как говорил дедушка Крылов, сапоги тачал сапожник, а пироги пёк пирожник? Неужели всё так просто, я бы даже сказал, примитивно⁈ Банальное разделение труда и никакой хитрости⁈ Но тут Воронков лёгким покашливанием прочистил горло и принялся рассказывать. Как выяснилось, чего рассказать, у Дмитрия Антоновича было, и очень даже немало…
Начал Воронков с полузабытого уже нами с тёзкой списка Хвалынцева. Там, как и раньше, всё оставалось глухо и беспросветно, за исключением того, что удалось выявить причастность Яковлева к ещё одной смерти. Привлечение к работе по списку московской полиции оказалось со стороны Дмитрия Антоновича правильной идеей – в полицейских архивах нашлось дело некой шайки, занимавшейся угонами автомобилей. По делу в числе прочих полицейские допросили братьев Тюниных, владельцев небольшой авторемонтной мастерской, помогавших угонщикам изменять внешний вид краденых машин. Пытаясь запутать сыщиков и увести их внимание от своих подельников, Тюнины утверждали, что перекрасили несколько автомобилей по заказу некоего господина, представившегося им просто Василием, и дали очень подробное его описание, очень похожее на наиболее часто встречавшееся нам описание внешности Яковлева – немолодой и вроде бы приличный человек, одетый не по годам пижонисто. Сильно такая уловка братьям не помогла, и когда Воронков получил соответствующее уведомление, допросить Фёдора и Валентина Тюниных он успел в Бутырской тюрьме, откуда их буквально через пару дней должны были отправить на каторгу в Сибирь. Терять братьям было уже нечего, но сотрудничество со следствием, пусть и по другому делу, сулило им некоторое смягчение каторжного режима, и они за такую возможность ухватились.
Показали они, что некий Василий и правда к ним приходил, и что внешность его они описали верно. Вот только заказал он им перекраску одного лишь автомобиля, на котором сам к ним и приехал – не новой уже «Волги». Перекраску в кофейный цвет, что характерно. И незадолго до того, как именно из кофейной «Волги» стреляли в тёзку на Владимирском тракте. Помимо перекраски, Василий оплатил Тюниным и выправление помятой решётки радиатора, причём братья, ссылаясь на свой профессиональный опыт, на два голоса утверждали, что представить себе не могут никакой иной причины такой помятости, кроме прямого удара в человеческое тело на большой скорости. Воронкову, по его словам, пришлось тогда выслушать целую лекцию о характерных признаках повреждений автомобилей после разного рода происшествий, чему тёзка, заядлый автомобилист, даже позавидовал. И если учесть, что Василий этот приехал к Тюниным через пару дней после того, как был насмерть сбит неустановленным автомобилем упоминавшийся в списке Хвалынцева помощник инженера Юрский, то вывод напрашивался сам собой.
Номер автомобиля братья, кстати, запомнили и назвали, но тут же, опять-таки упирая на немалый свой опыт, заверили Воронкова, что он был поддельным. «Мы, ваше благородие, дело своё знаем, поддельный номерной знак от настоящего не хуже любого полицейского отличим», – процитировал сыщик Валентина Тюнина. И да, последовавшая проверка названного братьями номера показала, что таковой попросту не существует.
В ту же копилку легла ещё одна монетка – раскапывая связи Юрского, полиция установила, что одним из его партнёров по азартным играм был тот самый Перхольский, который принимал для Яковлева звонки Грушина из Покрова, и которого Яковлев отравил, когда в его услугах отпала надобность. Верить в то, что это может быть совпадением, Воронков отказывался, тёзка его в этом всячески поддерживал, как и я поддерживал их обоих, пусть Воронков о моей поддержке и понятия не имел.
Да, всё это на статус прямых улик никак не тянуло, но в истории с Яковлевым и без того почти всё строилось на косвенных доказательствах, зато было их столько, что вполне хватило бы, чтобы прижать поганца на допросе после принудительного прекращения его неуловимости. Скорее бы только это самое прекращение произошло…
Тему списка Хвалынцева Воронков закрыл рассказом о том, что никаких подвижек по расследованию убийств Гартмана, Серова и Судельцевой не произошло, а сомнений в естественных причинах смерти Кузеса уже не осталось. Денневитц распорядился подать чаю, но о завершении совещания объявлять не торопился, так что стоило, кажется, ждать интересного продолжения. Что ж, в ожиданиях своих мы с тёзкой не ошиблись…
Крепкий чай и сдобные баранки, оперативно доставленные в кабинет, сделали перерыв приятным и полезным, хотелось надеяться, что если и не особо приятным, то хотя бы полезным будет и продолжение сольного выступления Воронкова.
Продолжил Дмитрий Антонович, обратившись ещё к одной истории, не такой уже и старой. Как именно нашёл он способ прижать швейцарского коммерсанта Гренеля, сыщик говорить не стал, не знаю уж почему, но улыбнулся как-то нехорошо и с Денневитцем переглянулся понимающе. Похоже, какая-то тёмная страница в жизни заезжего мастера купли-продажи всё-таки обнаружилась, а что не хочет Воронков о ней рассказывать, и ладно, вот уж что нас с дворянином Елисеевым совсем не интересовало, так это чужие грязные тайны. В итоге Гренель признался Воронкову, что года полтора назад к нему обратился некий господин Артур Риплей, англичанин, и предупредил, что если вдруг русская полиция сообщит, что некто себя за него, Гренеля, выдавал, беспокоиться не стоит, а выразить своё возмущение такой наглостью и полное неведение относительно личности самозванца будет вполне допустимо и даже желательно. Риплей, по словам Гренеля, заверил его, что появляться самозванец будет крайне редко и ни в коем случае не в Москве, и даже выдал ему сто фунтов в качестве компенсации морального ущерба от будущего общения с русскими полицейскими.
– В то время помощник секретаря британского посольства, – пояснил Денневитц. – Сейчас в посольстве не служит, если британцы вновь запросят для него визу, получат отказ без объяснения причин.
Вот, стало быть, почему тёзка определил тогда, что Гренель врёт – пусть личность самозванца и оставалась ему неизвестной, сам факт использования его имени посторонним лицом неожиданностью для швейцарца не был. Понятным стало и странное, как нам всем тогда казалось, поведение Гренеля, ни с кем подозрительным после визита к нему Воронкова и тёзки не встречавшегося и никаких подозрительных телефонных звонков не совершавшего.
Но иезуитская хитрость островитян, прямо скажу, впечатляла. Ловко работают, нечего сказать! И агенту своему прикрытие организовали, и Гренеля неплохо так подставили, тем самым хотя бы на какое-то время отведя внимание от себя. Правильно просчитали, что поведение коммерсанта после открытия самозванства покажется русским подозрительным – документы-то у лже-Гренеля будут с теми же реквизитами, что и настоящие, вот и доказывай потом свою непричастность! И что сам Гренель, заранее поставленный в известность об использовании его имени, при встрече с полицией себя так или иначе выдаст, тем самым только усиливая подозрения, опять же просчитали. Надо полагать, знали они о Гренеле то же, что нарыл Воронков, тем и обеспечили согласие швейцарца на такую подмену и его неявку в полицию после встречи с этим Риплеем. Нет, умеют работать, мать их британскую, ещё как умеют!
Денневитц снова объявил чайную паузу. Хорошо придумал, кстати – и задержку на службе компенсировал приятным занятием, и дворянину Елисееву облегчил восприятие и усвоение услышанного. Хм, начальник Карл Фёдорович, конечно, хороший, но эта его забота о том, чтобы подчинённый всё услышал и правильно понял, на определённые мысли наводила. Впрочем, размышлять очень скоро стало некогда – перерыв закончился, и Воронков продолжил вещать.
Сыщик коротко поведал об очередном витке истории с моим сделанным через тёзку предложением запустить в уголовную среду слух о нанимателе, с которым лучше не связываться, потому как все его подрядчики плохо кончают. Пару недель назад один негласный осведомитель полиции из числа тех, кто крутит мелкие делишки рядом с преступным миром, передал своему полицейскому куратору пожелание некоего «ивана»[21]21
«Иваны» – в Российской Империи авторитетные профессиональные уголовники, аналог нынешних «воров в законе»
[Закрыть] встретиться под взаимные гарантии безопасности на предмет разговора как раз об этом самом искателе исполнителей мокрого дела. Встречу Воронков санкционировал, соответствующие инструкции полицейскому чину дал, но продолжение своё эта история пока не получила. Ну тоже понятно, уголовники – не самая надёжная публика…
К рассказу о самоубийстве генерала Гартенцверга Воронков перешёл без перерыва. По словам сыщика, военные ознакомили его и Денневитца с рапортом дознавателя и патологоанатомическим заключением, подтверждавшими, что генерал застрелился из принадлежавшего ему лично револьвера, что содержание алкоголя в его крови не позволяет считать, что в момент самоубийства он находился в состоянии опьянения, что никаких иных наркотических или снотворных препаратов в крови самоубийцы не обнаружено, как не обнаружено на теле следов борьбы, связывания и так далее. Записку, в которой генерал признавался в убийстве подпоручика Лиходейцева, военные тоже показали, дали Денневитцу и Воронкову возможность с ней ознакомиться, но копию сделать не позволили.
Зато черновик письма, адресованного надворному советнику Денневитцу, военные в присутствии адресата скопировали, причём себе забрали копию, а Карлу Фёдоровичу отдали подлинник. Тут Воронкова ненадолго сменил сам Денневитц, сказав, что состояние документа делает нежелательным частое его прочтение в оригинале, и предложил коллежскому регистратору Елисееву ознакомиться с копией, сделанной уже в дворцовой полиции.
М-да, похоже, Карл Фёдорович в очередной раз проявил по отношению к подчинённому какое-то прямо небывалое человеколюбие. Переписанный от руки и заверенный подписями Денневитца, его секретаря и Воронкова текст изобиловал пометками «неразборчиво», «зачёркнуто», «возможно, следует читать как…» и тому подобными. Даже не хотелось представлять, как мог выглядеть оригинал, и хорошо, что читать его, если такое мучение можно назвать словом «читать», тёзке не пришлось. Со слов военных, генерал, по всей видимости, просто не успел переписать письмо набело, потому что был вызван на очередной допрос, после чего сразу переоделся в мундир и выстрелил себе в голову. Что ж, выглядела такая версия вполне правдоподобно, хотя, конечно, кто их, самоубийц, знает. Я, например, был знаком только с одним, да и то, вышел тот придурок в окно по пьяному делу…
