Текст книги "Тайная война Разведупра"

Автор книги: Михаил Болтунов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 19 страниц)

В марте 1946 года Аллана Мея арестовали. Через два месяца в Лондоне состоялся суд. Он получил 10 лет тюремного заключения. Ученый не выдал никого и не признал себя виновным.

Через 6 лет он вышел на свободу, но в Англии ему не разрешили заниматься исследованиями. Аллан Мей уехал в Гану, где стал профессором физики столичного университета.

«Ахилл»: «Это огромная работа»

Теперь пришло время рассказать о еще одном Герое России, полковнике ГРУ Артуре Адамсе. Правда, столь высокого звания он был удостоен только через 30 лет после смерти.

Жизнь Артура Адамса – удивительна. Он родился в Швеции, но после смерти отца семья переехала в Россию, на родину матери. Однако вскоре и мать умерла, а маленький Артур попал в приемную семью. Его взял на воспитание друг отца, инженер Винтер.

Приемный отец устроил Артура в школу при минных классах, которые располагались в Кронштадте.

Здесь он приобщился к революционной деятельности.

По окончании школы минного регулировщика Адамса направили на работу в Николаев. Но вскоре за участие в забастовке его сослали в Олонецкую губернию.

Адамс бежал из ссылки и вернулся Петербург. Однако жить, постоянно скрываясь, было невозможно, и Артур уехал в Германию, по рекомендации одного из друзей устроился на фирму «Интернешнл дженерал электрик». Оттуда его послали в Италию, потом в Аргентину. Там он принял участие в забастовке, был задержан полицией и посажен в плавучую тюрьму. Вскоре пароход с арестантами двинулся в путь. Аргентинские власти выслали забастовщиков в Европу. Однако после долгого и утомительного плавания в Амстердаме плавучую тюрьму не приняли, арестантов на берег не выпустили и отправили обратно через океан.

Но и аргентинским властям не нужны были бунтовщики. Их пересадили в трюм судна береговой охраны. Предстояло новое плавание через океан в Европу.

Ждать пришлось два месяца. Наконец полиция перегрузила арестантов на итальянское судно, которое отплывало в Германию.

Так началось третье путешествие Адамса через океан. Однако ему не суждено было завершиться в Европе. В одном из уругвайских портов Артуру удалось бежать.

Когда обстановка в Аргентине успокоилась, Адамс вернулся в Буэнос-Айрес. Теперь он устроился на работу во флотскую команду, отправляющуюся в США.

Летом 1908 года Артур уже трудился на судостроительной верфи в г. Куинси. Однако вскоре он перебрался в Канаду, где поступил в Торонтский университет, на механический факультет. После окончания учебного заведения Адамс стал дипломированным инженером-механиком.

За время учебы в университете он получил канадское гражданство, как гражданин, родившийся в Швеции.

Теперь Адамс, инженер, обладающий канадским паспортом, переезжает в США, где устраивается на работу на автомобильный завод Форда.

Поскольку Артур живет в Соединенных Штатах, он призывается на службу в армию, оканчивает офицерские курсы резервистов и становится сначала капитаном, а потом получает майорское звание.

В 1921 году он возвращается в Россию. Его образование, инженерные знания и опыт пришлись очень кстати. Артур Адамс становится директором Московского автомобильного завода АМО.

Позже вся его жизнь будет связана с высокими руководящими должностями в ВСНХ СССР, в Авиатресте, в Главном управлении военной промышленности, на заводе «Большевик».

Перед тем как прийти в разведку, Артур Александрович Адамс занимал пост члена коллегии Главного управления авиационной промышленности, помощника начальника этого же управления. То есть, по нынешним меркам, пост заместителя министра.

Однако в 1935-м, в возрасте 50 лет, Адамс резко меняет свою жизнь – он становится сотрудником военной разведки.

Его работа в Разведуправлении Красной армии складывается непросто. В 1937 году Управление госбезопасности НКВД выдвигает обвинение в связях с неким Блюгерманом, а также в том, что во время работы в Управлении авиационной промышленности он закупал оборудование за границей по завышенным ценам.

Руководству Разведуправления в этот раз насилу удалось защитить своего сотрудника. Однако в следующем, 1938 году его все-таки отзывают из-за границы и увольняют из военной разведки. Но через год вновь возвращают в Разведуправление и направляют в Нью-Йорк. Теперь он президент «Технологической лаборатории», авторитетный специалист с хорошими связями.

Зимой 1944 года «Ахилл» (оперативный псевдоним Адамса) узнает, что один из друзей его агента «Эскулапа» работает в секретной лаборатории, которая занимается разработкой атомной бомбы.

Будь на месте Адамса другой человек, возможно, он и не обратил бы внимание на эту информацию. Ведь в США об этих исследованиях практически никто не знал, да и из Центра недавно пришел приказ: «Не отвлекаться по прочим, хотя и соблазнительным возможностям…»

И все-таки Адамс отвлекся. Будучи опытным, высококвалифицированным инженером, он сразу понял важность этого сообщения.

Срочно встретился с резидентом военной разведки в Нью-Йорке Павлом Меклишевым и доложил информацию.

На следующий день Центр получил радиограмму от Ахилла: США ведут активные работы по созданию атомной бомбы. Далее Адамс предлагает привлечь к сотрудничеству старого знакомого «Эскулапа», ученого-физика Мартина Кэмпа. Тем более, что американец уже согласился на первую встречу.

Эта встреча состоялась. А вот чтобы встретиться еще раз, надо было получить разрешение в НКВД. А оттуда, по сути, пришел отказ. Начальник Первого управления ответил, что «Мартин Кэмп является объектом нашей разработки».

В этих условиях Центру ничего не оставалось другого, как запретить встречу и контакты с Кэмпом прекратить.

Однако было поздно. Не дождавшись ответа, Адамс выехал на встречу. Кэмп вручил ему увесистый портфель, попросил утром вернуть. В портфеле оказалось около тысячи листов документов. Все их надо было перефотографировать за одну ночь.

С этой невероятно трудной задачей «Ахилл», тем не менее справился. Утром портфель был возвращен ученому.

«Мой источник, – писал Артур Адамс начальнику Разведу-правления, – специалист высокой квалификации. Сначала нужно в срочном порядке, а не в порядке очередности, ознакомиться с посылаемым мною материалом.

Это огромная работа. Это только начало. Я буду несколько раз получать от него материал. В первой оказии 1000 страниц. Материал совершенно секретный».

Документы передали в Комиссариат химической промышленности СССР. Ответ был таков: «По отзыву Народного Комиссариата химической промышленности СССР, все вышеуказанные материалы представляют исключительную ценность».

Следующая встреча «Ахилла» с Кэмпом была не менее продуктивной. Источник вручил военному разведчику более двух тысяч страниц секретных документов по ядерному проекту. Вместе с материалами были переданы и образцы урана, бериллия и флакон тяжелой воды.

Были еще и последующие встречи – в мае, июне, августе. Кэмп передал еще почти полторы тысячи листов документов. Однако встреча, запланированная на сентябрь, не состоялась. Ученый не вышел в указанное место.

Только через несколько месяцев Артуру Адамсу удалось узнать, что Мартин Кэмп тяжело болен. Его свалил какой-то неизвестный медицине недуг. Судя по всему, это была лучевая болезнь.

…В ноябре 1944 года «Ахилл» попал в поле зрения контрразведки. После встречи на конспиративной квартире с Павлом Ме-клишевым Адамс заметил за собой слежку. За его автомобилем неотступно следовала какая-то машина. «Ахилл» понял: за ним ведется наблюдение.

Так повторилось на следующий день, и через день, два, неделю, месяц. Адамс прервал все контакты со своими агентами. Однако жить приходилось в постоянном страхе – арестовать могли в любой момент. Но, видимо, у фэбээровцев было недостаточно доказательств.

По выводу Ахилла из США Центр совместно с резидентурой разработали целую спецоперацию. Адамсу удалось ускользнуть из-под бдительного ока фэбээровцев.

В 1946 году Артур Александрович Адамс после длительной командировки вернулся в Москву.

«ЖИЗНЬ ПРОЖИТА НЕ НАПРАСНО»

Было три часа ночи, когда в доме Мажоровых раздался звонок. Юрий Николаевич и сейчас, через много десятилетий, помнит ту резкую и властную трель звонка. Ему исполнилось шестнадцать. Он учился в школе. Рядом с ним – отец, мать, сестра, друзья. Что еше надо для счастливой жизни? И Юрка был счастлив. До этого самого момента, до трех часов ночи 1938 года.

Все проснулись. Отец встал, открыл дверь. В комнату вошли пятеро: двое в кожаных куртках, третий – в шинели с винтовкой на плече. За их спинами переминались с ноги на ногу управдом и дворник.

– Мажоров Николай Андреевич? – спросил, обращаясь к отцу, один из вошедших.

– Да, это я, – отозвался отец.

– Одевайтесь. Всем остальным оставаться на своих местах. Мы будем проводить обыск.

Юра помнит окаменевшую от испуга мать, глаза сестренки Ани, отцовские пальцы, судорожно охватившие колени.

Обыск длился три часа. Энкавэдэшники не спешили. Они вытаскивали из шифоньера каждую вещь, тщательно ощупывали ее, выворачивали, перетряхивали. Потом добрались до письменного стола, вынули коробку с фотографиями. Разглядывали, кто изображен на карточках, то и дело спрашивали: «Это кто? А это?..» Разворачивали и читали письма, также попутно интересуясь: «От кого? Откуда? Кем вам приходится?..»

Следующим этапом обыска стали они с сестрой Аней. Юрию приказали встать с кровати, перевернули матрац, белье. То же самое проделали с Аней. Ближе к шести часам утра обыск был закончен. Отцу приказали надеть верхнюю одежду. Мама спросила, где можно узнать о судьбе отца. Ответили, мол, разберемся, а там будет видно.

Отца увели. Помнится, они еще долго сидели с мамой и плакали. От боли, от обиды, от стыда. А в душе звучал вопрос, на который он так и не нашел ответа: «За что?..»

Его отец, Николай Андреевич Мажоров, родился и вырос в семье матери-одиночки, которая воспитывала его и сестру без мужа. Жили бедно и тяжело. Мама работала прачкой. Он закончил всего 4 класса, мальчиком учился у электромонтера, потом работал.

В Первую мировую был мобилизован на фронт, воевал, получил ранение и контузию, попал под немецкую газовую атаку.

Революцию принял с восторгом, вступил в Красную гвардию. Участвовал в боях против Колчака и белочехов.

После Гражданской войны Николай женился, и они переехали и обосновались в Ташкенте. Никаких высоких должностей он не занимал, работал электромонтером. В семье никто и подумать не мог, что случится подобное. Но оно случилось.

О тех днях Юрий Николаевич Мажоров будет вспоминать так: «Мы сидели как пораженные громом. Наш папа такой честный, такой патриот – и вот теперь его забрали. Что будет с нами? Это мы почувствовали очень скоро. Из многих наших знакомых проведать нас пришел только один – Михаил Ефимов. Мы почувствовали, как вокруг нас образуется какая-то пустота. Даже мамины братья куда-то попрятались.

А положение было хуже некуда. Мама не работала, мы учились. Денег нет, на что жить? Я начал учебный год в 8-м классе, Аня – в 7-м. Пришлось из школы уйти».

Но куда идти шестнадцатилетнему парнишке, как устроиться на работу? За спиной всего семь классов, профессии никакой. Помогло детское, а позже и юношеское увлечение радиотехникой.

Все дело в том, что радиолюбительством увлекался огец. Юре в ту пору было лет девять – десять. Папа покупал много деталей, ламп. Поначалу радиолампы просто нравились: кругленькие, блестящие, с никелированными цоколями. Они стояли сверху приемника и при включении, особенно в темноте, загадочно светились.

Когда отец вместе с другом – инженером Василием Гончаровым собирали радиоприемник, Юра всегда был рядом с ними: слушал, наблюдал, учился.

Позже отец отошел от увлечения радиотехникой, а вот Мажоров-младший, что называется, прикипел душой к радио.

Помнится, нашел он в доме старую брошюрку под названием «Радиокопейка». Издавалась тогда такая и вправду стоила копейку. А вот польза от этого издания оказалась огромной. Во всяком случае, для Юрки Мажорова.

Словом, прочел он в «Радиокопейке» статью о том. как можно самому сделать детекторный приемник. Для него не нужны были ни батареи, ни радиолампы. Но необходимы кристаллы. Пришлось в пробирку напильником настругать свинцовый порошок, затем насыпать серы, перемешать и нагреть. Содержимое в пробирке расплавилось. Юра остудил и разбил пробирку. Так были добыты кристаллы, которые вскоре он залил свинцом. Металлическую спиральку припаял к мягкой свинцовой палочке. И. наконец, все это собрал на эбонитовой подставке, которую сам же и выпилил. Гнезда, зажимы, наушники, конденсатор нашел у отца. Подключив антенну и заземление, Юрий надел наушники, стал искать точку на кристалле. И каково же было ликование, когда ясно услышал сначала голос диктора, потом музыку. Первой победе Юрия радовалась вся семья.

Успех окрылил. Вскоре в той же «Радиокопейке» появилось описание детекторного приемника Шапошникова. Юрий изготовил и его. Теперь он принимал не только ташкентский передатчик, но и слышал Самарканд.

Однако детекторный приемник вскоре перестал его увлекать. Он мечтал создать радиоприемник на лампах. Вместе с другом Шуриком Чепурновым копили деньги на конденсатор переменной емкости, который стоил по тем временам серьезные деньги – 5 рублей (!). Ящик для приемника сделал папа Шурика, дефицитную лампу «Микро» дал отец Юрия. И вскоре приемник, собранный друзьями, заработал.

Только теперь они слышали голоса множества станций, и в основном дикторы говорили на иностранных языках. Испытали приемник друзья в новогоднюю ночь на 1933 год.

Увлечение радиолюбительством помогло ему в трудную минуту. Парня взяли на работу радистом в Ташкентский банный трест. А осенью он поступил в местный техникум связи. Теперь до трех часов дня Юрий учился, а в четыре уже был на работе. Смена заканчивалась в полночь. Наутро опять в техникум.

Радиоузел Юрия Мажорова обслуживал две бани и две парикмахерские. Сложность была, правда, в том, что радиоузел следовало еще оборудовать – протянуть проводку по помещениям, установить динамики. Основой для создания узла должна была стать радиола Д-11 – достаточно большое сооружение в человеческий рост, футляр которого изготовлен из полированного ореха, гикала настройки – словно большой циферблат с часовой и минутной стрелками. Радиолу, видимо, когда-то приобрели за рубежом. Но беда в том, что она не работала. Схема к ней отсутствовала, а состояла радиола из американских деталей.

Ее уже пытались отремонтировать различные специалисты, но, увы, попытки не увенчались успехом.

На молодого радиста, признаться, тоже никто особых надежд не возлагал, но попытаться все-таки разрешили.

Изучив содержимое радиолы, Юрий понял: сгорел силовой трансформатор. Но он не подлежа,! разборке. При выходе из строя его попросту заменяли новым. Но где взязь этот новый? Значит, выход один – разбирать и ремонзировать самому.

Трансформатор представлял собой запаянную металлическую коробку, облитую битумом. Две недели Мажоров обжигал на костре битум, распаивал коробку, потом перематывал трансформатор. И аппарат наконец заработал. На чудо возрождения радиолы сбежалось посмотреть все банное начальство – заведующая, бухгалтер, завхоз. Мажорова хвалили.

Неплохо шли дела у Юрия и в техникуме. В октябре 1938 года его даже приняли в комсомол. Хотя этот факт для него до сих пор остается загадкой – ведь его отец был репрессирован.

Не оставил Юрий и свое увлечение. Правда, теперь радиолюбительством особенно заниматься было некогда, с раннего утра до полуночи то учеба, то работа. Но существовали прекрасные дни – каникулы. На каникулах он собрал и настроил первый в своей жизни супергетеродинный приемник, о котором прочитал в журнале «Радиофронт». Назывался он ЛС-». Этот приемник стал без сомнения новым этапом в развитии радиотехники для всех радиолюбителей.

Вскоре в том же журнале Юрий обнаружил описание любопытного экспоната Всесоюзной радиовыставки – 16-лампового, весьма сложного приемника, автором которого был некто Докторов. Фамилия создателя Мажорову ровным счетом ничего не говорила, а вот приемник собрать захотелось. И Юрий его собрал. Он принимал много станций в коротковолновом диапазоне.

…В марте 1940 года возвратился домой отец. Оказывается, после ареста он находился в пересыльной тюрьме в Ташкенте. Его допрашивали, били, требуя сознаться, что состоит в организации анархистов. Сломали ключицу, ребро. Заставили подписывать какие-то документы. Отец не подписал ничего.

Потом его перестали допрашивать, словно о нем забыли. Скорее всего, так и было. И только поездка матери Юрия в Москву, где она пробилась к следователю на Лубянку, помогла освобождению отца.

Через полгода, в октябре 1940-го. Юрия Мажорова призвали в армию. Он был отличником учебы, занимался уже на 4-м курсе, и до окончания оставалось совсем немного – написать диплом, да защитить его. Однако окончить техникум ему не дали.

Красной армии штыки…

В военкомат Юрия Мажорова провожали всей семьей – отец, мама, сестра Аня. На площади перед зданием Ташкентского военкомата – толпа людей, слышится смех, плач, шутки, выкрики.

Вскоре подали автомашины. Какой-то военный выкрикивал фамилии. среди которых была и его, Мажорова. Теплые вещи приказали вернуть провожающим. Это показалось странным, ведь призывники считали, что их сегодня же отправят эшелоном куда-нибудь на Север или как минимум в Центральную Россию. Но их отправили, по сути, на соседнюю улицу, которая называлась Саперной. Там располагалась воинская часть и школа младших командиров.

Прозвучала команда «К машине!», они спрыгнули на плац, построились и строем зашагали… в столовую. Так 4 октября 1940 года призывник Юрий Мажоров впервые попробовал солдатский суп и кашу, надел гимнастерку и накрутил обмотки. Он попал в учебную роту, где готовили радиотелеграфистов для частей особого назначения – ОСНАЗ. В будущем выпускникам этих учебных подразделений предстояло заниматься радиоразведкой.

За время обучения курсантам роты предстояло научиться многому – принимать на слух сигналы азбуки Морзе, овладеть техникой передачи этих сигналов на радиопередатчиках, а также научиться с помощью радиопеленгаторов определять местоположение источников радиосигналов.

Воинской частью командовал капитан Плошай, который недавно вернулся из Испании. На его гимнастерке красовался боевой орден Красной Звезды. Первый месяц ушел на отработку курса молодого бойца – строевая подготовка, отход и подход к начальнику, приветствие, движение в строю. Курсанты пели строевые песни: «По долинам и по взгорьям», «Броня крепка и танки наши быстры».

На исходе месяца они приняли присягу и получили оружие – винтовки 1896 года конструктора Мосина. Начались тренировки по сборке и разборке оружия.

Однако вскоре начались занятия по специальности. Курсантов учили приему на слух. Они сидели в наушниках, а преподаватель передавал на ключе азбуку Морзе. Сначала все делалось на малой скорости, потом она нарастала. Не всем удавалось освоить быстрый прием. Начались отчисления. Курсантов переводили в хозвзвод, в шоферы-мотористы, а то и отправляли в другие части.

У Мажорова прием на слух шел хорошо. Вскоре он принимал уже 120 знаков в минуту.

Дальше были занятия на ключе. Через пять месяцев Юрий не только успешно принимал на слух, но и передавал на ключе 140, а иногда и 150 знаков в минуту.

В марте 1941 года Мажоров ознакомился с новой по тем временам «радиостанцией скоростного бомбардировщика», или сокращенно РСБ. Это был наземный вариант станции. Он разворачивался в палатке. Боевой расчет курсантов расконсервировал и собрал станцию. Была установлена связь с дальним корреспондентом.

Через месяц Юрий Мажоров и несколько его товарищей подали рапорты, попросили о досрочной сдаче экзаменов и отправке их на боевую работу. Да, именно на «боевую работу», ведь радиоразведка всегда ведет реальный поиск.

В конце апреля экзамены были сданы досрочно, Мажорову присвоили звание младшего командира, и в петлицах появились два треугольника. Он был направлен для дальнейшего прохождения службы на пункт радиоразведки, который дислоцировался в районе Троицких лагерей, что в тридцати километрах от Ташкента.

Пунктом командовал старший лейтенант Иван Иванин, подразделение выпускников учебной роты принял под свою команду лейтенант Бачков.

Главной задачей вновь прибывших стал прием радиотелеграмм, которые направляла английская колония в Сингапуре непосредственно в Британию. Это были зашифрованные радиотелеграммы. Мажоров и его товарищи заносили эти радиотелеграммы в толстые тетради, однако, что с ними дальше делать, никто не знал. Тексты не расшифровывались, собирались в большие стопки и пылились в сейфе.

Жизнь входила в спокойное, размеренное русло. Однако все изменилось в одночасье, 22 июня 1941 года. Младший командир Мажоров находился в этот день в увольнении, дома. Пообщавшись с родными, он включил свой любимый радиоприемник. Полазил по волнам, настроился на Берлин.

«В дневные часы, – вспоминает Юрий Николаевич, – слышимость была отличная, громкая чистая без помех. Я обратил внимание на то, что немцы передавали бравурные марши, прерываемые краткими сообщениями. В школе немецкий язык мы учили плохо и устную речь почти не воспринимали. Поэтому поначалу я не обратил внимания на то, что вещал диктор. Но потом вслушался, попытался перевести… Немцы говорили о вероломстве русских, несоблюдении договоров, о том, что фюрер дал приказ перейти границу и начать войну.

Сначала я растерялся, сказал родителям, якобы немцы говорят о войне с Россией.

Мы с отцом быстро настроились на Москву. Но московское радио вело обычные передачи. И только в 15 часов по ташкентскому времени было передано важное правительственное сообщение. Выступил Молотов, сказал, что Германия вероломно, без объявления войны напала на нашу страну, бомбардировке подверглись города Киев, Минск и наши войска дают отпор фашистским агрессорам.

Мы сидели, как оглушенные. Потом отец сказал: началась война и солдату надо быть в части.

Я быстро собрался, распрощался с родными и поехал. Мы расставались с надеждой на скорую победу. Боже мой, как наивны мы были!

В части состоялся митинг. На нем выступили начальник пункта Иванин, замполит Кошелев. Они с уверенностью говорили, что дни фашизма сочтены, и мир скоро станет свидетелем нашей победы.

Ночью, после отбоя солдаты долго не спали, обсуждали произошедшее. Многие сожалели, что война скоро закончится, и фашистов разгромят без них. Некоторые утром решили написать рапорта с просьбой направить их на фронт».

Однако прошло несколько дней, и стали поступать острожные сообщения об отступлении наших войск. Как же так? Красная армия – самая сильная и могучая – и вдруг отступает. Эти вопросы неотступно преследовали Юрия Мажорова.

Впрочем, и не его одного.

3 июля по радио выступил Сталин. И вот теперь стало ясно, насколько плохо обстоят наши дела.

Однако в разведпункте, в котором проходил службу Мажоров, все было по-прежнему. Они слушали Сингапур и в тетради заносили шифрованные радиограммы. Казалось, в первые месяцы отступления о них попросту забыли.

Вспомнили в середине августа. Поступила команда: подготовиться к передислокации. На пункте свернули технику и прибыли в дивизион на Саперную улицу. Оттуда – погрузка в эшелон. Но он двинулся не на фронт, а в обратную сторону – на юго-запад в город Ашхабад. Не доезжая километров тридцать до города, дивизион остановился в ущелье Фирюза. Сюда стали прибывать радиопункты из других мест.

Вскоре объявили: 490-му дивизиону предстоит выдвинуться на территорию Ирана. Там фашисты активизировали свою разведдея-тельность против нашей страны. Так и случилось. Однако в Иран ушли не все подразделения.

Тем временем сводки с фронтов становились все тревожнее. Наши войска оставили Минск, пал Смоленск. Немцы рвались к Москве. Наконец на излете сентября дивизион погрузился в эшелон. Теперь всем было ясно – они едут на фронт. На третьи сутки пути начало холодать. А одеты радиоразведчики были совсем не по-зимнему: пилотки, хлопчатобумажные гимнастерки и галифе, ботинки, обмотки, шинель да плащ-накидка. Вот, собственно, и все.

Стоял уже октябрь, и, едва эшелон выехал за пределы Казахстана, пошли затяжные, холодные дожди. В Ульяновске выпал снег, температура опустилась ниже нуля.

Правда, в такой погоде был свой плюс. Дивизион избежал бомбежек.

9 октября 1941 года, миновав город Ковров, радиоразведчики разгрузились. Уже крепко морозило. Стали разводить костры. Но как только небо прояснилось, послышался рокот немецких самолетов и на стоянку дивизиона было сброшено несколько бомб. К счастью, никто не пострадал.

Вскоре удалось отыскать землянки, выкопанные солдатами какой-то части, размещавшейся здесь ранее. Устроившись, начали боевую работу. В одной землянке развернули радиоприемники, в другой – оперативный отдел. Две группы с радиопелегаторами были высланы по флангам вперед километров на сто.

Один из таких радиопунктов развернулся под городом Муромом. Сразу же следовало установить связь с этими радиопунктами. Но связи не было. Причина оказалась достаточно проста: наши рации работали только на коротких волнах до 75 метров. А на этих волнах прямая связь возможна только на небольшие расстояния, так как волны быстро затухают, поглощенные наземными объектами.

В Средней Азии все обстояло иначе, ведь отражение волн от ионосферы зависит от солнечной активности. А какая солнечная активность поздней осенью в Подмосковье? Однако прежде никто об этом не подумал. Во всяком случае, никаких инструкций, документов на эту тему в дивизионе не было.

Мажоров доложил свои соображения командиру дивизиона. Но ответ начальства не блистал оригинальностью: «Нет связи? Налаживай связь!»

Пришлось провести «первую научно-исследовательскую работу», как шутил позднее Юрий Николаевич, в ходе которой установили, что РСБ осуществить связь ночью и вечером не способна.

Кстати, тогда же Мажоров предложил командиру дивизиона, дабы не тратить время на развертывание, установить РСБ на автомобиле ГАЗ. Поначалу командир воспринял это предложение в штыки, однако позже согласился.

А обстановка на фронтах ухудшалась. Немцы все ближе подходили к Москве, начались постоянные налеты на столицу. Несколько раз бомбили железнодорожный узел в Коврове.

490-й радиодивизион ОСН АЗ вступал в суровую зиму 1941–1942 годов.

«Я тебя расстреляю, сержант…»

Младший сержант Юрий Мажоров выключил радиостанцию. Слипались глаза после бессонной ночи, затекла спина. Он встал из-за стола. В это время, откинув полог плащ-палатки, который заменял дверь, в их помещение вошел посыльный из штаба дивизиона.

– Мажоров, тебя к командиру!

Натянув поглубже на уши шапку, запахнув шинель, младший сержант вышел на улицу. Морозный воздух перехватил дыхание. Прошло три месяца, как дивизион был переброшен из Среднеазиатского военного округа под Москву, а он никак не мог привыкнуть к этим холодам.

Да и как тут привыкнешь, если зимние холода 1941–1942 годов и вправду были лютыми. Мороз держался долго, температура опускалась ниже 40 градусов. Там, в Ташкенте, где прошло его детство и юность, он и представить не мог, что существуют на свете такие холода, такие суровые зимы.

Мажоров шел, бежал к штабу, закрывая рукавицами мерзнущее лицо, а в голове скакала тревожная мысль: зачем он понадобился командиру дивизиона? Служил вроде исправно, дисциплинированно, но какое-то недоброе предчувствие тяготило сердце.

Ну вот наконец и штаб. Он располагался в одном из зданий бывшего узла связи Красной армии. Когда в середине декабря дивизион был передислоцирован сюда, в поселок Ленино-Дачное, здесь стояли только коробки домов без крыш, окон и дверей. Теперь дивизион худо-бедно обжил это пространство.

Мажоров отыскал кабинет командира дивизиона, доложил о прибытии. В кабинете кроме командира майора Логинова были начальник штаба капитан Иванин и начальник оперативного отдела капитан Крылов.

Первым заговорил командир.

– Наши войска отбросили немцев от Москвы, где на 150 километров. а где и на 250.

Юрий, хоть и был младшим сержантом, но обстановку на фронте знал не хуже командира дивизиона. Знал, что Красная армия освободила города Калинин, Калугу, оставили фашисты и Тулу.

– Однако налеты на Москву продолжаются, – майор Логинов склонился над картой, развернутой у него на столе, – и теперь они все чаше проходят ночью. Я правильно говорю, товарищ младший сержант?

– Так точно, товарищ майор! – ответил Мажоров и тут же понял, к чему клонит командир. У него засосало под ложечкой. Он ведь докладывал майору Логинову, что их радиостанция (РСБ), предназначенная для самолетов-бомбардировщиков и приспособленная для работы на земле, никуда не годится.

Однако тогда отсутствие ночной связи штаба дивизиона с пеленгаторными пунктами, видимо, мало беспокоило командование. Немцы делали налеты в основном в светлое время суток, а днем связь была. И вот фашистские летчики изменили тактику. Теперь они стараются прорваться к Москве по ночам. А в это время дивизион глух и нем: штаб не слышит пеленгаторщиков, пеленгаторщики – штаб. Выходит, радиодивизион, по сути, небоеспособен.

У Мажорова похолодело внутри. Он сам испугался этой мысли. Майор внимательно смотрел на младшего сержанта. Командир не стал говорить о небоеспособности дивизиона. Такие слова, произнесенные вслух, могли стоить ему жизни. И он это понимал.

– Значит, немцы все больше летают по ночам. А у нас ночью с пеленгаторными пунктами связи нет. Так, Мажоров? – спросил Логинов.

– Так… – кивнул совсем не по-уставному младший сержант. В кабинете установилась тишина.

– Разрешите, товарищ майор, – сказал Мажоров сдавленным, сухим голосом и, не ожидая разрешения, стал говорить.

– Я уже докладывал, что без переделки нашей радиостанции ночью связь обеспечить нельзя. Волны не проходят.

И тут заговорил начальник штаба, стоявший у окна и доселе молчавший.

– Волны, говоришь, не проходят, сержант? – Он раскинул руки и хлопнул себя по бокам. – А голова тебе на что дана и руки? И волны, я тебе скажу, ни при чем.

Начштаба подошел почти вплотную к Мажорову.

– Если не будет связи ночью, я тебя расстреляю.

В кабинете вновь повисла тишина.

Мажоров понимал, что подвести подчиненного под расстрел в ту пору не составляло туда. Более того, такие случаи были, и он о них прекрасно знал. Понимал Юрий и другое – что молчать нельзя, надо защищаться.

Подавляя внутреннюю дрожь и собравшись с силами, младший сержант сказал:

– Знаю, что расстрелять меня во фронтовой обстановке не составляет труда, но связь от этого все равно не появится…

И Мажоров вновь повторил все, что знал о распространении волн, их отражении от ионосферы, зависимости от солнечной активности.