Текст книги "Двуглавый. Книга третья (СИ)"
Автор книги: Михаил Казьмин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 18 страниц)
Вот чувствовал я, что мой ответ, каким бы он ни был, тёзке сейчас не так и нужен – едва задав свой вопрос, он развернулся и отъехал туда, откуда уже много раз безуспешно стартовал. Ну да, начать с того же места и добиться на этот раз успеха было сейчас для дворянина вопросом принципиальным, делом чести, как тут говорят, и говорят вовсе не для красного словца.
Прислушиваться к тёзкиному настроению сейчас не имело смысла – его мрачная решимость била через край и даже в какой-то мере передалась мне. Кажется, не только мне, но и машине – повинуясь воле водителя, бронетранспортёр покатился вперёд с явным намерением во что б то ни стало исполнить всё, что хочет от него тот, с кем сейчас стальная машина составляла единое целое. Да, составляла, я это почти чувствовал.
Где-то на полпути до неглубокой канавы, выбранной тёзкой рубежом за который он собирался телепортироваться, дворянин Елисеев снял правую руку с руля и поднял раскрытую ладонь на уровень лица. Проехав ещё чуть, он сжал поднятую ладонь в кулак, тут же его разжал и резким коротким движением как бы толкнул машину изнутри.
Получилось! Получилось, мать его в перемать и не знаю куда ещё, но уж всяко куда не надо, хоть и положено! Тёзка даже не отказал себе в удовольствии открыть дверь и выглянуть наружу, чтобы мы оба могли увидеть канаву позади машины.
– Можешь же, когда захочешь, – сдержанно похвалил я победителя.
– Да уж, прямо как тот ёж из твоей присказки[20]20
«Ёж – птица гордая, пока не пнёшь, не полетит»
[Закрыть], – самокритично отозвался он.
Да, не скоро, ох как ещё не скоро сможет дворянин Елисеев обходиться без моих вдохновляющих пинков… Ну, оно и к лучшему, для меня уж точно.
Дальше всё пошло по накатанной дорожке – тёзка успешно телепортировался на «Драгуне» и «Витязе», прокатил в десантном отделении «Драгуна» всю честную компанию, на чём полигонная программа и завершилась. Полковник Шаховской устроил нечто вроде праздничного мини-банкета и всё-таки поднёс каждому чарку, и не принять такое угощение из собственных рук целого полковника и князя никто не осмелился. Дальше последовали составление отчёта, тёплое прощание, торжественное заведение тёзкиной «Яузы» в гараж и обратная дорога. Мы с тёзкой коротко обменялись впечатлениями и ощущениями, придя к общему выводу о том, что в этот раз прощаемся с полигоном, похоже, надолго…
Глава 19
День монологов
– Итак, Виктор Михайлович, – три дня после успеха очередных опытов на полигоне коллежский регистратор Елисеев снова провёл за изучением архивных дел, прежде чем уже в конце дня третьего надворный советник Денневитц изволил вызвать его к себе, и теперь внимательно слушал начальника. – Полковник князь Шаховской чрезвычайно доволен итогами ваших опытов и теперь от всей души надеется, что среди офицеров полка найдутся обладатели способностей, подобных вашим, и что вы их должным образом выучите.
– Господин полковник обеспечил все условия для проведения опытов, – дипломатично вставил тёзка. – Уверен, что и условия для обучения господ офицеров он обеспечит также благоприятные.
– Несомненно, – своё согласие с подчинённым Денневитц подтвердил благосклонным кивком. – И потому господин полковник окончательно отозвал своё предложение о проведении в полку учений с телепортированием.
Новость мы с тёзкой однозначно оценили как хорошую. В конце концов, старое правило «кто-то с кого-то – кому-то легче» никто не отменял, и раз у нас отпадает на будущее лишняя работа, нам же лучше.
– А теперь, Виктор Михайлович, две новости касательно вашей деятельности в Михайловском институте, – продолжил Денневитц. – Первое. Вам пора всерьёз готовиться к преподаванию, чем вы в ближайшее время и займётесь. Пока вам помогут Сергей Юрьевич и Эмма Витольдовна, возможно, кто-то ещё, но это уже на усмотрение Сергея Юрьевича. Дважды в неделю, дни определю позже, о ходе вашей подготовки будете докладывать мне. Любые вопросы и сложности решайте с Сергеем Юрьевичем и Александром Андреевичем, с обязательным докладом мне.
Тёзка выдал что-то в стиле «слушаю и повинуюсь», я к нему не прислушивался, думал. В принципе, логично. Кривулин окончательно зарекомендовал себя в глазах Денневитца как человек, доверять которому можно, хотя оставлять совсем без контроля его не следует, да и кому же ещё руководить подготовкой дворянина Елисеева к преподавательской деятельности, как не директору института? А там и Чадский присмотрит, и сам тёзка, если что, Денневитцу моментом доложит. Какая-либо нездоровая самодеятельность со стороны Кривулина тут исключена начисто.
– Второе, – Денневитц одним лишь выражением лица показал, что сейчас будет сказано самое главное, а нас с тёзкой посетило предчувствие, что хороших новостей больше не будет. Не зря посетило, прямо скажу. – Перед каждой поездкой в институт вы, Виктор Михайлович, Эмму Витольдовну более не предупреждаете. В самом институте всякий раз начинать будете со встречи с Сергеем Юрьевичем, при необходимости встреч с Эммой Витольдовной постарайтесь обходиться без предварительного её уведомления. Надеюсь, Виктор Михайлович, вы понимаете, что такие требования вызваны исключительно заботой о вашей безопасности. Заодно и Яковлеву осложнения устроим, – надворный советник недобро усмехнулся. И ещё, Виктор Михайлович, – так, кажется, перечень неприятностей на этом не кончается, – Александр Андреевич, при нашем с Дмитрием Антоновичем содействии, разумеется, разработал систему мер по вашей защите в здании и на территории Михайловского института. Я вам настоятельно советую прислушиваться к ротмистру, во всяком случае в том, что касается вашей охраны.
Вот тут мы оба и призадумались. Нет, запрет на предупреждение Эммы о заходах к ней выглядит, при всей своей кажущейся нелепости, вполне разумным: не будет знать она, не сможет заранее сообщить Яковлеву и Волосова, это понятно, и уж Яковлеву такое новшество жизнь точно усложнит. А вот с Чадским, наоборот, тёмный лес. Прямого приказа подчиняться ротмистру в вопросах безопасности Денневитц тёзке не отдал, более того, даже совет к Чадскому прислушиваться надворный советник хоть и назвал настоятельным, но тут же дополнил оговоркой «во всяком случае». Ясно же, что не во всяком, ясно, что это не приказ и даже не такое начальственное пожелание, что посильнее иного приказа будет, а вот всё остальное не ясно ни хрена.
– Прошу меня простить, Карл Фёдорович, – пока я размышлял, тёзка запросил у начальства разъяснения, – следует ли понимать ваши указания так, что мне предоставляется определённая свобода действий в том, что касается моей безопасности, даже если эти мои действия будут не во всём отвечать пожеланиям Александра Андреевича?
– Только находясь в Михайловском институте, – ответил Денневитц. – Меры безопасности по дороге туда и обратно остаются без изменений.
Тёзка собрался было довести до начальства неполное понимание, а скорее полное непонимание исходящих от того самого начальства указаний, но я его притормозил, обещая объяснить всё потом, когда Денневитц его отпустит. Помогло, всё-таки привычка слушать мои советы у тёзки сформировалась вполне устойчивая. Вот и хорошо, лишь бы такое продолжалось подольше…
– И где обещанное объяснение? – с некоторой ехидцей поинтересовался тёзка. Имел право, чего уж там – он уже до столовой дошёл, собираясь ужинать, а я всё ещё молчал. Впрочем, причина у меня была уважительная – я соображал, и, похоже, кое до чего додумался…
– У меня их аж целых три, – похвастался я. – Так что устраивайся, дорогой, а я буду излагать.
Уже скоро дворянин Елисеев принялся за поедание ужина, и пока он насыщался питательными веществами, я насыщал его разум плодами своих размышлений.
– Ты же помнишь, как Чадский с Кривулиным и Хвалынцевым мутили вокруг дележа власти в институте? – спросил я.
– Конечно, помню, – подтвердил тёзка.
– Вот и Денневитц наверняка не забыл, – продолжил я. – Потому и не хочет Чадскому слишком много воли давать. Опять же, в тот раз именно ты открыл шефу глаза на всю ту мутотень, вот он теперь и ставит тебя в особое положение.
– Хм, может, и так… – особой уверенности я у тёзки не увидел.
– Ну хорошо, не нравится тебе такое объяснение, держи другое, – пошёл я в обход. – Денневитц как бы тебе подсказывает: на Чадского, мол, надейся, но и сам не плошай. Привык уже, что ты умеешь выворачиваться почти что из любой ситуёвины, вот и не хочет загонять тебя в рамки.
– А третье объяснение? – от оценки второго тёзка уклонился, но я-то чувствовал, что оно ему нравится. Что там дедушка Крылов говорил про льстеца, который всегда отыщет в сердце уголок? Вот-вот… Но порцией лести я угостил товарища исключительно для разминки перед выкладкой третьего варианта.
– Третье? Видишь ли, третье тут не совсем объяснение, – вступил я на совсем уже зыбкую почву. – Тебе не кажется, что Денневитц просто сказал тебе не всё? Что у него какие-то свои планы, о которых он не считает нужным ставить тебя в известность? Я же потому тебе и не дал его дальше спрашивать, что ничего бы он тебе толком не сказал.
– А знаешь, похоже, – согласился тёзка. – Вот как раз на это больше всего и похоже. И действительно, вряд ли Карл Фёдорович что-то сказал бы…
В таких условиях мы с дворянином Елисеевым естественным образом пришли к выводу, что нам необходимо постоянно быть готовым не знаю к чему, но к чему угодно. Да и ладно, уж нам-то не привыкать… Но мне лично такое мутное поведение Карла Фёдоровича не понравилось. Надо напрячь Эмму, чтобы она поскорее озаботилась нашей защитой, так оно, знаете ли, как-то намного спокойнее будет.
…С плодами напряжённой умственной деятельности ротмистра Чадского мы начали знакомство, ещё когда дворянин Елисеев даже не успел выйти из машины у парадного крыльца Михайловского института. Мы даже до этого самого крыльца не доехали – стоило нам заехать на институтскую территорию, как дежурившие на въезде жандармы направили нас к боковому входу. Честно говоря, решение показалось мне не самым плохим – боковое крыльцо, в отличие от парадного, с улицы не просматривалось, и нападение извне нам тут не грозило.
У крыльца нас встречали двое жандармов в форме и знакомый в лицо персонаж из секретного отделения, чин и имя которого мы с тёзкой не припомнили. Тёзке, прямо как большому начальнику, распахнули дверцу автомобиля, и едва дворянин Елисеев выбрался из машины, жандармы, прикрывая его своими телами, быстро провели прибывшего внутрь здания, где дежурил ещё один жандарм.
– Вахмистр Сергеев! – назвался старший из жандармов. – Прощения прошу, ваше благородие, обождать надо!
Ну надо, так надо, подождали. Ждать, как почти тут же выяснилось, пришлось того самого персонажа из секретного отделения.
– Корнет Зиньков, – представился он. – Прошу следовать со мной.
Следовать, ясное дело, пришлось в секретное отделение, где тёзку встретил ротмистр Чадский, сразу вывалив на коллежского регистратора Елисеева кучу новостей. Подъезжать теперь следовало именно к тому боковому крыльцу, где нас так торжественно встречали, причём сначала нужно развернуться, чтобы к тому крыльцу машина вставала не левым бортом, как несколько минут назад, а правым – «ваш водитель, Виктор Михайлович, уже получил указание, в следующий раз не удивляйтесь». Ну да, так и тёзку, по привычке садившегося рядом с водителем, не надо обводить вокруг машины, и водителю, если что, удобнее стрелять прямо со своего места в тех, кто может попытаться приблизиться к крыльцу с враждебными намерениями. Заходить в здание после покидания автомобиля тёзке предписывалось как можно скорее и под прикрытием жандармов, которые отныне будут встречать его всякий раз.
Некоторая заковыристость нововведения у нас с тёзкой никакого неприятия не вызвала. В общем и целом придумано-то неплохо, вполне себе разумно даже. Понятно, что исключать ничего нельзя, особенно с таким противником, как Яковлев, но нападение при входе в институт такие меры затрудняли до крайности.
Однако новости от Чадского на этом не заканчивались. Отныне перемещения дворянина Елисеева в зданиях и на территории Михайловского института делились на два вида, и если по двум основным институтским зданиям тёзка мог ходить столь же свободно, как и раньше, то о своём желании выйти из них, не важно, в другие здания или просто на территорию, должен был ставить в известность секретное отделение. Это новшество нам уже не понравилось, но, памятуя о словах Денневитца, мы решили, что обещанной им свободой действий воспользуемся позже, когда возникнет в том надобность.
– По чести сказать, я ожидал от Александра Андреевича большего, – с недоумением прокомментировал дворянин Елисеев услышанное от ротмистра, когда мы покинули секретное отделение и тёзка направился в кабинет Кривулина. – Думал, захочет, чтобы я дышать не смел без предуведомления.
– Ну да, от него кровопролития ждали, а он чижика съел, – поддержал я тёзкин настрой.
– Вот уж точно! – дворянину Елисееву пришлось приложить некоторые усилия, чтобы не рассмеяться, иначе у встречных, пусть и было их мало, могло появиться не вполне благоприятное о нём представление. – Кстати, а это откуда?
– Салтыков-Щедрин, «Медведь на воеводстве», – пояснил я.
– Салтыков-Щедрин? – удивился тёзка. – В корпусе на уроках словесности мы его читали, но такого я у него не припомню…
Ну да, то ли тёзка и правда не помнит, то ли здесь именно это Салтыков-Щедрин не написал. Но углубляться в литературоведение оказалось некогда – тёзка уже входил в директорскую приёмную.
– Здравствуйте-здравствуйте, Виктор Михайлович, – на приветствие визитёра директор Михайловского института ответил со всем радушием. – Давно, давно не имел чести вас видеть! Примите искренние поздравления с классным чином! Я так понимаю, мы с вами наконец примемся за дело?
– Примемся, Сергей Юрьевич, конечно же, примемся! – с этакой встречей настроение у тёзки немедленно не поднялось даже, а прямо-таки взлетело. – И благодарю за поздравления!
С обязательной вежливостью на том и закончили, перейдя к деловому обсуждению, точнее, к выслушиванию коллежским регистратором Елисеевым монолога господина директора. Ни о каких новшествах Кривулин, в отличие от Чадского, говорить не стал, должно быть, знал уже, что этим озаботился Денневитц, но настроение тёзке директорский монолог ещё больше повысил – Сергей Юрьевич объявил, что ему нужно два-три дня, чтобы окончательно приготовить программу занятий, пока же Виктор Михайлович может овладевать навыками преподавания целительства у Эммы Витольдовны. В общем, куда именно двинулся дворянин Елисеев, покинув директорский кабинет, понятно.
Что ж за день-то такой! Нечто похожее на монолог нам пришлось выслушивать и у Эммы, правда, в куда более комфортных условиях, чем у Чадского и Кривулина – всё же вываливать на нас с тёзкой информацию дама принялась уже после недолгой, но уж очень напряжённой борьбы с последствиями разлуки, да и большая часть её монолога шла в ментальном изложении, опять же, тёзка в это время удобно устроился на диване.
Кривулин уже сообщил Эмме, что она будет готовить коллежского регистратора Елисеева е преподаванию целительства, вот наша подруга и составила хитрый план, как и директорское поручение выполнить, и научить нас с тёзкой сравнительно надёжно препятствовать любым попыткам чужого проникновения в его голову. С этого места её монолог перешёл в куда более приятный и интересный режим диалога.
– Думаешь, у нас будет столько времени, чтобы совмещать? – нет, я, конечно, привык Эмме доверять, но не настолько же!
– Что совмещать? – с хитрой улыбочкой поинтересовалась она.
– Как что? – не понял я. – Учительское обучение и обучение защите, конечно!
– А мы и не будем совмещать, – Эмма даже рукой небрежно этак отмахнулась, а улыбочка стала ещё хитрее, хотя, казалось, куда уж ещё-то? – Твой тёзка учить будет полицейских, жандармов и военных, – это не звучало вопросом, и я просто согласился. – Ну вот, – Эмма с некоторым сомнением оглядела разбросанную одежду, но с дивана не встала. – Я узнавала у Чадского, их учат первой помощи, перевязкам и прочему. То есть усваивать основы анатомии и физиологии им будет проще, какие-то азы они уже знают, а значит, и пойдёт у них это быстрее, – тут опять спорить было не с чем. – И учить их ты и твой тёзка будете делать приблизительно то же самое, только нашими методами и более успешно. Им и того довольно будет, а если кто покажет совсем уж выдающиеся способности к целительству, то ко мне в обучение пойдёт.
– То есть и научатся они тоже быстрее, хочешь сказать? – я, похоже, начал понимать, куда она ведёт.
– Да! – подтвердила Эмма. – И у нас будет больше времени на наши занятия!
Сами понимаете, оставить такое хитроумие без должной награды я не мог, и уже скоро мы снова впали в блаженную расслабленность, ураганом пронесясь через бурное взаимное овладение…
– А с нашей защитой что? – поинтересовался я, когда мы уже оделись, и просто сидели на диване, держась за руки.
– Скоро начнём, – пообещала Эмма, – мне там надо для себя ещё немного прояснить… Кстати, – она перешла на нормальный разговор, голосом, – Ольга Михайловна уже послезавтра получит свидетельство о прохождении обучения в нашем институте, так что ты, Витя, – обратилась она конкретно к дворянину Елисееву, – просто обязан при том присутствовать!
Тёзка, естественно, тут же горячо заверил даму в том, что такое историческое событие не пропустит.
– Даже жалко, что вернётся она к себе в Покров, – вздохнула Эмма. – У нас же в институте учредили целительское отделение, и при нём два ассистентских места. Одно из них я как раз Ольге Михайловне хотела предложить, но она, увы, отказалась…
– А второе? – перехватил я у тёзки управление организмом.
– Пока не решила, – Эмма даже поморщилась, похоже, вопрос был для неё нелёгким.
– Даже так? – удивился я. – А Юлия Дмитриевна чем тебя не устраивает?
Глава 20
Там видно будет
Ох, и ругались же мы с тёзкой на обратном пути! Ну про ругань это я так, для красного словца. На самом деле вовсе мы с ним не ругались, просто спорили, да и то не сильно горячо, но поспорили, было дело. О чём? Да вот, узнали кое-что интересное и слегка разошлись во мнениях, что и как с этим новым знанием делать.
Что у нас, я имею в виду дворцовую полицию, вырос большой зуб на помощницу Эммы госпожу Волосову, я уже говорил, что вырос он не просто так, а вполне обоснованно, говорил тоже. Но что своей помощницей не особо довольна и сама Эмма, для нас с дворянином Елисеевым стало не новостью даже, а настоящим открытием. Ясное дело, мы немедля устроили Эмме почти что полноценный допрос, но ничего внятного она нам не сказала – даже не знаю, не смогла или не захотела. То ли Эмма подозревала помощницу в том, что та за ней слишком уж внимательно присматривает, то ли, наоборот, считала Юлию Дмитриевну ленивой и неаккуратной, то ли просто ни с того ни с сего перестала помощница Эмму устраивать, мы так и не поняли, но сам факт недовольства никуда от того не девался. Странно, конечно, Эмма, если ей надо, умеет высказать всё чётко, ясно и понятно, а тут…
Собственно, прямо у Эммы в кабинете мы с тёзкой первый раз и поспорили. Тёзка хотел рассказать ей, что с Волосовой не всё чисто, и только воззвав к авторитету прямо запретившего ставить Эмму в известность Денневитца, я его от такого удержал. Сам я попытался мягко намекнуть Эмме, что неплохо бы обратиться с этим в секретное отделение, но она отказалась – не такие, мол, у неё серьёзные претензии, и уж тем более не такие обоснованные подозрения, чтобы идти с ними к Чадскому.
Скоро, однако, нам с тёзкой стало не до споров и обсуждений – дворянин Елисеев заглянул к сестре, и в ходе устроенного ею чаепития ему даже в какой-то мере передалось прекраснейшее расположение духа, охватившее Ольгу в связи с окончанием её обучения. Да, все эти многочисленные охи-ахи сестры по поводу новых знаний и умений, которыми она овладела, дворянин Елисеев почти целиком пропустил мимо своего сознания, но вот настроением старшенькой слегка проникся. Трудно, конечно, сказать, как Ольга будет применять эти знания и навыки в Покрове, но что состояние здоровья её мужа, их с тёзкой родителей и младшей сестрёнки окажется под постоянным и внимательным присмотром, никаких сомнений не оставалось. Ну и хорошо, когда меньше забот, оно же всегда лучше.
На том сегодняшняя программа пребывания коллежского регистратора Елисеева в Михайловском институте себя исчерпала, и тёзка, немного пообщавшись с Эммой насчёт наших дальнейших занятий, отправился к Чадскому докладывать о своём отбытии.
Отбытие тёзки из института обставили почти так же, как и прибытие, разве что с устранением имевших место утром огрехов и неувязок – машину ефрейтор Фролов подал к боковому крыльцу именно правым бортом, жандармы обеспечили отсутствие лишних глаз и прикрытие посадки дворянина Елисеева в автомобиль, мы отъехали, тут-то тёзка про Волосову и вспомнил, подняв новую волну наших разногласий.
Что интересно, вопрос о том, докладывать Денневитцу о невнятных подозрениях Эммы в отношении госпожи Волосовой или нет, даже не вставал, оба понимали, что доложить придётся. Нет, не совсем так. Это дворянин Елисеев понимал, что придётся, и очень по такому поводу переживал. Он почему-то всерьёз считал, что раз Эмма не может сказать ничего внятного по поводу своих к помощнице претензий, то доложив о них Денневитцу, мы выставим подругу не в лучшем свете. Я же оценивал необходимость этого доклада и его возможные последствия совсем по-другому.
– Ты, дружище, вот что пойми, – втолковывал я тёзке. – Волосова уже у нас в разработке, а Эмму наш дорогой Карл Фёдорович уже выделяет как носительницу здорового начала в институте. Так что твой доклад, наоборот, поднимет её в глазах начальства, а никак не опорочит!
– Так-то оно так, но… – тёзка, кажется, слегка заплутал в поисках нужных слов, – но всё равно же получается, что ничего она толком не сказала! И где тут здоровое, как ты говоришь, начало-то?
– Ну ты даёшь! – ага, самое время удивиться. – Сам-то неужели не видишь?
– Не вижу, – без особой уверенности ответил тёзка. Ну да, привык за год с лишним нашего симбиоза к моей манере общения и наверняка уже понимал, что я готовлю подвох, но не мог сообразить, какой и где именно. Обманывать его ожидания я не стал.
– Ты же, дорогой, не сам по себе, ты часть государственной машины, – начал я с очевидного. – И вот эта самая машина заподозрила Волосову не сразу, но уж когда взялась за дело, то накопала на неё немало. А Эмма сама по себе, потому ничего и не накопала. Зато за что-то зацепилась. Вот тебе то самое здоровое начало, а если считаешь, что этого мало, так ещё раз подумай – где Эмма, где дворцовая полиция, и сравни результаты с учётом этой самой разницы.
– Хм, ну, пожалуй… – тёзка всё ещё сомневался, но так, уже на остатках. – Но тогда, наверное, надо подать это Карлу Фёдоровичу в каком-то выгодном для Эммы свете? Мол, Эмма Витольдовна проявила бдительность?
– Не умножай сущностей, – изобразил я мудрого наставника. – А то потом всё равно может вылезти правда, что Эмма просто поделилась своими сомнениями и никакой особой бдительности не проявляла. И в каком свете тогда ты сам-то смотреться будешь? А Эмму даже эти её сомнения Денневитцу в нужном свете покажут.
Дворянин Елисеев ещё малость посомневался, так, больше уже для порядка, и со мной всё-таки согласился…
– Вот, стало быть, как? – выслушав тёзкин доклад, скрывать своё удивление надворный советник Денневитц и не пытался. – То есть, Эмма Витольдовна поделилась с вами своими сомнениями относительно госпожи Волосовой, но не назвала причину тех самых сомнений?
– Именно так, Карл Фёдорович, – подтвердил тёзка.
– Госпожу Кошельную вы, Виктор Михайлович, знаете лучше, чем я, – резонно заметил Денневитц. – Как по-вашему, имеет место женское чутьё или же какие-то основания для сомнений у Эммы Витольдовны присутствуют?
Мы с тёзкой призадумались, но не шибко надолго.
– Я полагаю, Карл Фёдорович, речь здесь идёт о женском чутье, – выдал дворянин Елисеев наше общее мнение. – Если бы таковые основания у Эммы Витольдовны имелись, она, думаю, ими бы со мной поделилась.
– Пожалуй, соглашусь, – принял нашу версию Денневитц. – Но, как я понимаю, теперь госпожа Кошельная озаботится поиском подтверждений, а возможно, даже опровержений своих предчувствий. А вы, Виктор Михайлович, будете мне о том докладывать.
Тёзке оставалось только принять начальственное повеление, в целом вполне логичное.
– Вот только постарайтесь, Виктор Михайлович, наводящих вопросов Эмме Витольдовне не задавать, или по меньшей мере не слишком в том усердствовать, – уточнил тёзкину задачу Денневитц. – Мне интересно, что и как будет делать здесь госпожа Кошельная сама по себе, и как скоро она решится-таки обратиться к Александру Андреевичу.
Интересно, среди предков Карла Фёдоровича иезуитов не было? Впрочем, генеалогия надворного советника Денневитца занимала меня сейчас меньше всего, куда важнее было правильно оценить, чем это может обернуться для нас, причём не только для меня и дворянина Елисеева, но и для Эммы. Так что у нас с тёзкой нашлось о чём поговорить за несколько припозднившимся обедом, а у меня – и о чём подумать после него.
Что Денневитц затеял какую-то свою игру, ясно стало ещё когда он разрешил тёзке проявлять самостоятельность в вопросах безопасности при нахождении в Михайловском институте. Теперь вот и это ограничение на расспросы Эммы. Похоже, Карл Фёдорович знает что-то такое, что нам с тёзкой неизвестно, и рассчитывает на продолжение такого состояния дел в течение какого-то времени. Что он собирается с того получить, мы тоже не знаем, опять же, потому что не знаем того, что знает он. А чем оно нам грозит… Тут уже приходилось теряться в догадках, причём настолько неправдоподобных, что даже как-то стыдно было перед самим собой их рассматривать. Однако в любом случае получалось, что до того момента, как Денневитц соизволит открыть тёзке правду, начальник будет играть коллежского регистратора Елисеева втёмную, и мне это не особо нравилось. Ещё мне не нравилось, что в этих хитрых играх вполне может поиметь те или иные неприятности Эмма. В общем, не нравилось мне тут почти всё, но что с этим делать, я сообразить не мог, и это мне не нравилось больше всего.
Невесёлыми итогами своих размышлений я поделился с тёзкой, и тут дворянин Елисеев сумел меня удивить.
– А не может оно быть как-то связанным с делом о списке Хвалынцева? – спросил он. – Мы же Дмитрия Антоновича давно уже не видели…
Хороший вопрос… Да, на Воронкове повисло сейчас ещё и отравление Перхольского, но его работу по списку Хвалынцева никто же не отменял, и пусть переложил Дмитрий Антонович часть той работы на полицию и жандармов, главной фигурой в расследовании остаётся именно он. Понятно, дел у него хватает, но после тёзкиного вопроса появилось у меня подозрение, что не только в занятости Воронкова кроется причина того, что давненько мы господина титулярного советника не видели… Зачем Денневитцу разводить тёзку и Воронкова в разные стороны, хрен его, конечно, знает, но как-то уж очень легко и естественно напрашивалась мыслишка, что именно оно самое мы и наблюдаем. Впрочем, проверить это предположение мы всё равно никак пока не можем, что я тёзке и объяснил, заодно предложив поискать более реалистичные способы действий в имеющихся обстоятельствах.
Способы такие мы после недолгого обсуждения нашли, не дураки же, в конце-то концов. Во-первых, Эмме про её помощницу всё-таки решили пока не говорить. Не потому, конечно, что Денневитц не рекомендовал, а исключительно чтобы лишний раз Эмму не грузить. Опять же, право и возможность рассказать нашей даме о нелояльности Волосовой мы оставляли за собой, если или когда посчитаем таковой рассказ необходимым. Во-вторых, мы постановили держать ухо востро и, насколько это у нас получится, отслеживать все непонятные высказывания и действия Карла Фёдоровича, чтобы хотя бы так обнаружить в них какую-то систему и через это понять, что ему надо, чем оно может обернуться для нас и как, если, не приведи Господь, понадобится, с этим бороться. Скажете, мало? Ну-ну, попробуйте в наших условиях придумать чего побольше.
Сам я, впрочем, тоже шибкого довольства итогами наших с тёзкой умствований не испытывал. Нет, в том, что делать с загадочным поведением Денневитца и отношением Эммы к своей помощнице, мы всё решили правильно, тут никаких сомнений не оставалось, но эта проблема мало того, что не была для нас единственной, она, мать её проблемную куда не надо, не была и главной. Главная наша проблема состояла в том, что где-то успешно скрывался чёртов ублюдок Яковлев, не оставляющий намерения убить дворянина Елисеева, а с ним и меня. Скрывался, сволочь, успешно, а значит, угроза нам с тёзкой никуда не девалась, и, что самое неприятное, как её избежать, никаких соображений у меня не имелось.
Да, по каким-то неведомым причинам Яковлев сейчас залёг на дно, с Волосовой не связывается, выяснить, где и как можно подловить дворянина Елисеева, не пытается. Тут, конечно, можно в который раз повторить, что непонимание действий или, как это имеет место сейчас, бездействия противника – проблема наша, а никак не его, но, чёрт возьми, теперь-то мы не можем быть уверенными даже в том, что Яковлев и правда затаился, а не Денневитц, разводя в стороны нас с Воронковым, что-то тут скрывает. Вот что за шлея такая шефу под хвост попала⁈ Нет, срочно, срочно надо с этими начальственными закидонами разбираться! Да и с поисками Яковлева тоже.
Как-то сама собой пришло на ум, что даже если я придумаю гениальный план поимки злопаскудника, а тёзка озвучит его Денневитцу, далеко не факт, что надворный советник прекратит свои хитрые игры и примет план к исполнению. Да, плана такого у меня один хрен нет, но если вдруг и появится, кто знает, во что играет Карл Фёдорович и как он в этой связи мой план воспримет? То есть опять я упёрся в необходимость выяснить, в чём состоит истинный смысл необъяснимых затей тёзкиного начальника, и опять вынужден был признать, что пока этот самый смысл вообще никак не просматривается. Что ж, раз обстоятельства не давали возможности продуктивно размышлять о способах поимки Яковлева и истинном смысле тайных игр Денневитца, мысли мои переключились на другую тему, для нас с тёзкой уж точно не менее важную.
Уже в ближайшие дни мы с Эммой займёмся установкой защиты содержимого нашей с дворянином Елисеевым черепушки, и тут сам собой встал вопрос, о котором раньше я почему-то не задумывался: если наша подруга взяла за основу материалы из институтской библиотеки, то те же самые материалы могут использовать и другие? Тут же за этот вопрос уцепился и следующий: а не обратят ли господа Кривулин и Чадский внимание на то, какие именно книги и записи поднимала в библиотеке Михайловского института госпожа Кошельная? М-да, приходилось признать, что ещё даже не будучи, так сказать, установленной, наша защита уже имела серьёзную, а то и катастрофическую уязвимость. Вряд ли, конечно, Эмма упустила это из вида, но поспрашивать её перед тем, как она начнёт с нами заниматься, надо, и поспрашивать въедливо…
