Текст книги "Двуглавый. Книга третья (СИ)"
Автор книги: Михаил Казьмин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 18 страниц)
Молчаливым нажимом на Дёмина ротмистр Чадский не ограничился, добровольно вызвавшись пройти такой же осмотр для получения сравнительного материала, после чего вместе с Эммой, дворянином Елисеевым, Кривулиным и Дёминым принял участие в обсуждении результатов обследования.
С Эммой тёзка перед этим обсуждением успел украдкой подержаться за руки, так что мы быстренько посовещались и решили, что она выступит докладчицей от имени обоих. За столом в кабинете Дёмина Эмма сообщила присутствующим, что у всех обследованных пациентов обнаружены сходные проявления в лобных долях мозга, подробно эти самые проявления описала, закончив описанием совершенно иной картины, наблюдавшейся у врачей и служителей лечебницы, как и у господина ротмистра. Не утаила она и факт взаимного обследования, что мы устроили друг другу утром, как и его результаты.
Обсуждение доклада госпожи Кошельной вышло кратким и деловым. Кривулин поблагодарил Эмму Витольдовну и Виктора Михайловича за проделанную работу, отметив, что её результаты, о которых сообщила докладчица, при всей своей значимости следует всё же оценивать как первые шаги по пути общего оздоровления института и устранения причин, приводящих некоторых его сотрудников в данное заведение. Доктор Дёмин в крайне осторожных выражениях высказал надежду на то, что будущие изыскания госпожи Кошельной и господина Елисеева приведут к некоторому смягчению условий содержания пациентов в возглавляемой им лечебнице, при том, разумеется, что сам смысл её существования – полное исключение той опасности, которую представляют душевнобольные, обладающие известного рода способностями – останется неизменным. Ротмистр Чадский полностью согласился с директором и главврачом, не преминув, однако, напомнить присутствующим о необходимости соблюдения строгой секретности в обсуждаемом деле. На том Кривулин объявил первый этап заявленной программы завершённым и участники совещания, за исключением, понятно, доктора Дёмина, вернулись в институт.
Обедали тоже все вместе, избегая делового разговора за столом, потом разошлись по кабинетам. Уж не знаю, каким образом так совпало, но помощница Эммы, та самая Волосова, постучала в дверь комнаты отдыха прямо минуты через две после завершения нашего первого подхода к телам друг друга. Ясное дело, Эмма поговорила с помощницей через закрытую дверь, услышав и приняв к сведению, что звонил Сергей Юрьевич и просил Эмму Витольдовну зайти к нему, как освободится. Пока Эмма приводила себя в порядок и одевалась, меня охватывали нехорошие подозрения. Вот как, спрашивается, Кривулин так угадал время звонка? Или госпожа Волосова шпионит не только для Яковлева? Но тут Эмма уже была готова к походу в директорский кабинет, и мы договорились, что я дождусь её возвращения.
Вернулась Эмма почти через час, от скуки я успел передумать много всего и даже обсудить с тёзкой свои подозрения относительно помощницы нашей подруги, сойдясь на высокой вероятности её работы на двух заказчиков, и мы оба были готовы продолжить наши с Эммой приятные упражнения, но она отвела в сторону руку, показывая, что нет, мол, не сейчас, другой же взялась за тёзкину ладонь, устанавливая нашу телесно-ментальную связь.
– Я обследовала Сергея Юрьевича, – сказала Эмма. – Всё у него в порядке, но он настоятельно посоветовал мне подумать, как можно предсказывать душевные расстройства заранее…
Глава 25
Лестница приоритетов
– И в чём же, Виктор Михайлович, видите вы смысл затеянного Сергеем Юрьевичем обследования больных в Косино и поручения, данного им Эмме Витольдовне? – интересоваться не только докладами тёзки о текущем положении в Михайловском институте, но и выводами, каковые коллежский регистратор Елисеев на основании известных ему сведений делал, с некоторых пор вошло у надворного советника Денневитца в привычку. Мы с тёзкой сходились во мнении, что дело тут не столько в каком-то исключительном доверии начальника к умственным способностям своего молодого подчинённого, но и в последующем сравнении наших выводов с оценками из иных источников – от того же Чадского, например, и, скорее всего, не его одного. Сам-то Кривулин наверняка тоже сообщает Карлу Фёдоровичу какие-то сведения и добавляет к ним свои оценки…
– Смысл тут представляется мне двояким, – понятно, что тёзка от своего имени излагал наше общее мнение, выработанное по пути из института в Кремль. – Во-первых, Сергей Юрьевич хочет если и не сократить количество больных в Косино, то хотя бы ограничить поступление туда новых пациентов.
– А во-вторых? – усердие подчинённого Денневитц простимулировал согласным кивком.
– Во-вторых… – тёзка чуть тормознул, подбирая нужные слова, а заодно добавляя своему ответу важности, – Эмма Витольдовна говорила, что Сергей Юрьевич избегает сильной вовлечённости в институтские практики из-за боязни за своё душевное здоровье, потому что сумасшествию среди сотрудников института более подвержены лица с высокими показателями предрасположенности к развитию своих исключительных способностей, а показатель господина директора весьма, напомню, высок – шесть признаков из восьми. Я полагаю, что в свете своего желания забрать себе продолжение работ Хвалынцева Сергей Юрьевич хочет подстраховаться и с помощью Эммы Витольдовны заранее найти способ избежания таковой опасности.
– Разумно, – я не вполне понял, что именно столь высоко оценил Денневитц: поведение Кривулина или тёзкины выводы. Впрочем, и то, и другое, на мой взгляд, такой оценки стоили. – Разумно, – по привычке повторил надворный советник. – А что там с Волосовой? На чём основаны ваши, Виктор Михайлович, подозрения? – о том, что помощница Эммы присматривает за ней для директора, дворянин Елисеев начальству тоже доложил, добавив, однако, что это пока лишь предположение.
– Прямых доказательств у меня нет, – честно признал тёзка, – да и косвенное пока лишь одно. Уж больно вовремя она сказала, что звонил Сергей Юрьевич просил Эмму Витольдовну зайти к нему. Тем более, что телефонного звонка мы как раз и не слышали.
Что звонка слышно не было, до нас с тёзкой дошло уже в машине на обратном пути. Тёзка еле удержался от смеха, когда я прокомментировал такую нашу несообразительность обычным для моего мира оборотом «как до жирафа», я успел удивиться, что этих обладателей непомерно длинной шеи тут называют в женском роде – «жирафа», а не «жираф» – но дворянин Елисеев вернул меня к деловому настрою и со своим юридическим образованием быстренько растолковал мне, что отсутствие звонка в данном случае вполне претендует на звание косвенного доказательства и таким образом переводит наши подозрения в разряд более-менее обоснованных.
– Что же, Виктор Михайлович, пишите два рапорта, – резюмировал Денневитц. – Один о вашем выезде в Косино и обо всём, что с тем связано, другой о ваших подозрениях в адрес госпожи Волосовой. Не знаю, понадобитесь вы мне сегодня ещё или нет, поэтому после написания рапортов можете отдыхать, – милостиво дозволил он, но тут же с двусмысленной улыбкой добавил: – До особого распоряжения, ежели таковое последует.
С рапортами коллежский регистратор Елисеев управился быстро, написав их в приёмной Денневитца и тут же отдав результаты своих трудов секретарю. А вот на квартиру в Троицкой башне тёзка отправился в смешанных чувствах. Я его хорошо понимал – отдых лишним не станет, но вот это «до особого распоряжения», да ещё и «ежели таковое последует» слегка пугало. С начальством коллежскому регистратору Елисееву, что ни говори, повезло, но тёзка и сам уже понимал, что за этакой неопределённостью в начальственных словах может следовать всё что угодно, вплоть до такого, что, как говорится, ни в сказке сказать, ни в протокол записать, а уж как понимал это со своим жизненным опытом я…
Исполнять приказ Денневитца отдыхать дворянин Елисеев принялся в самом что ни на есть буквальном смысле – сначала, избавившись от сюртука, галстука и обуви, повалялся на застеленной кровати, потом снова оделся-обулся и сходил поужинать, набрав заодно печенья и пряников, так что, вернувшись, устроил себе чаепитие, совместив его с чтением газет за пропущенные утро и вечер, как и за вечер текущий. До ночи никакого особого распоряжения так и не последовало, а потому тёзка со спокойной душой завалился спать.
Я старался всё это время не донимать его разговорами. Мы и так поговорили в машине по пути в Кремль, основные на сегодня вопросы порешали, а прикидывать на перспективу товарищ особого желания не выразил. Что, спросите, за вопросы? Все их можно было свести к одному – о чём и как Денневитцу докладывать, а о чём умолчать. В итоге решили тему способов взаимного стимулирования развития наших с Эммой возможностей Карлу Фёдоровичу не озвучивать, а что и как тёзка своему начальнику доложил, я уже рассказывал. Себе я тоже устроил отдых, никакими умными мыслями голову загружать не стал, и уснул уже вскоре после тёзки.
С самого утра выяснилось, что какие-то особые распоряжения всё же последуют – позвонил секретарь Денневитца и передал дворянину Елисееву приказ шефа не отправляться в Михайловский институт, а дожидаться вызова к надворному советнику. Ждать пришлось почти полтора часа, и за это время нам оставалось лишь гадать, какими мудрыми откровениями озадачит нас Карл Фёдорович на этот раз. Тёзка считал, что Денневитц определит условия его участия в новой затее Кривулина, я с ним полностью соглашался, поспорили мы лишь о том, какими эти условия окажутся, да и то, спорили больше для порядка. Оказалось, однако, что хотя мы оба в общем и целом угадали, но в полной мере предсказать глубину начальственной мудрости не смогли.
– Вот что, Виктор Михайлович, – важность в голосе шефа аж звенела. – Решено, – слово он произнёс с таким нажимом, что сразу стало ясно, где именно оно решено, – временно приостановить набор ваших будущих учеников. Если Эмма Витольдовна сумеет открыть способ определять предрасположенность к умственным и душевным расстройствам, кандидатов в ученики будет необходимо проверять в этом отношении и лучше бы, как вы понимаете, сделать такое заранее.
Мы с тёзкой понимали и никаких возражений против такой постановки вопроса не имели.
– Если Эмме Витольдовне в её изысканиях потребуется ваша помощь, поставьте меня в известность и всю необходимую помощь ей окажите, – продолжил Денневитц. – Если Сергей Юрьевич попросит вас заняться записями Хвалынцева, займитесь, я хочу знать, что именно собирается директор института получить в свои руки. Но приоритетной для вас остаётся помощь Эмме Витольдовне. Если её просьбы вступят в противоречие с пожеланиями Сергея Юрьевича, сообщите мне и продолжайте помогать госпоже Кошельной, с директором я сам всё улажу. Но телефонировать мне вы, Виктор Михайлович, должны будете исключительно из секретного отделения, пользоваться телефоном в кабинете Эммы Витольдовны я вам пока запрещаю.
Что ж, разумное решение, учитывая, что разговор из кабинета Эммы может подслушать её помощница, очень даже разумное.
– В отношении же Волосовой… – Денневитц недовольно поморщился. – Пока пусть всё останется по-старому, но не ведите при ней разговоры о делах. Я поручил Александру Андреевичу проверить ваши подозрения относительно её работы на директора, если они подтвердятся, будем с ней решать. Что делать с самим Сергеем Юрьевичем, если вы окажетесь правы, ещё посмотрим. Так что отправляйтесь, Виктор Михайлович, в институт, дел вам там хватит. Впрочем, подождите, – остановил он принявшего было подниматься со стула подчинённого. – Дочь свою Эмма Витольдовна отправила к родственникам до конца августа, поэтому можете иногда ночевать в Михайловском институте, предварительно испросив у меня дозволения, но вот от приглашения госпожи Кошельной к ней домой, пусть таковое наверняка и последует, вам всё же придётся отказаться. Идите, – наконец отпустил он тёзку.
– Может, зря мы утаиваем от Карла Фёдоровича важность ценность наших с Эммой встреч? – засомневался тёзка по пути до автомобиля. – С таким-то его благорасположением?
– Вот именно, что пока ещё с благорасположением, – донести до собеседника сарказм при мысленном общении сложно, но я попытался.
– Почему пока? – попытка осталась безуспешной, сарказма в моих словах товарищ не услышал. – Думаешь, начнёт нам препятствовать?
– Нет, не думаю. Но, боюсь, начнёт сам укладывать тебя Эмме под бочок.
– И чего же тут бояться? – тёзка широко улыбнулся.
– Ибо сказано: не превращайте удовольствие в работу! – ответил я, и чтобы до тёзки быстрее дошло, почему так поступать не стоит, добавил: – Не хватало ещё потом Денневитцу отчитываться и рапорты писать…
Удержаться от смеха, пусть и недолгого, дворянин Елисеев не смог. Хорошо хоть, не успели пока выйти на улицу, а то увидел бы кто, неловко бы получилось.
…По установившемуся с недавнего времени порядку свой день в Михайловском институте дворянин Елисеев начал с визита в директорский кабинет. Вид господин директор имел малость бледноватый, не иначе, успел уже пообщаться по телефону с Карлом Фёдоровичем и выслушать мало приятного, зато много интересного.
Впрочем, на ораторских, точнее, лекторских способностях Сергея Юрьевича нелёгкий разговор с Денневитцем никак не отразился – Кривулин с завидной скоростью вернулся к привычной манере изложения и нам с тёзкой пришлось выслушать кратенькую речь о важности как освоения наработок покойного профессора Хвалынцева, так и исследований уважаемой Эммы Витольдовны; о том, что директор полностью согласился с уважаемым Карлом Фёдоровичем относительно приоритетности работы госпожи Кошельной и, соответственно, приоритетности участия Виктора Михайловича в этой работе (ага, теперь это называется «согласился»); как и о том, что пока Эмма Витольдовна занята подготовкой своего исследования, Виктору Михайловичу следует взяться за разбор записей Хвалынцева. Тёзке в процессе этого монолога стоило заметного труда не рассмеяться, но молодец, удержался.
Бумаги Хвалынцева дворянин Елисеев получал в секретном отделении. Процедуру их выдачи ротмистр Чадский обставил по всей форме – заставил тёзку и Кривулина в своём присутствии внимательно сверить опись содержимого средней толщины папки с реальным её наполнением, затем и тёзке, и господину директору пришлось расписаться в особом журнале, где папка фигурировала под обезличенным и ничего непосвящённым не говорившим номером ПЗД-1–219/84, и даже указал помещение, в котором надлежало с ней работать. Помещением этим оказался маленький кабинетик с зарешёченным окном, столом, стулом и сейфом через дверь от секретного отделения, куда Чадский лично проводил Кривулина и тёзку, вручив дворянину Елисееву ключи от кабинета и сейфа, а также изложив правила работы. Правила оказались несложными, но строгими: покидая кабинет по любой надобности и на любое время, бумаги надлежало запирать в сейф и сам кабинет запирать на замок, оставляя ключи в секретном отделении и затем забирая обратно; присутствовать при работе с документами помимо самого коллежского регистратора Елисеева разрешалось только директору института Кривулину, начальнику секретного отделения ротмистру Чадскому и его заместителю поручику Демидову, что, однако, оставалось чистой формальностью, ибо стул в кабинете имелся, напомню, только один; в конце дня папку следовало сдать в секретное отделение, а со следующего утра начинать всё по новой. Прямо скажу – я ничего такого не придумывал, это уже Александр Андреевич сам подхватил и творчески развил моё учение о сохранении секретности. Ну вот любит человек свою работу, что теперь с этим поделать…
Что до самих записей, первое о них впечатление у нас с тёзкой оказалось, мягко говоря, не самым приятным. Да, почерк Хвалынцева, как мы помнили по списку, найденному у него на квартире, отличался аккуратностью и разборчивостью, но сами записи… Вот их назвать аккуратными было уже никак нельзя. За исключением одной тетради в сорок восемь листов, письменное наследие несостоявшегося главы Михайловского института состояло из каких-то разрозненных и обрывочных записок, сделанных на листках разного размера и качества, вплоть до неровных обрывков рыхлой серовато-коричневой бумаги, в которой дворянин Елисеев опознал обёртку, что используют в магазинах готового платья. Похоже, Хвалынцеву было просто всё равно, на чём записывать свои мысли и наблюдения, лишь бы их не забыть. Был у меня такой знакомый, ему чтобы что-то накрепко запомнить, требовалось это написать от руки. Потом он эти записи просто выкидывал, в памяти у него их содержание сохранялось даже лучше, чем на бумаге. Вот и Хвалынцев, должно быть, имел аналогичную особенность памяти, только записи свои не выбрасывал, а запихивал в ящики стола, откуда они, судя по описи содержимого папки, и были извлечены вскоре после бесславной гибели их автора. В общем, поглядели мы на это безобразие, произнесли несколько энергичных заклинаний, не подлежащих письменному изложению, да и решили начать с тетради.
До времени, которое мы определили себе для обеда, ничего такого очень уж интересного вычитать нам не удалось – записи в тетради начинались с описания уже знакомой дворянину Елисееву техники ускоренного внушения и содержали примерно то же самое, что в своё время объяснял Хвалынцев тёзке, только в письменном виде. Ну и несколько более упорядоченно, куда ж без этого в тексте-то. На обед мы отправились с чувством некоторого даже разочарования, надеясь, однако, что вот попозже нам откроется что-нибудь такое-этакое.
Сытое брюхо, как учит народная мудрость, к учению глухо, но то ли не так уж и сильно дворянин Елисеев своё брюхо насытил, то ли пословицам вообще свойственно несколько преувеличивать реальные проблемы (исключительно в воспитательных целях, конечно же), но с возобновлением внимательного чтения тетради мы с тёзкой уже скоро обратили внимание на нечто новое – где-то начиная с девятнадцатой страницы Хвалынцев описывал несколько дыхательных упражнений, призванных, по его мнению, облегчить вхождение в состояние, оптимальное для проведения внушения. Хм, а тёзку он такому не учил… Почему, интересно? Считал, что и так справится? Заранее планировал проводить обучение не в полной мере, чтобы ученик не превзошёл учителя? Или специально начинал обучение с более тяжёлых нагрузок, чтобы потом, когда (или если, хе-хе) ученик с ними освоится, показать и более простые пути? Да кто ж теперь разберёт! Как бы там ни было, тёзка помянул покойника нехорошим словом и мы продолжили чтение. Закончили с третрадью примерно за полчаса до окончания присутственных часов, ничего принципиально нового больше не встретили, тёзка сдал папку Чадскому, забежал к Эмме, где как-то обошлось без стимулирующих процедур, да и отбыл в Кремль.
Глава 26
О планах на будущее и текущей работе
Очередной день коллежского регистратора Елисеева начался так же странно, как закончился день вчерашний. Вчера тёзка пропустил доклад Денневитцу, и пропустил не по своей вине – Карла Фёдоровича не было на месте, и его секретарь передал Виктору Михайловичу начальственное распоряжение написать рапорт о событиях дня, после чего сегодня отдыхать, а завтра продолжать работу в Михайловском институте в соответствии с ранее полученными указаниями. Мы с тёзкой рассудили, что если он и понадобится начальству, оно его уж всяко разыщет, и отправились выполнять приказ.
Как раз в ходе этого выполнения наиболее вероятная причина отсутствия шефа и обнаружилась – в вечернем выпуске «Московских ведомостей» дворянину Елисееву попался на глаза довольно странный некролог, где сообщалось о смерти генерал-майора Николая Львовича Гартенцверга. Я как-то ещё при жизни успел от официальных некрологов отвыкнуть, ничего странного в короткой заметке не увидел, вот и пришлось тёзке разъяснять мне, что именно заставило его оценить некролог именно так. Послушав товарища, я вынужден был его правоту полностью признать: ладно ещё, что не упоминалась причина смерти, это объяснить как-то можно, но вот ни слова о времени и месте панихиды и похорон – для здешней прессы такое смотрелось действительно странно.
М-да, к фактическому отстранению коллежского регистратора Елисеева от участия в розыске Яковлева мы успели уже привыкнуть, даже я перестал гадать о причинах такого непонятного положения, как и том, что за место отведено тёзке в планах Денневитца по поимке этого неуловимого деятеля, а тут вот напомнили, понимаешь… Когда тёзка заснул, я попытался над этими вопросами поразмышлять, но ни одна умная мысль меня посетить не изволила.
Утром странности продолжились уже в Михайловском институте – отправившись по прибытии к Кривулину, тёзка с некоторым удивлением выслушал директорского секретаря Вильберта, поведавшего, что Сергей Юрьевич сегодня отбыл по делам и возвращение его ожидается уже после обеда. И снова пригодились мудрые распоряжения надворного советника Денневитца, выстроившего для дворянина Елисеева градацию приоритетов, так что тёзка двинулся прямиком к Эмме.
Подругу нашу мы застали в лёгкой задумчивости, и я немедленно принялся выяснять причину такого её состояния. Всё оказалось просто – потратив вчерашний день на предварительное обдумывание предстоящей работы, Эмма наткнулась на весьма, как она считала, вероятную проблему, её в ходе этой самой будущей работы ожидавшую.
Сам по себе план, что наметила себе Эмма, какой-то особой сложностью не отличался. По её мнению, если у кого-то, кто в настоящее время пребывает в ясном уме и твёрдой памяти, обнаружатся проявления в лобных долях мозга, подобные тем, что у пациентов лечебницы в Косино, именно этих людей можно будет с большой долей уверенности считать кандидатами в те самые пациенты, и, соответственно, брать их под особое наблюдение, а так же провести им превентивное, или, как его назвали бы в моём мире, профилактическое лечение.
Вот тогда она и считала необходимым участие дворянина Елисеева. И дело, как утверждала Эмма, тут было вовсе не в том, что ей требовалась тёзкина помощь в самих процедурах, наша подруга с известной долей самонадеянности полагала, что теперь уже в большинстве случаев справится и сама, так что помощь ей нужна была несколько иного рода. Эмма полагала, что участие, не так даже важно, деятельное или не особо, в обследовании и лечении чиновника дворцовой полиции окажет на институтских сотрудников должное впечатление, они, стало быть, проникнутся серьёзностью происходящего и уклоняться от осмотра не попытаются.
– Да? Думаешь, кто-то попробует отвертеться? – удивился я.
– Почти уверена, – усмехнулась она. – Я нашу институтскую публику знаю, обязательно несколько таких найдётся. Так что, Витя, поможешь? – обратилась Эмма напрямую к тёзке.
– Да помогу, конечно, – согласился он. – Только, если кто особо упорствовать будет, лучше, наверное, господина ротмистра позвать…
Шутка, прямо скажем, не самая остроумная, но посмеялись мы от души.
– Есть, кстати, способ и получше, – отсмеявшись, добавил я.
– Сразу Карла Фёдоровича пригласить? – Эмма не сразу сообразила, что я уже всерьёз.
– Вот ещё, – отмахнулся я. – Всё равно, что из пушки по воробьям стрелять. Мы сейчас записи Хвалынцева разбираем, вот я и думаю: а если на таких упорствующих внушением воздействовать?
– Хм, а может, и понадобится… – Эмма ненадолго задумалась. – Спасибо, что напомнил. Ты, кстати, про ментальную защиту не забыл ещё?
– Да нет… вроде бы, – вопрос оказался неожиданным, для меня даже больше, чем для тёзки, поэтому дворянин Елисеев с ответом успел первым.
– Вроде бы⁈ – Эмма натуральным образом возмутилась. – Вспоминай!
– Думаешь, найдутся такие, кто попытается применить? – сообразил я.
– Боюсь, что найдутся, – подтвердила она. – И нам тогда придётся как-то её обходить или даже преодолевать.
М-да, хорошо, что Эмма подумала об этом заранее. Что ж, кто предупреждён, тот и вооружён, будем готовиться и к такому варианту. Тёзке и правда надо освежить свои знания и навыки в этом, заодно, если что, будет у нас исторический шанс попрактиковаться во взломе ментальной защиты, глядишь, когда и пригодится.
Оставить столь ценное замечание Эммы без должной благодарности я посчитал неприличным, перехватил у тёзки управление телом и принялся проявлять вежливость. Дама, надо полагать, тоже считала такое проявление признательности честно заслуженным, и с охотой на мои приставания отозвалась. Всё произошло быстро, но сильно и ярко, в себя мы пришли тоже уже через недолгое время, такая вот короткая вспышка, украсившая радостью и счастьем самый обычный день… Мы ещё сходили в столовую дополнить полученное удовольствие чаем со сладостями, и в секретное отделение дворянин Елисеев отправился почти что счастливым…
– Как ваши успехи, Виктор Михайлович? – с тетрадью Хвалынцева мы закончили как раз к обеду, и надо же было случиться такому совпадению, встретили Кривулина в столовой, куда и отправились подкрепиться после трудов праведных.
– Работаю, Сергей Юрьевич, работаю, – что и как сообщать директору, мы с тёзкой пока не определились, и потому дворянин Елисеев решил отделаться нейтрально-расплывчатым ответом. – Не так оно просто, должен признаться…
Директор миролюбиво согласился. Кривулин вообще выглядел довольным жизнью и собой, нам даже интересно стало, с чего бы вдруг. Впрочем, не так оно сейчас было и важно, скорее всего он сам потом расскажет, а нет, так всё равно как-нибудь выясним. Для нас больший интерес представляло другое – разобравшись с дыхательными упражнениями, описанными Хвалынцевым, дворянин Елисеев загорелся желанием в них попрактиковаться, и мысленно прикидывал, на ком именно испытать потом силу внушения. Сам Кривулин отпадал, он всё же силён как раз в ментальной защите, поступить так с Эммой для нас даже вопрос не стоял, так что вариантов оставалось всего два – Чадский или кто-то из институтских работников, как оно было в своё время с учёбой у Хвалынцева. А нет, не два, вместо самого Чадского можно ставить опыты на ком-то ещё из секретного отделения. Этическая сторона тут, конечно, заметно хромала, но если внушать этим людям что-то не затрагивающее их честь с достоинством и не требующее каких-то серьёзных физических нагрузок, то…
Пока дворянин Елисеев упражнялся в подведении солидной теоретической базы под практическое применение известного постулата о том, что цель оправдывает средства, Кривулин закончил с обедом, пожелал Виктору Михайловичу приятного аппетита и откланялся, мягко напомнив тёзке о встрече в конце дня. Тёзка же продолжил насыщать свой молодой организм питательными веществами и уже за десертом – кофе с пирожными – выбрал-таки подопытного, воздействие на которого уж точно не вызвало бы мук совести ни у него, ни у меня. Оставался, правда, вопрос, насколько оно получится, всё же именно таким воздействием внушением он не занимался даже с Хвалынцевым, но пока что дворянин Елисеев был настроен оптимистично, мне же ничего не оставалось, как этому его настрою поверить.
В общем, за бумаги Хвалынцева тёзка засел в самом прекрасном расположении духа, каковое, однако, по мере погружение в изучение тех бумаг постепенно улетучивалось и уже довольно быстро пропало совсем. Причина столь сильной перемены настроения лежала на поверхности, причём в прямом смысле – на поверхности письменного стола. С записями в тетради мы с тёзкой закончили, и теперь нам предстояло разбираться с теми самыми записками, обрывками и клочками, которые при начале работы мы оставили на потом. И вот это самое «потом» наступило, а с ним наступил кошмар…
Разбор этих разрозненных записей вгонял дворянина Елисеева в тоску и уныние, у меня же всё больше и больше росло желание воскресить Хвалынцева и убить его ещё пару-тройку раз, причём убить так, чтобы тот самый удар стулом по черепу выглядел проявлением небывалого милосердия. Откуда вдруг такая кровожадность? А вам не приходилось собирать паззл из коробки, где часть фрагментов куда-то потерялась и их заменили кусочками из неизвестного числа совершенно других наборов? Мне, к счастью, тоже пока не приходилось, но вот сейчас мы с дворянином Елисеевым занимались примерно тем же. Даже просто разложить эти писульки по темам оказалось делом весьма заковыристым – некоторые листки, те, что покрупнее, содержали записи на две-три разные темы. В общем, единственное, что мы успели понять к тому времени, когда тёзка начал ощущать свою голову тяжёлой, квадратной и наполненной чем угодно, но не мыслями, а я придумал Хвалынцеву то ли тринадцатую, то ли четырнадцатую казнь, так это то, что примерно треть этих записок представляла собой черновики ко многим записям в знакомой нам тетради. Если кто будет возмущаться тем, что даже такой невыразительный результат мы с дворянином Елисеевым искренне считали своим успехом и достижением, пусть попробует сам, а мы тихонечко позлорадствуем.
Сдав в секретное отделение папку с бумагами Хвалынцева, тёзка попросил у Чадского дать ему поговорить по телефону без других слушателей. Изображать оскорблённую невинность и задавать вопросы ротмистр не стал, видимо, уже был предупреждён на такой случай, и оставил коллежского регистратора Елисеева в своём кабинете одного, выйдя в приёмную. Дождавшись соединения с Денневитцем, тёзка коротко доложил о находке в записях Хвалынцева описания ранее лично ему неизвестной практики, связанной с подготовкой к внушению, и спросил, сообщать ли о том Кривулину. Карл Фёдорович сообщить дозволил, но от подробного доклада и написания рапорта сегодня вечером коллежского регистратора Елисеева это не избавляло.
Директора Михайловского института тёзкино открытие ожидаемо порадовало, Кривулин рассыпался в благодарностях и даже пообещал дворянину Елисееву некое поощрение его трудов, не уточнив, однако, в чём именно будет оно выражаться. Осталось только заскочить к Эмме, просто попрощаться, потому как задерживаться сегодня Денневитц не велел, и отбыть в Кремль.
– Не вижу необходимости, – нашу с тёзкой идею применить внушение к помощнице Эммы, чтобы заставить Волосову выдать свои связи с Яковлевым и Кривулиным, надворный советник с ходу отверг. – Про её связь с Яковлевым мы и так знаем, как знаем и то, что связь эта не предусматривает знания Волосовой места пребывания своего нанимателя. А то, что она присматривает за Эммой Витольдовной по просьбе Сергея Юрьевича, мне Александр Андреевич уже подтвердил.
Хм, ничего себе Чадский работает! За день всё разнюхать – это ж уметь надо! Хотя нет, скорее всего, ротмистр знал и раньше, просто не сообщал Денневитцу. Интересно, кстати, а самому жандарму Юлия Дмитриевна на свою начальницу тоже стучит? Он-то ведь участвует в её разработке… Что-то не вхдохновляет меня такая вероятность, никак не вдохновляет. Нет, я понимаю, двойные агенты – один из стандартов работы спецслужб, но в данном конктретном случае это как-то уж очень нехорошо попахивает, пованивает, я бы даже сказал…
