Текст книги "Двуглавый. Книга третья (СИ)"
Автор книги: Михаил Казьмин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 18 страниц)
Что до содержания этого, с позволения сказать, документа, то оно более чем впечатляло. Яковлев потребовал-таки с генерала плату за уничтожение компромата, пожелав, чтобы его превосходительство делился с ним сведениями о выпускниках Павловской военной академии, сообщая на каждого своего рода характеристику – особенности личности, семейные обстоятельства, манера общения с другими людьми и прочее в том же духе. Вряд ли, конечно, Яковлев всерьёз собрался составить по этим сведениям справочник вербовщика, даже для него такое оставалось пределом мечтаний, лежащим далеко за гранью реальности, но иметь в случае чего представление о личных качествах неприятельского командира… Военные оценят.
По какой-то причине, которая теперь так и останется неизвестной, генерал Гартенцверг не отметил, когда именно приходил к нему Яковлев со столь непомерными запросами, но что послал визитёра по матери и велел денщику спустить его с лестницы, записать не преминул. Сам денщик, допрошенный Воронковым в присутствии военных, это подтвердил: «Так точно, ваше благородие, вывел на чёрную лестницу и под зад коленом, как его превосходительство приказали!».
Так что единственное, что мы могли установить из этих генеральских почеркушек для нашего дела, так это то, что на момент своего прихода к генералу Яковлев не знал о возобновлении расследования и, следовательно, полном обесценивании оказанной им преподавателю военной академии услуги. А значит, никаких утечек ни у военных, ни, что особенно радовало, у нас нет.
Ужин Денневитц приказал подать прямо в кабинет. Жидковатая кашица из гречневого продела, по случаю постного дня заправленная ароматным подсолнечным маслом и густо посыпанная мелко нарубленной зеленью, к ней толстые ломти свежего ржаного хлеба – пища хоть и из солдатского котла, но не абы какого, а гвардейского. Поели без спешки, но и не тормозя.
– А вот интересно, Виктор Михайлович, – начал Денневитц, когда пустую посуду на столе сменила очередная серия чаю с баранками, – по итогам услышанного вы придёте к тем же выводам, что и мы с Дмитрием Антоновичем, или поразите нас чем оригинальным?
Наше с тёзкой мысленное совещание много времени не заняло. Оригинальностью мы решили пока что пожертвовать, для неё требовалось как следует всё обдумать, а это не ближайших нескольких минут дело. А выводы, которые можно было сделать в имеющихся условиях, и без того напрашивались сами собой.
– Прежде всего, – принялся излагать эти самые выводы дворянин Елисеев, – можно считать установленным, что Яковлев шпион, и шпион английский. Обстоятельства его похода к генералу Гартенцвергу убедительно показывают, что если и есть у Яковлева связи среди военных, то крайне слабые, а потому шпионаж против нашей армии не является для него главным занятием. Провал прошлогоднего заговора также о том свидетельствует, пусть и косвенно. Таким образом, единственным местом приложения усилий Яковлева остаётся создание всяческих, по возможности, серьёзных, помех деятельности Михайловского института, а единственным на сегодня известным нам источником сведений, которые он может получать о Михайловском институте, остаётся госпожа Волосова. Продолжение попыток найти исполнителя своих замыслов в преступном мире также говорит о том, что следует ожидать очередных действий Яковлева против меня лично, либо против Михайловского института.
– Что же, Виктор Михайлович, наши с Дмитрием Антоновичем выводы вы повторили и тем самым подтвердили, – заключил Денневитц. – Отдыхайте, о делах институтских поговорим завтра.
Так… Кто тут у нас подчинённый Денневитца? Правильно, дворянин Елисеев. Вот он пусть приказ своего шефа и выполняет, то есть идёт к себе в Троицкую башню и отдыхает. А мне надо подумать – уж очень много интересного было сейчас сказано. И ещё немало сказано не было…
Глава 29
Дела и мысли
Заснул дворянин Елисеев быстро. Вот что значит молодой организм – и несколько выпитых на ночь стаканов крепкого чаю его не берут! Ну не берут, и ладно, мне же лучше, поскольку у меня появилась возможность поразмышлять в спокойной обстановке, пока тёзка уже спит, а мне ещё не хочется.
Выслушать нам с тёзкой сегодня довелось немало, и сейчас, получив возможность обдумать услышанное более тщательно, я бы малость подправил выводы, сделанные после столь интересного выступления Воронкова. Что Яковлев английский шпион, и что нацелен он на Михайловский институт, это понятно, никаких иных вариантов тут теперь не осталось. Но, как говорится, есть нюанс.
Нюанс этот, как мне представлялось, состоял в том, что для своих хозяев Яковлев является таким же расходным материалом, каким для него были и, может, ещё будут нанятые им уголовники. В Лондоне сидят уж всяко не дураки, и там прекрасно понимают, что убийства людей, имеющих высокие показатели предрасположенности к овладению необычными способностями, русские власти будут расследовать до крайности старательно, и рано или поздно организатора тех убийств поймают. И если Яковлев попытается купить себе жизнь, а с ею и ещё какие-то послабления, и признается в том, что преступления свои совершал по заданию британских хозяев, те самые хозяева дадут слово джентльмена, что никакого отношения к гнусному убийце не имеют, и глаза у них при этом будут такие честные-честные… То есть просто бросят своего агента на съедение злобным русским и даже не попытаются как-то облегчить его участь. Всё, что до сего момента я слышал о Яковлеве, наводило на мысль, что и сам он всё это совершенно отчётливо понимает и не питает на сей счёт никаких иллюзий, а раз так, то шарахается между выполнением задания и попытками сохранить себе не только жизнь, но и свободу. И если вдруг эти две его потребности вступят в противоречие между собой, выберет он почти наверняка жизнь, по возможности ещё и со свободой. А вот если не вступят, то будет, гад такой, делать всё, чтобы задание своё выполнить, но и жизнь со свободой всё-таки сохранить. Тут, конечно, просматривалась возможность устранить угрозу для нас с тёзкой, создав Яковлеву условия, в которых выполнение порученного ему хозяевами дела будет связано с гарантированной невозможностью скрыться, в этом случае он наверняка на задание плюнет, но мало того, что тут вставал во весь рост вопрос, как такие условия создать, так ещё и понятно было, что он попросту заляжет на дно, и где, а главное, как тогда его найти? Хозяева ведь тоже искать его будут, и искать именно чтобы вернуть своего агента к исполнению задания… Или, что даже хуже, нового пришлют с тем же поручением, и как тогда искать того, о ком мы вообще ничего не знаем? Нет, ловить надо паскудника, ловить, а там любыми методами выбивать из него всё, что он знает, и доводить до британцев, что нам их планы в отношении Михайловского института и одного прикомандированного к этому учреждению чиновника дворцовой полиции известны, и продолжение попыток эти планы реализовать повлечёт за собой разного рода неприятные для островитян последствия. Тогда тёзка получит время для обучения новых людей, и смысл в охоте на него, а значит, и на меня для господ из Лондона будет потерян. Какие-то гадости Михайловскому институту они потом устроить один хрен постараются, но некий Виктор Михайлович Елисеев целью номер один для них уже не будет.
Считать, что всего этого не понимают Денневитц с Воронковым, было бы, конечно, несусветной глупостью. Вот только что они собираются в развитие этого своего понимания делать?
В принципе, хитрость и непонятность начальственного плана была бы и оправданной, если бы не то обстоятельство, что и сам план, и его осуществление, как и его последствия напрямую затрагивали мои жизненно важные интересы, в том смысле, что от них зависела сама моя жизнь, пусть и лишь в теле дворянина Елисеева. А это, согласитесь, уже вполне себе повод постараться план разгадать, чтобы, случись такая необходимость, устроить внесение в него правок, отвечающих нашим с тёзкой потребностям.
Уж не знаю, сколько ещё я ходил мыслями вокруг да около, и, кажется, суть хитрого плана Денневитца стала мне наконец понятной. Вот только не то что радости, а и просто, как любил говорить один деятель, которого я ещё застал, чувства глубокого удовлетворения мне это понимание не принесло. Я уже как-то приходил к выводу о том, что в имеющихся условиях единственное место, где Яковлев может сам или руками очередного наёмника дотянуться до дворянина Елисеева, это Михайловский институт, вот и получалось, что так же посчитал и Денневитц, и раз поиски Яковлева стандартными полицейскими методами к успеху не привели, у Карла Фёдоровича вполне могло появиться желание использовать подчинённого в качестве подсадной утки. Сюда, кстати, очень хорошо ложилось и не вполне раньше мне понятное нежелание Денневитца предпринимать какие-то решительные меры в отношении Волосовой – видимо, тёзкин шеф оставлял в резерве возможность добраться до Яковлева через неё. Что ж, если план в том и состоит, это на самом деле говорит никак не о нездоровом авантюризме надворного советника, а скорее о его уверенности в надёжности охраны скромного коллежского регистратора, ставшего вдруг ключевой фигурой в многослойном амбициозном проекте, но, как пелось в старинной солдатской песне: «Гладко было на бумаге, да забыли про овраги, а по ним ходить». Последнее, что я подумал перед тем, как заснул, наконец, сам, что никакой бумаги тут и нет – свой хитрый план Карл Фёдорович держит исключительно в голове…
Вот правильно говорят, что ум хорошо, а два лучше. В нашем с тёзкой случае, когда оба ума в одной голове, оно даже ещё правильнее, потому как взаимодействие умов облегчается повышенной скоростью обмена информацией. Поделившись утром с дворянином Елисеевым итогами своих ночных размышлений, я получил в ответ соображение, до которого сам, позор на мою виртуальную голову, не додумался:
– А ведь она может попробовать меня отравить, – с тревогой заметил тёзка. – Или Эмму…
Да, если бы в рефлексах дворянин Елисеев не имел по умолчанию преимущества, впору было схватиться за голову. Хотя…
– Эмму вряд ли, скорее, тебя одного или вас обоих, то есть нас всех одним махом, – поправил его я. Именно что поправил, сказать «успокоил» было бы тут неуместным.
– Ты прав, – подумав, признал тёзка. – И что будем делать? Скажем Эмме?
Чёрт, вот же вопрос… Честно говоря, уверен в необходимости такого я не был, опасаясь непредсказуемого поведения нашей подруги, но и оставлять её в неведении относительно такой вполне реальной опасности тоже боялся. Так тёзке и сказал.
– Поговори с ней, – предложил он. – У тебя лучше получится. Там и посмотрим, стоит ей сообщить или нет.
Слова тёзки я посчитал разумными и вполне пригодными в качестве руководства к действию. Поговорить с Эммой у меня и правда получится лучше, тогда и будет видно, во что нашу даму посвятить, а что и оставить, как сказали бы в моём мире, за кадром.
…Как бы там ни было, но все эти соображения никак не отменяли для дворянина Елисеева его работы в Михайловском институте. Пару дней мы с тёзкой усиленно трудились над превращением бумаг Хвалынцева и наших по ним набросков в связный удобочитаемый текст и даже достигли в этом определённых успехов, не шибко, впрочем, значительных, но тут Эмма начала обследовать институтскую публику, и дворянину Елисееву, а с ним и мне, пришлось сражаться на два фронта, не сильно на каждом из них успевая. Ну да, пословица про бесполезность погони за двумя зайцами известна и в этом мире, а в моём её наглядно доказала Германия в двух мировых войнах, но нам, к сожалению, пришлось убеждаться в правоте народной мудрости самым неприятным способом из всех возможных – на собственном опыте.
У меня, должен сказать, появился очередной повод сказать ещё несколько добрых слов о Кривулине. Директор Михайловского института блеснул новой гранью своего административного таланта, устроив обследование таким образом, чтобы не вызвать у сотрудников и работников учреждения каких-то нездоровых опасений. Откопав уж не знаю где изрядной давности циркуляр министерства народного просвещения об обязательном врачебном освидетельствовании работников учебных заведений, директор на его основании издал распоряжение о проведении подобного освидетельствования в Михайловском институте, нагородив там столько тяжеловесных канцелярских оборотов, что любому нормальному человеку, кто попытался бы через них пробраться, эти попытки быстро бы надоели, и он бы это дело прекратил, оставшись в уверенности, что речь идёт о какой-то полубессмысленной формальности, чисто, как сказали бы в моём мире, для галочки. Более того, Сергей Юрьевич растолковал свой замысел Эмме, и каждому очередному посетителю своего кабинета она давала понять, что по прихоти чиновников, непонятно на каких основаниях приравнявших институт к учебным заведениям, вынуждена отвлекаться от серьёзных и важных дел, например, зарабатывания денег, на эту бестолковую и никому не нужную возню, и мечтает скорее с ней закончить. Институтские сотрудники понимающе соглашались и садились в кресло без особых возражений, а мы с Эммой потом использовали перерывы не только для отдыха, но иногда просто чтобы отсмеяться.
Забегая вперёд, честно скажу, что прокатывало такое не со всеми, но со всеми оно и не требовалось. Институтские начальники и целители, как и чины секретного отделения, имевшие кто большее, кто меньшее представление о лечебнице доктора Дёмина и том, с чем именно туда попадают, проходили обследование вполне добровольно, запудривать мозги приходилось в основном всяческим ассистентам, помощникам, архивистам и библиотекарям, да немногочисленным уникумам, специализирующимся на предсказаниях будущего, работах с вероятностями, уж не знаю, что тут под этим подразумевалось, и прочих не приносящих дохода занятиях, которые, как ни странно, почему-то считались в институте перспективными и многообещающими. В общем, директорская хитрость вполне работала, и морально давить на строптивых сотрудников Михайловского института коллежскому регистратору Елисееву пока не приходилось, поскольку особой строптивости никто не проявлял. Да не больно-то и хотелось, откровенно говоря…
Само обследование, в плане его результатов, нас тоже удовлетворяло. Похоже было, что все склонные к умственным и душевным расстройствам в Косино уже попали, и на нашу долю таких не осталось. По крайней мере, пока не попадались. Так что после первых дней обследования мы с дворянином Елисеевым стали наши основные институтские занятия чередовать – день с Эммой осматривали подчинённых Кривулина, день сидели над приведением в порядок наследия Хвалынцева, и оба этих дела не так быстро, зато неотвратимо продвигались к своему завершению, хотя, конечно, Эмма явно должна была управиться раньше нас. Ну и ладно, не наперегонки бежим, в конце концов.
С молчаливого согласия директора, работу с осмотром сотрудников и работников института Эмма обычно прекращала за час-полтора до окончания рабочего дня. К тому же времени и тёзка сдавал бумаги в секретное отделение, после чего отправлялся к Эмме и остаток дня мы проводили у неё в комнате отдыха. Хорошо проводили, чего уж там говорить, приятно. И да, с Эммой я, как мы с тёзкой условились, поговорил. Нет, впрямую интересоваться Волосовой я не стал, зашёл с другой стороны – в одну из встреч отметил, как в этой её комнате чисто, после чего мне пришлось выслушать очередные жалобы на Чадского. Оказывается, институтский жандарм какое-то время назад завёл новый порядок уборки помещений, и чистоту в нашем любовном гнёздышке наводила уборщица под надзором кого-то из чинов секретного отделения, другие люди в это время в комнату не допускались, а после уборки дверь запирали на ключ, который жандарм уносил с собой. Понятно, что это был второй ключ, первым пользовалась сама Эмма. То есть доступа в комнату Волосова не имела, а потому и разместить отраву здесь не могла. Что помощница никогда не подаёт Эмме прохладительные напитки, а чай и кофе наша подруга употребляет исключительно в столовой, я и так знал, так что наши с тёзкой опасения выглядели напрасными, и повода открыть Эмме некоторые тайные стороны жизни Юлии Дмитриевны мы пока не видели.
Тут, однако, в наших отношениях стали проявляться другие сложности – ни с того ни с сего Эмму обуяла новая волна интереса к моему миру и моей в нём жизни. Ну то есть, не то чтобы прямо на пустом месте, нет, спросила однажды, как у нас обстоит с лечением душевнобольных, и пошло-поехало… Я рассказал всё, что мне было известно, её поразило, что человек, в общем-то от этой сферы далёкий, так много о ней знает, пришлось объяснять, что такое жизнь в информационном мире, а там с одной темы на другую, потом на третью и так далее. Первое время даже самому любопытно было следить за этими переходами, иной раз удивляясь извилистым путям прохождения мыслей, заставлявшим Эмму интересоваться, к примеру, морской торговлей после серии вопросов о практикуемых в моём мире разновидностях диетического питания. Тут, правда, всё было логично – я сказал, что диета, например, при сахарном диабете рекомендует исключить употребление бананов, вот Эмма и удивилась, насколько распространено у нас поедание этих самых фруктов, и стала выспрашивать, откуда они в России вообще берутся, да ещё и в таких количествах, что даже в диетических рекомендациях упоминаются, если произрастать здесь не могут. Пришлось, сами понимаете, объяснять. Думаете, объяснил и всё? Ага, как же! Эмма немедленно захотела узнать, что и откуда ещё привозят морем в Россию, что и куда по морям отправляет сама Россия, а там пошли вопросы о морском пассажирском сообщении, потом о пассажирских авиаперевозках, как-то само собой её интерес переместился на особенности продажи билетов на транспорт…
Мне, как я уже говорил, воспоминания о потерянном своём мире радости не добавляют, но Эмма, сама того, надо думать, не желая, задела тут моё самое больное место. Всё-таки, живя в теле человека, привычного к местным бытовым условиям, я совершенно не переживал по поводу потребительских свойств здешней туалетной бумаги или отсутствия кондиционеров. А вот когда начались расспросы про искусство, мне стало просто не по себе. Нет, мысли о том, что я теперь буду жить без возможности читать, смотреть и слушать что хочу и когда хочу, терзали меня и раньше, но теперь к ним добавилась ещё одна неприятность. Если ту же музыку тёзке я мог мысленно прокрутить, то передать её Эмме уже не получалось, даже не знаю, по какой причине. А рассказывать о музыке собеседнику, который её никогда не слышал и услышать не может… Ну, знаете, наверняка есть и более бесполезные занятия, но их ещё надо поискать, хорошо так поискать, долго, старательно и скорее всего безуспешно.
В общем, единственным средством прекращать такие сеансы вопросов и ответов для меня оставались решительные и внешне неспровоцированные приступы к телу подруги, а это постепенно стало напрягать Эмму. И к чему такое могло привести, я не хотел и думать…
Глава 30
Далеко, но не надолго
В общем, подумал я, подумал, да и не стал говорить Эмме, что эти её расспросы о моём мире мне не особо приятны, и потому неплохо бы их если не вообще отменить, то хотя бы существенно ограничить. Почему не стал? Ну как, во-первых, потому что как-то не очень это прилично для мужчины – перекладывать решение своих эмоциональных проблем на женщину. Нет, я понимаю – что между двоими происходит, то двое и должны решать, взаимность прежде всего и так далее с тому подобным, и вообще нечего устаревшим гендерным стереотипам делать в современной жизни, но такой подход и в моей-то России так полностью и не прижился, а в России здешней его не то что не поймут, а просто понимать откажутся. Во-вторых, никакой возможности провести подобный разговор не в присутствии тёзки я не видел, а грузить своими сложностями вдобавок и дворянина Елисеева тоже совсем не хотелось – нам с ним ещё симбиозничать, желательно бы, кстати, как можно дольше, а потому иметь психоэмоциональные проблемы между нами просто недопустимо. Оставалось как-то справляться с ними самому, чем я по мере возможностей и занимался.
Сказать, что у меня очень уж хорошо получалось, конечно, было бы можно, но… Но получалось оно уже потом, когда первые приступы безнадёжной тоски по утраченному уже проходили, и устранять их последствия становилось легче и проще уже в силу их угасания за то или иное время. А вот когда Эмма в очередной раз спрашивала о чём-то, что в той жизни было для меня приятным или важным, прищемляло сильно.
Тоже вот интересно – начались эти приступы не особо давно, первое-то время эта самая тоска вообще никак не проявлялась. И почему, спрашивается? Неужели кто-то, не будем показывать пальцем, такой тугодум, до которого только-только дошло, что обратной дороги нет? Или за год просто приелся другой мир, и интерес к нему теперь не перевешивает сожаления об утерянном? Обдумать это, конечно же, стоило, но потом, сейчас на первом месте само наше с дворянином Елисеевым выживание. Вот изловим Яковлева, тогда и займусь самокопанием с психологической самопомощью вместе. Глядишь, чего и получится…
Впрочем, говоря про выживание, я обозначил некую общую стратегическую цель, если же говорить о главных на сегодня наших с тёзкой текущих задачах, то их мы выполняли в Михайловском институте. Ну не прямо сейчас, а вообще. Прямо сейчас тело дворянина Елисеева удобно устроилось на диване в комнате отдыха Эммы, сам поименованный дворянин просматривал не знаю даже какой по счёту сон, на его плече устроила головушку мирно и сладко посапывающая во сне Эмма, а я гонял по закоулкам своего сознания не самые весёлые мысли. Тёзкин шеф снова вывалил на коллежского регистратора Елисеева изрядную порцию начальственной милости и дозволил ему заночевать в институте. Третий, замечу, раз за неделю с небольшим. Может, я просто параноик, но в свете недавних моих размышлений о сути хитрого плана Денневитца смотрелось такое потворство нашим сексуальным инстинктам как-то слегка угрожающе. Ещё во второй раз я поделился своими опасениями с тёзкой, но он, нехороший человек, согласился со мной лишь частично – в той части, где я предположил, что у меня паранойя. Я, понятно, малость обиделся, но чёрт его знает, может, тёзка и прав – сколько уже было таких ночёвок, но ни сам Яковлев, ни его наёмники до сих пор появиться так и не соизволили. Тьфу ты, опять эти местные обороты!.. Переключение на мысли о влиянии на меня здешних условий оказалось недолгим, и уже вскоре я вслед за тёзкой и Эммой отправился в сонное царство.
…Сколько времени было перед тем, как я заснул, не знаю, не обратил внимания. Зато когда снова проснулся, увидел, что часы на столике показывали четверть пятого – покрытые фосфорной краской стрелки и цифры исправно светились в темноте. Ну да, лето кончается, в это время ещё темно. Секунду спустя удалось разобраться и с причиной столь раннего пробуждения – Эмма проявляла деятельный интерес к некоей немаловажной, а в данном случае и вообще наиважнейшей части тела дворянина Елисеева. Вот же ненасытная! Каких-то пять часов назад только-только угомонились, и вот, пожалуйста, ей нужно ещё! Впрочем, если кто подумает, что мы с тёзкой как-то возражали, то напрасно. Товарищ передал мне управление телом, и я спросонья соображал, как именно будет сейчас лучше всего поддержать начинание нашей дамы.
До полного вовлечения в сладкую игру ещё не дошло, когда боковым зрением я заметил нечто, в картину происходящего не вписывающееся. Чуть правее светящихся пятнышек – цифр и стрелок настольных часов – как-то иначе светилось ещё одно. Ещё миг – и я сообразил, что светится замочная скважина двери, ведущей в кабинет. Чёрт, мы же не оставляли там свет!
Ещё миг – и я понял, что свет в кабинете никто не включал. Свет в замочной скважине был не столь ярким, как если бы горел в кабинете, и как-то мерцал и дёргался. Фонарь! Кто-то подсвечивает фонарём, причём маленьким и слабым!
Довести свою оценку происходящего до тёзки удалось легко и быстро – глаза-то у нас общие, и он видел то же самое. Тут же свет в скважине пропал совсем и тихо-тихо, на самом краю восприятия послышался приглушённый скрип – в замке медленно, чтобы избежать звука, поворачивали ключ, наверняка ещё и густо смазанный.
– Пистолет! Стреляй! Через дверь! Своих там быть не может! – мысленно заорал я.
Чёрт, кто быстрее⁈ Тёзка действовал с похвальной скоростью – схватил лежавшую на столе кобуру, выхватил парабеллум, вскинул руку – а ключ в замке тем временем неотвратимо поворачивался, а замок тут простенький, на один оборот всего и закрывается… Чёрт, чёрт, чёрт!!!
Успел! Вот молодец! Три выстрела подряд – два на уровне груди стоящего человека примерно такого же роста, как сам, один пониже. Под звук падающего за дверью тела и приглушённые матюги тёзка уходит влево, хватает за руку ничего не понимающую Эмму и сдёргивает её с дивана, та испуганно взвизгивает.
– Шмотки! – тёзка всё ещё держит Эмму за руку и я пользуюсь ментальной связью, нечего давать противнику возможность стрелять на голос. – Хватай свои и наши! Уходить будем!
– Как уходить? Куда уходить? Что вообще происходит⁈ – блин, только её реакции нам сейчас и не хватает!
– Убивать нас пришли! Хочешь жить – собирай шмотки и уйдём! Как и куда – я знаю! – не дай Бог, она продолжит вопросы, я же с ней тогда не знаю что сделаю…
То ли и здесь в ходу слово «шмотки», не знаю, то ли я уже пользовался этим словечком в разговорах с Эммой, не помню, но она всё соображает правильно и принимается лихорадочно те самые шмотки собирать.
Чёрт, а ведь и правда «пришли», а не «пришёл», их там явно не один, судя по шевелению за дверью… Это понимает и тёзка, снова выстрелив через дверь на звук и меняя позицию. Похоже, удача на нашей стороне – за дверью опять кто-то вскрикнул и выматерился. Ах, ты ж, чёрт, сглазил!!! Перемещаясь ближе к суетящейся со сбором одежды Эмме, тёзка наступает на свой ботинок, тот заваливается набок, выворачивается из-под ноги, тёзка не удерживает равновесие и со всей дури падает, приложившись головой о подлокотник дивана. Подлокотник обшит кожей, под ней что-то мягкое, голову нам товарищ не расшиб, но… Но, чёрт, я не ощущаю его сознания! М-мать, придётся выкручиваться самому… Чёрт, где тёзкин парабеллум⁈
Да они там что, совсем охренели⁈ Дверь распахивается, в проёме отчётливо виден тёмный силуэт, я подбираю пистолет, вскидываю и стреляю. На такой короткой дистанции и в такую хорошо видимую мишень даже я не могу промахнуться – придурка-смертника отбрасывает назад, шумов больше не слышно.
Идти в кабинет посмотреть? Хрен вам, ищите дураков в другом месте! Тёзку я по-прежнему не чувствую, что ж, буду выводить нас сам, вроде как умею…
Держа Эмму за руку и второй рукой направляя парабеллум на дверь, объясняю, что делать. Хм, а идея не идти в кабинет оказалась правильной – оттуда опять послышалось какое-то шевеление.
– Значит, поняла? Я стреляю и мы делаем шаг! Готова? – спрашиваю я, сжимая ладонь Эммы. Чёрт, только бы не показать ей, что я не вполне уверен в успехе… Только б не показать!..
– Да! – отвечает она, крепко прижимая к себе ворох нашей одежды.
В комнату из кабинета что-что влетает. Граната? Дымовуха? Да плевать, разбираться некогда и незачем! Меня охватывает бесшабашная решимость. Всё или ничего! Стреляю, мы делаем шаг и… И по глазам бьёт яркий свет.
Помню, читал когда-то давно, что к резкой засветке человеческий глаз привыкает намного быстрее, чем к столь же резкому затемнению. Убеждался потом в этом не раз, вот и сейчас тоже – не прошло и полминуты, как я смог оглядеться и ответить на недоумённый вопрос Эммы, где мы. Ответить с таким же, а то и едва ли не большим недоумением:
– У меня дома…
Ну да. Хрен его разберёт, как такое вышло, но сейчас мы с Эммой стояли посередине единственной комнаты моей квартиры в Москве 2024 года. Моей Москве. Не ночью, кстати, стояли, а днём.
– А здесь светло уже, – отметила Эмма и только тут до неё дошло. – У тебя дома⁈ У тебя? Не у твоего тёзки? Как такое возможно?
– Спроси чего полегче, – посоветовал я. – Сам не знаю…
Про телепортацию Эмма не спрашивала. Ей это не в новинку, как-то телепортировался тёзка с ней на прицепе между несколькими институтскими помещениями, так, чисто для показухи.
Я подошёл к окну. Как и в тёзкином мире, здесь было лето, но на вторую половину августа обстановка за окном не особо походила, тут на дворе царил не то июнь, не то июль. Июнь, скорее – липа под окном не цвела. Тем не менее, желание разобраться с текущей датой уступило другому – осмотреться в квартире, меня не покидало ощущение, что с моим жилищем что-то не так. Хотя нет, два других дела я передвинул на первые места в очереди.
– Давай-ка оденемся, – предложил я Эмме.
– Кого-то ждёшь? – поинтересовалась она. Я только пожал плечами. Что я мог ей сказать, если сам пока ничего не знаю?
В процессе одевания выяснилось, что если свои вещи дама собрала в полном комплекте, то с тёзкиными такой похвальной аккуратности не проявила – носки, галстук и шляпа дворянина Елисеева так и остались там. Ну и ладно, галстук со шляпой сейчас не так и принципиальны, а отсутствие носков мы быстро исправим.
Второе из переставленных в очереди дел решилось само – я только шагнул в сторону одёжного шкафа, как в голове раздался мысленный голос тёзки:
– Где мы? Чёрт, голова…
Да уж, стоило ему это сказать, как и я почувствовал ноющую тяжесть в голове. Надо же, как некстати… Может, не стоило товарищу так быстро очухиваться?
Возвращать тёзке управление телом я не торопился, и пришлось шлёпать босыми ногами на кухню – аптечка у меня там, а тапок своих я нигде не увидел. На кухне меня тоже не покидало ощущение какой-то неправильности, но не за этим я сюда пришёл. Таблетка баралгина подействовала на удивление быстро – что значит молодой организм, и мы вернулись в комнату, где я достал из шкафа носки и принялся их надевать.
– А подтяжки[22]22
До появления эластичных носков мужчины пользовались специальными подтяжками, не дававшими носкам сползать (см. вкладку «Доп.материалы»)
[Закрыть]? – с недоумением спросил дворянин Елисеев.
– А зачем? – поинтересовался я. – Пользуйся плодами прогресса, дарю.
Шкаф закрыть я ещё не успел, как до меня, наконец, дошло, что именно в квартире не так. Вот не складывалось, никак не складывалось впечатление, что это квартира мёртвого уже больше года человека. Вещи мои всё так же были разложены и развешаны в шкафу, книги на полках, ноутбук и принтер на столе, всё было так же, как и при мне. А нет, не всё и не так же. Ладно, нигде не отсвечивали мобильник и зарядка к нему, так они в тот день при мне и были, имелись отличия и более существенные. Внимательно осмотрев уже всю квартиру, благо, не так оно было и сложно, я мысленно свёл их в более-менее полный список. Огласить? Да пожалуйста! Итак:
