Текст книги "Русская Америка. Голливуд 2 (СИ)"

Автор книги: Михаил Дорохов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)

Биглоу ткнул указательным пальцем в стол.

– А если Ардиццоне узнает, что мы задумали? Или Драгна? Они не будут сидеть сложа руки, – попытался охладить пыл своего босса Локк.

– Не узна́ют, – отрезал Биглоу, – Потому что им будет не до нас. Пока они будут бить друг друга, мы сделаем своё дело.

– А если они договорятся? Если Ардиццоне и Драгна объединятся против внешней угрозы?

Фред усмехнулся, покачав головой:

– Иногда ты меня удивляешь, Артур. Разве ты плохо знаешь людей? Ардиццоне считает себя королём. Драгна – наследным принцем. Они никогда не объединятся. Слишком много самолюбия, амбиций, и слишком много крови между ними уже пролилось.

Гангстер взял револьвер и постучал им по столу:

– Война между ними – это наш шанс. И если мы его упустим, потому что я буду сидеть в Тампе и разбираться со стариком МакАртуром, то мы навсегда останемся поставщиками из Флориды, которых используют, когда удобно. И которых кидают залётные идиоты. Сколько мы уже утопили таких на болотах? Ты помнишь? Лично я – нет. Каждый приезжает во Флориду в уверенности, что раз тут не Чикаго и не Нью-Йорк, то можно кинуть местных. Так и будем до конца жизни заниматься этой вознёй. Нет, к чёрту мелкие поставки и прочую шваль! Прямой канал с южных границ сюда – в Калифорнию. Вот наша цель!

Локк молчал. Он хмурился и думал. В словах босса была доля правды, но и ставки были очень высоки.

– Я сделаю, как ты сказал, – наконец произнёс советник, – Завтра утренним поездом отправлюсь в Тампу. Переговорю с нашими людьми, найду новых и постараюсь сдержать МакАртура.

– Не надо его сдерживать, – Биглоу поднял глаза на Артура, и взгляд его стал тяжёлым, – Надо дать ему почувствовать, что если он сунется на нашу территорию, то пожалеет. Я не хочу войны, Артур. Но я хочу, чтобы ОН боялся эту войну начинать.

– Понял.

Фред удовлетворённо откинулся в кресле и добавил:

– Ещё одно, – сказал он, когда Локк уже поднялся, собираясь уходить, – Пришли мне Билли.

Локк замер. Бровь его чуть приподнялась – единственное движение, выдавшее удивление.

– Билли? Шныря?

– Да, – Биглоу усмехнулся, но в его усмешке не было веселья, – Я хочу, чтобы Билли присмотрел за Мэгги. Чтобы она никуда не делась. И чтобы никто к ней не приближался, кроме меня.

Лицо Артура было непроницаемо – старый советник умел скрывать эмоции, когда это требовалось.

– Ты хочешь, чтобы твоя девушка была под охраной? – переспросил он, – Или ты не доверяешь ей и хочешь, чтобы за ней следили?

– И то и другое, – ответил Биглоу, не глядя на него, – Она… ценна.

– Ты же говорил, что она временная? Фред, ты же сам знаешь – всё это не должно мешать нашему бизнесу…

– Я знаю, – отрезал Фред, – Это никак ему не мешает. А ты стал задавать слишком много вопросов.

Локк помолчал несколько секунд, потом покачал головой.

– Нет вопросов, Фред. Билли будет здесь. Я прослежу.

– Вот и хорошо, – Биглоу взял со стола бутылку и пошёл в другую комнату, давая понять, что разговор окончен.

Советник вышел в коридор и закрыл за собой дверь. Прошёл по ковровой дорожке до лифта и нажал кнопку вызова. За ним тенью скользнул телохранитель. Внутри кабины, когда двери закрылись, Артур, наконец, позволил себе выдохнуть. И подумать.

Биглоу никогда раньше не просил следить за женщинами. Он пользовался ими, платил им, а потом забывал их. Женщины для Фреда были такой же расходной вещью, как патроны или бутылки с ромом. Они жили при нём, пока не надоедали.

Но Мэгги… эта рыжеволосая девица с ангельским лицом и повадками кошки, которая гуляет сама по себе, явно задела Биглоу сильнее, и вызывала нечто большее чем просто похоть. Локк видел, как его босс смотрит на эту неизвестно откуда взявшуюся актрисульку. Она позволяла себе отказывать Фреду. Жила отдельно и иногда, как будто таскала гангстера за собой, выгуливая того на светские вечера. А не наоборот, как это было раньше со всеми бывшими пассиями – приложениями.

Это было опасно не из-за того, что Мэгги могла предать – на такое способны и близкие соратники. А потому, что Фред впервые за долгие годы позволил себе привязаться. Привязанность в мире, где жил Артур Локк всегда являлась слабостью. Слабость же вела к смерти.

Локк вышел из лифта в холл, кивнул портье и вышел на улицу. Где-то вдалеке играл джаз, кто-то смеялся, кто-то ссорился. В кафе неподалёку под музыку в бешеном ритме крутились пары.

Советник устроился на заднем сидении чёрного «Паккарда» и всю дорогу думал, что делать. Билли Торнтон был надёжен. Ему постоянно поручали проследить за кем-то, и равных в этом деле ему не было. Помимо того у него имелся ещё целый ряд полезных навыков, которые зачастую оканчивались смертельным исходом для тех, на кого показывал пальцем Локк или Биглоу. Но Билли – это всего лишь инструмент. Если Фред прикажет охранять Мэгги, Билли будет охранять, если прикажет убрать – уберёт не раздумывая.

Но кто отдаст приказ, если сам Фред вдруг передумает? Или, не дай бог, потеряет чутьё? Артур Локк! И Артур прекрасно знал, что в конце концов Билли Торнтон беспрекословно подчинится именно ему, а не боссу. И будет молчать. Преданность такого человека не купить ни за какие деньги и старый советник это ценил весьма высоко.

Локк покачал головой, глядя в тёмное окно машины. Сколько лет он работал с Биглоу – и впервые босс боится не за деньги, а за девку. Мэгги О’Шей – вот кто теперь самое слабое место Биглоу. И если об этом узна́ют конкуренты – МакАртур, Драгна, Ардиццоне, да даже этот выскочка Кастеллано – они ударят туда. Потому что потеря любимой женщины – это боль, которая застилает глаза. А слепой босс – мёртвый босс.

Более того, Фред ещё и отсылает его в Тампу. Да, для Артура там есть задание, но с ним справились бы и другие. Похоже, он начал раздражать босса своей осторожностью и старомодностью. Раз так, то нужно избавиться как минимум от одной проблемы заранее. Нужно сделать всё, чтобы Мэгги исчезла из жизни Фреда. По-хорошему или по-плохому – неважно, главное, чтобы Биглоу забыл о ней.

Глава 9
Мюзиклы двадцатых

Кабинет, который я обустроил для себя на киностудии «Будущее», никогда не отличался особым уютом, и сейчас, когда я сидел за своим столом, заваленным листами сметы, техническими заметками и черновыми набросками раскадровки, он больше напоминал штаб небольшой армии перед решающим сражением, чем рабочее помещение кинопродюсера, и, по совместительству, главного сценариста компании.

Вечные адъютанты в виде чашки с остывшим кофе, что была прикрыта салфеткой от летящей из коридора пыли, и начатая пачка сигарет, из которой я вытащил уже третью за последний час. Её я так и не прикурил – просто держал в пальцах, покручивая и иногда поднося к носу, чтобы вдохнуть горьковатый запах табака. За окном уже рассвело, и я выключил настольную лампу. Тёплый свет весеннего солнца падал из окна на ворох бумаг, придавая моему кабинету вид уютного, но немного запущенного убежища человека, который работает больше, чем спит.

Часы пробили десять часов, и кабинет начал наполняться людьми. Сейчас в большом зале для съёмок было всё заставлено и там трудились рабочие, поэтому проводить совещание я решил у себя – в тесноте, да не в обиде.

Напротив, на двух стульях, принесённых из монтажной, потому что в кабинете имелось только одно гостевое кресло, уселись Френк Дафни и Грегг Толанд. Режиссёр выглядел уставшим после аврала с новой рекламой от владельца «Лос-Анджелес Таймс» – Гарри Чендлера. Под глазами у него залегли тёмные круги, а на щеке красовалась полоска от чернил, которую он и не заметил, когда посадил, пока делал какие-то заметки.

Тем не менее Дафни всё равно был доволен. Все были довольны, когда получили зарплату и обещанную премию за внеурочные. Выручка в виде процента с кассовых сборов от фильмов, перед которыми крутили рекламу, уже набежала в размере десяти тысяч баксов за все ролики. Такое ощущение, что весь город решил пойти на эти показы как на диковинку. При цене за билет в среднем пятьдесят центов мы получали только пять процентов. И если учесть, что в Лос-Анджелесе живет сейчас полмиллиона человек, то, похоже, что в среднем уже всё взрослое население увидело новое чудо техники. Ведь не в каждом кинотеатре крутили нашу рекламу. А Уорнеры хвастались, что им пришлось нанимать дополнительных гардеробщиков и билетёров.

Вдобавок каждый рекламный контракт принёс от десяти до двадцати тысяч долларов за работу чистыми. В итоге моя кинокомпания заработала за три последних месяца около 75 тысяч уже с вычетом налогов. Минус оплата труда, премии и расходники, и я имел в активе около пятидесяти тысяч. Почти половина того, что оказалось в моих руках после ограбления «Моргана».

Учитывая, что впереди мюзикл и уже есть новые рекламные контракты – я уже понимал, что бессонные ночи и масса потраченных нервов были не зря – «Будущее» быстро завоёвывало Голливуд, и это было видно даже по тому, как быстро рос доход моей компании на абсолютно новом продукте, который можно было реализовать всего лишь в нескольких кинотеатрах города. А что, если пускать деньги в выкуп кинотеатров? У-у-у! Но это позже…

Толанд сидел напротив Дафни с полузакрытыми глазами и, казалось, дремал, но я знал, что он просто обдумывает свои идеи и вопросы, и лучше его не беспокоить – Грегг всегда так делал перед важными техническими совещаниями, собираясь с мыслями и просчитывая варианты. Рядом с ними, прислонившись к стене и переминаясь с ноги на ногу, стоял Антон Мелентьев, который держал блокнот и что-то быстро писал карандашом, время от времени поднимая на меня глаза.

Я давно заметил за Антоном, что в движении ему лучше думалось, и сейчас его нетерпеливое постукивание пальцами по обложке блокнота выдавало внутреннее напряжение. Признаться, меня раздражало то, как он вечно носился вперёд-назад по кабинету, когда мы что-то обсуждали вдвоём. Но терпел. Я прекрасно понимал, что у творческих личностей – свои особенности. И у Мелентьева они были весьма простые и терпимые. Вот если бы он валялся во время съёмок в подворотне с какими-нибудь синяками-колдырями – вот это была бы проблема.

А ведь и такое бывало в Голливуде. Актёры приехали, всех загримировали, свет настроили, операторы ждут, хлопушка уже даже заснула… А режиссёр лежит в туалете бара в стельку пьяный. Мол, у него вчера случился творческий кризис – умерла от старости черепашка друга его двоюродного брата. Которую он видел всего лишь один раз в жизни, но, видите ли, наблюдение за ней подсказало ему тогда поехать в Тибет, поймать дзен и излечиться от шатания по ночным бабочкам.

Надя, моя секретарша-бухгалтер, устроилась на стуле у двери, положив на колени несколько папок, и терпеливо ждала, когда я начну диктовать поручения – её лицо было максимально сосредоточенным. Честно говоря, я уже не представлял свою работу без неё.

Костюмер и «предводитель» гримёров Пьер сидел на подоконнике, потому что все стулья были заняты, и нервно теребил край своего шейного платка, который он никогда не снимал, даже когда работал в жарком павильоне.

Барни, старый осветитель, примостился на корточках у двери, опираясь спиной о косяк, и держал в руках свою неизменную худую кепку. Он лазил с ней постоянно и контраст между наглаженными новыми брюками и рубашкой и вот этой затёртой восьмиклинкой был таким сильным, что мне казалось, будто Барни уже сросся с ней. Вообще, я давно подметил, что у людей от искусства очень часто есть какие-то вещи, с которыми они не могут расстаться и которые формируют их образ. Перстни, браслеты, элементы одежды. Причём эти творцы необязательно являются медийными личностями.

Лео и Эдди, наши монтажёры, стояли у окна и перешёптывались, поглядывая на меня с выражением профессионального любопытства – они уже привыкли к авралам, но каждый раз перед новым проектом начинали нервничать, потому что никто не мог предсказать, сколько времени займёт синхронизация звука и картинки и чего взбредёт сумасшедшему начальнику. Вообще, от них зависело многое. Снять фильм «Витафоном» – долго и трудно. А теперь представьте: если эти двое накосячат с нарезкой и монтажом, то всё это придётся переснимать. Поэтому больше меня они боялись только Френка Дафни, ибо тот бы их просто придушил их же цветастыми подтяжками.

Художник Милош, что всегда появлялся на совещаниях в неизменных шарфах, соревнуясь в их дикой расцветке с платками Пьера, просто сидел на полу, скрестив ноги, и разглядывал свои эскизы. Их количество уже стремилось к какой-то совершенно дикой цифре и очень раздражало остальных членов съёмочной команды, ибо Милош оставлял их повсюду: на стульях, на лампах, на подиумах, даже на столе у меня или у Нади. Но если кто-то по рассеянности или усталости не дай Бог садился на них – крику и возмущений было выше крыши – Милош тут же вспоминал о том, что злополучный листок ему нужен примерно как кислород для жизни, и начинал выяснять отношения с севшим на его очередное великое творение. Некоторые уже просто не реагировали на это и только махали руками, и тогда художник заламывал руки и дулся. Но работу свою он делал прекрасно.

И все мои сотрудники в этой комнате, включая Дафни, боялись низенькую худенькую Надю. Я буквально на своей шкуре ощутил – как важно, когда строгий секретарь, поблёскивая линзами очков, является «шлагбаумом» на пути к начальству. Раньше по молодости я и сам клял таких девушек, который с холодной отстранённостью скептически смотрят на тебя и говорят: «А вам назначено?». Теперь же, по другую сторону производственного и управленческого процесса я ценил это очень и очень высоко. Если бы не она, я бы вообще ночевал на студии и не вылезал из-за стола с бумагами и миллионом запросов подчинённых.

Такой вот «офис», где у каждого свои причуды. И сегодня предстояло обсудить моменты, которые я «задал в домашку» всем сотрудникам по их направлениям.

– Итак, друзья, – начал я, беря в руки верхний лист сметы и пробегая глазами по цифрам, которые мы с Надей и Френком набросали ещё утром, пока я пил первый кофе и пытался привести мысли в порядок, – Наш мюзикл для «Метро-Голдвин-Майер» будет сниматься с помощью «Витафона». Переходить на «Мувитон» пока рано, потому что технология ещё не обкатана для таких сложных сцен с больши́м количеством движущихся объектов, а рисковать репутацией перед Луисом Майером я не намерен. Он человек сугубо деловой и, если что-то пойдёт не так, «МГМ» выбросит нашу компанию из списка своих подрядчиков и найдёт кого-нибудь другого как прокладку. Прокладка купит у нас разовую лицензию и будет плясать под дудку Луиса, поэтому нам нужно удержать формат равного партнёрства с «Метро». Они большие, но только у нас есть то, что им нужно. Надеюсь, всем понятно, что этот проект – совсем другие деньги и статус?

Дафни кивнул, но я заметил, как он поморщился – словно съел что-то кислое, – и его брови сошлись на переносице. Он всегда так делал, когда предчувствовал технические сложности, которые лягут на его плечи.

– С «Витафоном» работать над мюзиклом будет сложно, мистер Бережной, – произнёс режиссёр, осторожно подбирая слова, – Сложно, особенно когда речь идёт об оркестре для мюзикла. Вы же понимаете, что это не одна актриса, стоя́щая неподвижно у декорации фонтана, а двадцать или двадцать пять человек с музыкальными инструментами. И все они будут сидеть на стульях, перелистывать ноты, кашлять в паузах и скрипеть при малейшем движении. Микрофон «Витафона» уловит всё это, и потом, когда мы будем слушать готовую запись, у нас сложится впечатление, что оркестр репетировал в столярной мастерской, а не в павильоне.

Я усмехнулся:

– Мистер Дафни, у нас будет три комплекта аппаратуры, и снимать мы будем в новом большом павильоне, который нам отдали Уорнеры. Мы сделаем так: построим три сцены и проложим рельсы для всей будки операторов таким образом, чтобы она плавно и быстро поворачивалась между тремя локациями. Оркестр в одной части, например, слева. Потом танцоры и актёр и ещё танцоры и актёр. Как только отснимем часть с оркестром, свет над ними поменяется и их «Витафон» перенастроят.

– А зачем нам снимать и оркестр? – удивился кто-то.

Я терпеливо принялся объяснять:

– Оркестр подснимем в самом начале, позади него на фоне будет название мюзикла. Это нужно для демонстрации возможностей звука. И больше даже для других кинокомпаний, которые придут за лицензией на съёмки «Витафоном». А затем камера будет перемещаться только между двумя сценами, а оркестр будет себе играть, когда положено. Пока на одной сцене будет происходить действие – на второй меняются декорации. Зато у нас станет меньше дублей и появятся плавные переходы.

Дафни снова подал голос, но теперь он выглядел более сосредоточенным, чем в начале разговора, а его голос уже приобрёл ту деловую твёрдость, что меня радовало.

– С рекламой мы хотя бы знали, что снимаем одну актрису или одного актёра, и все проблемы упирались в настройку микрофона и ламп. А здесь – очень много «вводных». Если что-то пойдёт не так, мы не сможем просто переснять один дубль – придётся переснимать гораздо больше, потому что каждый элемент завязан на другой.

– Я знаю, Френк, – ответил я, – Но если мы сделаем этот заказ и покажем такой мюзикл, это будет означать, что «Будущее» способно на то, на что никто другой в Голливуде пока не отважился. Не только Майер даст нам деньги – за ним потянутся другие. В Голливуде не идиоты, они прекрасно понимают, что делается легче, а что сложнее, и если мы докажем, что подобное нам по силам, заказы потекут рекой. Тем более, я уверен, что тогда и дооборудование кинотеатров пойдёт быстрее.

Френк кивнул:

– Вы правы, мистер Бережной, – сказал он, – Но я всё равно буду нервничать из-за согласованности действий всех трёх сцен до самого конца съёмок.

– Это ваше право, мистер Дафни, – усмехнулся я, – Я тоже буду нервничать, просто показывать это не буду…

Все вокруг заулыбались.

А я закончил:

– Как раз надо добиться согласованности до начала съёмок. Вместе с постановщиками сцен, которые прибудут из «Метро-Голдвин-Майер».

Режиссёр всё ещё оставался сосредоточенным и нахмуренным. Он задал вопрос, который, как я понял, мучил его всё это время:

– А что за формат отношений будет с постановщиками «МГМ»? Потому что объяснять, как работает «Витафон» людям, которые привыкли к театру или «прошлому веку» кино – это задачка-то непростая. Им нужно вбить в голову: почему певец не может двигаться во время пения, и почему танцоры должны всё время быть в поле зрения камеры и замирать по сигналу, оставаясь на местах, когда объектив уйдёт с их плана.

– Мистер Дафни, главенство над постановщиками «МГМ» тоже будет за вами. Режиссёр от «Метро-Голдвин» будет ВТОРЫМ режиссёром. То есть вашим помощником, – ответил с улыбкой я, и Дафни заметно расслабился и даже приободрился, – Мелентьев и Коллинз объяснят постановщикам, выше какой громкости нельзя петь, а вы – как нужно двигаться, чтобы микрофон нормально уловил голос, а не сторонние шумы. Если понадобится, я сам подключусь к разговору, но я надеюсь, что вы справитесь. У вас полная свобода действий. До съёмок вы все сможете отрепетировать и поставить так, как нужно. Луис Майер обещал мне в сегодняшнем телефонном разговоре, что вы можете взашей выгонять тех, кто откажется выполнять новые требования. С дисциплиной на площадке у «МГМ» всё строго… Съёмки начнутся только после того, как всё действо на всех трёх сценах будет заучено назубок. Поснимаете репетиции «вхолостую». То есть вместе с камерой, которая будет двигаться и станет понятно – когда и кому начинать работу на определённой сцене и петь. С этим вы справитесь?

– Да, – ответил Дафни уже более решительно.

Я удовлетворённо кивнул и перешёл к ещё одному насущному вопросу:

– Меня больше волнует свет. Барни, что скажешь?

Барни подал голос:

– Мистер Бережной, я-то всё настрою. Но проблема не в этом, – ответил осветитель, – При съёмке с «Витафоном» обычные лампы начинают жужжать так, что микрофон сходит с ума. Ну вот в прошлый раз мы ставили специальные, бестеневые. Один комплект – терпимо. Но если мы поставим три комплекта для трёх сцен, и дубли будут долгие, то они нагреются как адские печи. В павильоне будет пекло, музыканты, извините, начнут потеть, а пот, кстати, это тоже лишний шум, когда капли падают на пол или на ноты. Я не говорю уже о том, что лампы могут лопнуть от перегрева прямо во время дубля, и тогда всё пойдёт насмарку. И о работе гримёров.

Я прекрасно понимал: о чём говорит осветитель, и знал «наперёд» даже больше, чем он. Тем не менее диалог с подчинёнными – это путь к их росту. В педагогике самое сложное – терпение. Не сказать – как надо, а заставить «ученика» шевелить мозгами и понимать процесс. Поэтому на подобных собраниях я не выдавал готовые решения, а направлял свою команду в нужном русле. Да, я обладал послезнанием, но одно дело – быть в курсе всего этого по учебникам истории кино, совершенно другое – быть в конкретном моменте истории. И мои подчинённые иногда выдавали такие решения, что я сам удивлялся.

– Согласен, Барни, – ответил я, поворачиваясь к нему, – Поэтому мы будем использовать комбинированную схему освещения. Основной свет – специальные лампы, но мы расположим их так, чтобы они не пускали прямой центральный пучок на сцену. Уже чуть снизим воздействия на тела и лица актёров и оркестра. Главным образом – оркестра. Вспомогательный свет делаем из обычных ламп, но с дополнительной изоляцией. У нас есть карт-бланш от «Метро-Голдвин» по смете, мы используем их ресурсы и допсвет тоже возьмём самый лучший с новыми трансформаторами, которые выведем за павильон. Антон, – обратился я к оператору, – Ты займёшься вместе с Коллинзом тестированием всего этого хозяйства. У нас есть три дня до того, как приедут постановщики из «МГМ», и я хочу, чтобы к их приезду у нас был готов рабочий режим, который не будет убивать музыкантов и не заставит лампы взрываться каждые полчаса.

Мелентьев оторвался от своего блокнота и кивнул, затем что-то быстро записал.

– Хорошо, Иван Алексеевич, – сказал он, – Я завтра же с утра займусь этим. Коллинз хотел попробовать новую схему заземления для усилителей, чтобы убрать фоновый гул, и мы сможем совместить настройки.

– Это будет замечательно, если мы «уберём» сразу несколько частот – тогда и настройка самого «Витафона» облегчится, – удовлетворённо отметил я.

Барни хмыкнул и покачал головой. Он всегда был скептиком:

– Мистер Бережной, – сказал он, – Всё равно остаётся открытым вопрос с охлаждением павильона. Ну допустим звук «Юпитеров» мы приглушим и снизим некоторые тепловые и световые пучки в лица. Но если лампы будут работать на полную мощность постоянно во время всего съёмочного процесса, температура в помещении в целом поднимется до такой, что музыканты или танцоры могут начать падать в обморок. Я не шучу, я уже видел такое на съёмках в прошлом году на старой работе, когда мы ставили свет с бо́льшим количеством статистов. Помнится, тогда медики увезли три человека с тепловым ударом. А я уверен, что у нас температура явно будет выше.

Я кивнул и нахмурился:

– Да, это проблема…

– Можно сделать график отключений и перерывов, – тихо предложил Барни.

Режиссёр Дафни тут же взорвался тирадой:

– Куча перерывов – это полное дерьмо! Актёр или погружен в роль, или нет. Я привык работать сплошняком! Бегать туда-сюда это полная чушь! Это будет мешать…

Я поднял руку, останавливая его словесный поток:

– К сожалению, без этого мы рискуем попасть на другие проблемы, мистер Дафни. Представьте, что, например, Мери Пикфорд грохнется в обморок и её увезут на скорой. Она – натура ранимая… Может потом две недели не выходить на съёмки. И перерыв будет более ощутимым, и, будем честными, дорогим по деньгам.

Брови Френка взлетели вверх:

– Пикфорд?

– Ну да, – ухмыльнулся я, наблюдая, как вытягиваются лица присутствующих при упоминании звезды первой величины всей Америки, и первой актрисой Голливуда, что зарабатывала в год больше миллиона долларов.

– А она может сняться в нашем мюзикле?

– Это один из вариантов, которые рассматривает «Метро-Голдвин»… – пожал я плечами, как будто говорил о чём-то само собой разумеющемся.

– Но она же противница звука! – подал голос Лео.

Я торжествующе откинулся на спинку кресла и обвёл всех глазами:

– У меня ответ простой – Дуглас Фэрбенкс. Её муж. После съёмок в нашей рекламе он не сходит с первых полос газет, а «МГМ» и «Парамаунт» предложили ему две новые роли без кастинга. И ещё сыграть в мюзикле на Бродвее. Так что «Гильдия», куда входят противники звука, начинает давать трещины. Некоторые из актёров, думаю, в ближайшее время, как минимум, захотят «попробовать» себя в новом виде искусства. Это раз. «МГМ» и «Парамаунт» умеют уговаривать – это два. «Уорнеры» вообще хотят снимать в будущем больше звукового кино. А нашим звёздам тоже надо оставаться на коне, вкусно есть, покупать красивые тачки и закатывать дорогущие вечеринки. Ну… или отдать сцену молодым, кто готов работать со звуком. Я хочу, чтобы вы все поняли: нас прощупывают не только кинокомпании, но и актёры. Так что «пробные» шары в нашу лузу в виде знаменитостей – вполне реальный вариант. Луис пока не назвал главную звезду мюзикла, но поверьте, там может оказаться даже те, кто раньше высказывался против звука.

Воцарившуюся тишину первым нарушил Дафни:

– Тогда у меня нет вопросов. Но всё-таки перерывы…

– Мы будем делать перерывы между несколькими дублями. По десять-пятнадцать минут, чтобы павильон проветривался, а музыканты и танцоры могли прийти в себя. И ещё – я распоряжусь, чтобы на студии установили дополнительные вентиляторы. Но чтобы они не гудели как самолёты, а были максимально тихими.

– А если они всё равно будут гудеть? – упорствовал Барни.

– Тогда мы будем выключать их на время записи, – ответил ему я, – И включать снова в перерывах. Френк, когда будете репетировать – мы замерим время – через сколько делать эти перерывы, чтобы снизить их количество. А, да! Плюс на технических выходах будем расстилать ковры… Надя, запиши – нужно закупить два десятка…

– Зачем? – удивился Барни.

Костюмер Пьер подал голос:

– Видимо, чтобы на подошвы не попало ничего лишнего, когда все выйдут на перерыв?

– Абсолютно верно! Чиркнет острый камешек подошвой по сцене – «Витафон» считает его сразу, – кивнул я, – Если звук будет слишком «визгливым», то может даже лопнуть лампа.

Тем временем Пьер слёз с подоконника и подошёл ближе к столу, по-прежнему теребя свой шейный платок. Он выглядел озабоченным, но он в принципе не выходил из этого состояния никогда. Мне иногда казалось, что Пьер даже спит в состоянии вечной тревоги.

– Мистер Бережной, – начал он осторожно, – А что по поводу костюмов? При движении танцоров ткань может шелестеть. Шёлк, например, или атлас – они очень шумные. Я могу предложить использовать более плотные материалы, но они хуже драпируются и выглядят не так эффектно на камеру. Как быть?

– Это хороший вопрос, – задумчиво постучал я карандашом по столу, – Пока мы не перешли на «Мувитон», никаких шуршащих тканей и громкой обуви. Бери плотное, тем более что все танцы этого мюзикла медленные. Постараемся минимизировать одежду…

На меня уставились ошарашенные глаза. Ну да, в это время в фильме заголяться не принято. Для этого джентльмены, оставив своих верных жёнушек дома, дружно топают в какое-нибудь кабаре.

– Я имею в виду, например, вечерние открытые платья, – усмехнулся я, – В любом случае в ближайшее время в звуковых фильмах можно забыть про чечётку и всё прочее в том же духе. За такие заказы мы даже браться не будем – подождут. Да! И никаких жёстких подошв. Все танцоры должны быть в мягкой обуви – резина, войлок, что угодно, лишь бы они ступали бесшумно. И то же самое с костюмами – никаких лишних деталей, которые могут тереться друг о друга и создавать шум. Учти, Пьер – никаких воланов на платьях девушек, никаких складок. Для мужских костюмов сделай так, чтобы они максимально были прижаты к телу. Всё должно быть простым и функциональным.

– Для фраков, например, можно вшить внутри петли, чтобы стягивать полу или и тогда уже меньше шуршания, – задумался костюмер, – И я возьму французский крой рубашек под старину, но сделаю на них стоячие воротники, тогда не надо будет использовать накрахмаленные манишки под фраки, и они не будут шелестеть…

Честно? Я понятия не имел – что такое «французский крой под старину» и как он выглядит, но раз Пьер говорит, что это может спасти положение – значит, пусть так оно и будет. В конце концов, продюсер не должен всё знать до таких мелочей.

– Давай! Проработай варианты и мне на стол! – легонько хлопнул я ладонью по кипе бумаг на столешнице.

Пьер кивнул и отошёл к окну, что-то бормоча себе под нос – наверное, перебирал в уме варианты тканей, которые подходили бы под мои требования.

Милош, художник декораций, отложил свои эскизы в сторону и поднял голову. Его шарф уже свисал почти до пола, создавая впечатление, будто Милош только что вернулся с прогулки. Может, намекнуть ему на то, что это не очень-то безопасно и удобно? А то купит себе кабриолет и закончит как Айседора Дункан – зажуёт шарф в колесо и привет… Что-то сегодня много каламбурю про себя. Но всё же… Тем более, после гонораров за ролики и как закончим мюзикл для «МГМ» – Милош точно сможет позволить себе неплохой кабриолет, да и дело понемногу идёт к лету.

– А что с декорациями? – спросил он, и в его голосе послышалось сомнение, – Мы же не можем освещать их так же, как обычно, если свет будет плоским и без теней. Всё будет выглядеть как нарисованная картонка, а не как настоящее место действия. Я предлагаю сделать их более контрастными, использовать яркие цвета, чтобы они не сливались с актёрами…

– Это проблема, – ответил я, – Учитывая, что у нас будет много людей в кадре и нужен будет акцент на актёрах на первом плане – свет убьёт часть оттенков ещё сильнее, чем когда мы снимали рекламу. Я хочу, чтобы ты поработал с Барни и его командой – они подскажут, какие цвета лучше ложатся при таком освещении, а какие выглядят грязными и блёклыми. И ещё – мы будем снимать три сцены, и декорации должны меняться быстро и бесшумно. Камера смотрит на одну сцену – на второй меняем декорацию – камера возвращается и в кадре уже другой задник. Не должно быть никакого грохота и лязга, потому что микрофон всё запишет. Подумай, как это можно организовать. Может быть, с помощью подъёмных механизмов? Только нужно прогнать с техниками этот момент, чтобы не было ни одного скрипа – роллет с декорациями будет располагаться близко к самому «Витафону». Высота нового павильона должна позволить подвесить всё под потолком. Менять декорации будешь лично, пока будут идти дубли.