Текст книги "Секс и эволюция человеческой природы"

Автор книги: Мэтт Ридли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 34 страниц)

Награда за насилие

Если воспроизводство было наградой за обладание властью и богатством (или даже их смыслом), то неудивительно, что секс часто становился наградой за насилие (или его причиной)[66]66
  Предположительно, именно поэтому ранняя христианская церковь была помешана на вопросах прелюбодеяния, считая борьбу за женщин одной из главных причин убийств и беспорядков. Постепенное сближение значений слов «секс» и «грех» у христиан связано, скорее, с тем, что первый часто ведет к неприятностям, а не с тем, что он греховен по своей сути. См. Scruton 1986. – Примеч. авт.


[Закрыть].

Вспомним историю острова Питкэрн. В 1790 году девять мятежников с английского военного корабля Баунти были высажены на остров вместе с шестью полинезийцами и 13 полинезийками. В тысячах миль от ближайшего жилья и без надежды на помощь им пришлось строить свою жизнь на острове. Обратим внимание на дисбаланс: 15 мужчин и 13 женщин. Когда колонию обнаружили через 18 лет, в живых там оставались 10 женщин и только один мужчина. История мужского населения острова была такова: один совершил самоубийство, один умер своей смертью, а остальные 12 были убиты. Один оставшийся был просто-напросто последним, пережившим оргию насилия, свершавшегося на почве конкуренции за женщин. Он быстро принял христианство и предписал сообществу Питкэрна моногамию. До 1930-х годов колония процветала, и генеалогические записи велись хорошо. Их исследование показывает, что предписание сработало. Если исключить редкий и несистематический адюльтер, жители Питкэрна были и остаются моногамными^{313}.

Моногамия, утверждаемая законом, религией или общественной моралью, похоже, снижает убийственную конкуренцию между мужчинами. Согласно Тациту, германские племена, так досаждавшие нескольким римским императорам, отчасти приписывали свои военные успехи моногамности собственного сообщества – благодаря этому они были способны направить агрессию наружу (хотя это объяснение не получается приложить к полигамным, но успешным в военном отношении римлянам). Никому не позволялось иметь больше одной жены, поэтому ни у кого не возникало искушения убить своего соплеменника, чтобы забрать его супругу. Однако общественные запреты внебрачных связей не распространялись на пленных рабынь. В XIX веке на острове Борнео племя ибанов (морских дояков) занимало в местных войнах доминирующее положение. В отличие от соседей, ибаны были моногамны, благодаря чему в их рядах не было недовольных жизнью холостяков, и воины были мотивированы на отважные подвиги – с наградой в виде захваченных в плен девушек-рабынь^{314}.

Среди прочего, мы унаследовали от обезьян склонность к насилию против представителей своего вида. До 1970-х годов приматологи искали подтверждение расхожему мнению, согласно которому человекообразные обезьяны – мирные животные, образующие общества, чуждые насилию. Но потом ученым открылась редко проявляющаяся, но довольно зловещая сторона обезьяньей жизни. Самцы одного «племени» шимпанзе иногда совершают жестокие вылазки против самцов другого – выискивая и убивая врагов. Такой обычай сильно отличается от привычек многих других территориальных животных, которые, выгнав нарушителя границы, на этом успокаиваются. Результатом такой войны может стать захват вражеской территории. Но стоит ли так рисковать из-за столь сомнительной награды? Нет, победителей ожидает не территория, а нечто гораздо большее – молодые самки побежденной группы[67]67
  Goodall 1986. Однако старых самок победители убивают. – Примеч. авт.


[Закрыть].

Если наша привычка воевать напрямую уходит корнями в обезьянью вражду между группами самцов за обладание самками, для которых территория – лишь средство достижения репродуктивного успеха, то мужчины современных «нецивилизованных» племен должны воевать, скорее, за женщин, чем за территорию. Антропологи долго настаивали на том, что войны ведутся из-за недостатка материальных ресурсов – в частности, белка, которого в традиционных сообществах действительно часто не хватает. Поэтому когда в 1960-х Наполеон Шаньон (Napoleon Chagnon), выросший на этих идеях, поехал в Венесуэлу изучать жителей племени яномамо, его ждало потрясение: «Эти люди сражались не за то, за что они, якобы, должны были сражаться – ни за какие ресурсы. Они дрались за женщин»^{315}. Или, по крайней мере, так они говорили. У антропологов есть традиция: нельзя верить тому, что говорят сами люди. Все смеялись над Шаньоном, поскольку он поверил своим респондентам. Как он заметил, «антропологу разрешают говорить, что война начинается из-за желудка, но не разрешают говорить, что она начинается из-за гонад». Шаньон снова и снова возвращался к яномамо и в итоге накопил ошеломляющее количество материала, не оставляющего сомнений: мужчины – независимо от социального ранга – убивавшие других мужчин (их называют унокаи), имели больше жен, чем те, которые никого не убивали^{316}.

У яномамо и война, и насилие происходят, в первую очередь, из-за секса. Война между двумя соседними деревнями разражается из-за похищения женщины или из-за покушения на такое похищение, и всегда заканчивается переходом женщины из рук в руки. Внутри деревни самая частая причина насилия – ревность. Если поселение слишком маленькое, на него наверняка нападут, чтобы забрать женщин, а если слишком большое, оно обычно разваливается из-за внутренней вражды на почве ревности. У яномамо женщины – универсальная валюта и награда за насилие. Жестокая смерть – обычное дело в этом сообществе. К 40 годам какой-нибудь близкий родственник у 2/3 яномамо уже обязательно бывает убит. Не то, чтобы это притупляет боль или страх смерти. Для людей этого племени, покидающих пределы своего леса и оказывающихся во внешнем мире, встреча с законами оберегающими жизнь, становится настоящим и страстно желанное чудо. Греки с любовью вспоминали, как на смену обществу мести пришло общество законов – об этом рассказывает миф о подвиге Ореста. Согласно Эсхилу, он убил Клитемнестру за то, что та убила Агамемнона, но Афина убедила фурий вынести судебное заключение и прервать череду кровавых междоусобиц[68]68
  Я благодарен Арчи Фрезеру (Archie Fraser) за эту параллель. – Примеч. авт.


[Закрыть]. Томас Гоббс (Thomas Hobbes) не преувеличивал, когда среди условий жизни древнего человека назвал «постоянный страх и опасность насильственной смерти». Впрочем, он не настолько прав во второй и более известной части этого предложения: «жизнь человека была одинокой, бедной, отвратительной, жестокой и короткой».

Шаньон считает общепринятое мнение о том, что люди сражаются только за редкие ресурсы, ошибочным: если они редкие, то сражаются, если нет – нет. «Зачем, – говорит он, – сражаться за орех монгонго, если смысл обладания им – в том, чтобы у тебя было больше женщин? Почему не сражаться сразу за женщин?» Большинство человеческих сообществ, как он считает, не стесняет нехватка ресурсов. Яномамо могли бы легко расчистить новые участки от леса, чтобы выращивать больше овощных бананов, но тогда у них было бы слишком много еды^{317}.

Насилие у яномамо – не какое-то исключительное явление. Все исследования дописьменных сообществ, проведенные до того момента, как национальные правительства установили в них законы, обнаружили высокий уровень бытового насилия. Согласно одному такому исследованию, четверть всех мужчин была убита другими мужчинами. И главным мотивом был секс.

Основополагающий миф западной культуры, «Илиада» Гомера, повествует о войне из-за похищения Елены. Историки уже давно решили, что это обстоятельство – не более, чем предлог для начала территориальной конфронтации между греками и троянцами. Но стоит ли нам судить так свысока? Может, яномамо действительно воюют из-за женщин, как они и говорят? Может быть, греки Агамемнона тоже начали войну из-за женщины, как и рассказал Гомер? «Илиада» начинается со ссоры между Агамемноном и Ахиллесом: первый захотел забрать у второго наложницу Брисеиду. Из-за этого раскола, вызванного спором из-за женщины, греки едва не проиграли всю войну, которая, в свою очередь, началась тоже из-за женщины.

В доземледельческих сообществах насилие также могло быть путем к репродуктивному успеху – особенно, во время неразберихи. В самых разных культурах взятыми на войне пленниками были, в основном, женщины. Но отголоски этого доходят и до наших дней. Возможность насиловать женщин побежденной стороны зачастую мотивировала солдат не меньше, чем патриотизм или страх. Зная все это, генералы нередко закрывали глаза на различные эксцессы, а также позволяли женщинам следовать вместе с частями. Даже в XX веке поход в публичный дом был более или менее основной причиной кратких отлучек личного состава ВМФ. А уж изнасилования сопровождают войны до сих пор. В 1971 году за время девятимесячной оккупации восточного Пакистана (сейчас – Бангладеш) солдаты войск Западного Пакистана изнасиловали до 400 тысяч женщин^{318}. В 1992 году в Боснии сообщения об организованных лагерях, где сербские солдаты насиловали женщин, стали слишком частыми, чтобы их можно было игнорировать. Дон Браун (Don Brown), антрополог из Санта-Барбары, вспоминает свои дни в армии: «Мужчины говорили о сексе день и ночь – и они никогда не говорили о власти»^{319}.

Моногамные демократы

Природа мужчины, таким образом, состоит в использовании возможностей – буде они представятся – для полигамного спаривания, а также в использовании богатства, власти и насилия в качестве средств для достижения репродуктивного успеха в конкуренции с другими мужчинами (хотя обычно при этом устойчивые моногамные отношения в жертву не приносятся). Это не очень лестная картина, и она рисует природу, во многом противоречащую современным этическим установкам: моногамии, верности, равенству, справедливости и свободе от насилия. Но моя задача – описание, а не предписание. И в природе человека нет ничего неизбежного. Как сказала в «Африканской королеве» героиня Кэтрин Хэпберн (Katharine Hepburn) герою Хамфри Богарта (Humphrey Bogart), «природа, мистер Оллнат, это то, над чем мы в этом мире должны подняться».

Кроме того, долгое царство полигамии, начавшееся в Вавилоне около четырех тысяч лет назад, в западном мире, так или иначе, подошло к концу. Официальные наложницы превратились в неофициальных любовниц, а последние стали охраняемыми от жен тайнами. К 1988 году политическая власть, лишенная прежней способности делать своего обладателя полигамным, оказывалась под ударом из-за любого подозрения в неверности. Если китайский император Фэйди когда-то содержал в гареме 10 тысяч женщин, то Гэри Харт (Gary Hart), борющийся за власть над самой мощной державой мира, не смог управиться с двумя.

Что же случилось? Христианство? Вряд ли. Оно сосуществовало с полигамией многие века, и христианские институты преследовали свои интересы так же цинично, как это делал бы любой мирянин. Права женщин? Борьба за них началась слишком поздно. Викторианская женщина имела столько же веса в делах своего мужа, сколько и в Средневековье. Ни один историк до сих пор не может объяснить, что изменилось, но, среди прочего, предполагают: короли стали настолько нуждаться во внутренних союзниках, что им пришлось отказаться от деспотической власти. Так родилась своего рода демократия. Едва моногамные мужчины смогли проголосовать против полигамистов (а кто не захочет сбросить соперника, если очень хочется оказаться на его месте?), участь последних была решена.

Деспотическая власть, пришедшая с цивилизацией, снова пала. Все это похоже на какую-то аберрацию в истории человечества. До «цивилизации» и начиная с демократии мужчины не имеют возможности накопить такую власть, которая бы позволяла самым успешным из них становиться полигамными деспотами. Лучшее, на что могли рассчитывать плейстоценовые мужчины – одна или две верные жены и несколько случайных связей (и то лишь в случае, если их охотничьи или политические способности были достаточно велики). Лучшее, на что мужчины могут надеяться сегодня – симпатичная молодая любовница и преданная жена, которую можно менять примерно раз в 10 лет. Все опять вернулось к самому началу.

В этой главе мы решительно взялись за мужчин. Может быть, вам покажется, что тем самым попраны права женщин, что мы игнорируем и их самих, и их желания? Но мужчины с момента появления земледелия попирали женские права в течение бессчетных поколений. До того и с появлением современной демократии такой шовинизм невозможен. Система спаривания у человека, как и у других животных – это компромисс между половыми стратегиями самцов и самок. Интересно, что моногамные брачные связи пережили и деспотический Вавилон, и распутную Грецию, и неразборчивый Рим, и неверное христианское Средневековье, а в индустриальный век стали стержнем семьи. Даже в эпохи засилья полигамного деспотизма человечество оставалось верным институту моногамного брака – в отличие от любых других полигамных животных. Даже у деспотов, имевших много наложниц, обычно была всего одна королева. Объяснение человеческой привязанности к моногамному браку потребует от нас настолько же хорошего понимания женской стратегии спаривания, насколько хорошо мы поняли мужскую. Когда мы это сделаем, нас ожидает просветление. Об этом – в следующей главе.

Глава 7
Моногамность и природа женщин

SHEPHERD: Echo, I ween, will in the wood reply,

And quaintly answer questions: shall I try?

ECHO: Try.

What must we do our passion to express?

Press.

How shall I please her who never loved before?

Be Fore.

What most moves women when we them address?

A dress.

Say, what can keep her chaste whom I adore?

A door.

If music softens rocks, love tunes my lyre:

Liar.

Then teach me, Echo, how shall I come by her?

Buy her.

Jonathan Swift, «А Gentle Echo on Woman»

В ходе одного проведенного в Западной Европе исследования выяснились удивительные факты. Замужние женщины предпочитают заводить внебрачный роман с мужчинами старше себя, доминантными, обладающими симметричной физически привлекательной внешностью и женатыми. Женщины гораздо чаше изменяют мужьям, если те зависимы, молоды, физически непривлекательны и имеют несимметричные особенности строения тела. Пластическая хирургия, улучшающая внешность мужчины, удваивает его шансы на внебрачную связь. Чем привлекательнее мужчина, тем более плохим отцом он является. Примерно каждый третий ребенок, рожденный в Западной Европе – плод «незаконной» любви.

Если эти факты вас шокируют или покажутся невероятными, можете расслабиться. Это исследование было проведено не на людях, а на ласточках – невинных щебечущих вилохвостых птицах, радующих глаз стремительным полетом. Люди на них совершенно не похожи, правда^{320}?

Одержимость браком

Гаремы древних деспотов продемонстрировали нам, что мужчины стремятся использовать любую возможность конвертировать высокий социальный статус в репродуктивный успех. Но на протяжении основной части истории человечества столь обширных сексуальных возможностей ни у кого быть не могло. Похоже, сегодня единственный способ стать владельцем гарема – это создать религиозный культ собственной святости и хорошенько промыть мозги своим потенциальным наложницам. Современный социум больше напоминает сообщества не начала исторического времени, а доисторические – охотников и собирателей. Ни одна группа последних не поддерживает полигамию, выходящую за рамки случайных сексуальных связей. При этом институт брака для людей универсален. Хотя сегодня мы живем в группах большего размера, чем раньше, но ядром человеческой жизни внутри них была и остается семья – муж, жена и их дети. Брак – это социальный институт, решающий задачу выращивания детей: вступивший в него мужчина берет на себя, по крайней мере, часть соответствующих обязанностей (пусть даже просто кормить семью). В большинстве своем мужчины пытаются быть полигамными, но удается это немногим. Да и в полигамных сообществах пастухов-кочевников большинство браков моногамны[69]69
  Murdock and White 1969; Фишер в 1992 году выдвигает интересное предположение о том, что сексизм, деспотизм, полигамия и собственническое отношение к женщинам со стороны мужчин появились вместе с плугом, который отобрал у женщин их долю участия в добыче пищи; в последние десятилетия женщины вернули себе участие в работе, в результате чего значимость их мнения и общественный статус укрепились. – Примеч. авт.


[Закрыть].

От других млекопитающих (включая человекообразных обезьян) нас отличает не наличие случайных внебрачных связей, а существование устойчивых моногамных. Из четырех других видов человекообразных – гиббоны, орангутанги, гориллы и шимпанзе – только у первых существует нечто, похожее на брак. Они живут в лесах юго-восточной Азии и образуют устойчивые пары, каждая из которых ведет изолированную жизнь на собственной территории.

Если мужчины в глубине души действительно являются оппортунистическими полигамистами (то есть, не упускают возможности заполучить новую партнершу – мы говорили об этом в предыдущей главе), то как возникает брак? Хотя мужчины непостоянны («Ты ведь боишься обязательств, не правда ли?» – выдает свой штамп типичная жертва соблазнителя), они ищут жен, чтобы построить с ними семью – и иногда держатся за свой брак мертвой хваткой, несмотря на собственную неверность. («Ты никогда не бросишь свою жену ради меня, правда?» – выдает свой штамп типичная любовница).

Стремление к большому числу партнерш и желание сохранить брак вступают в конфликт, потому что женщины не могут аккуратно разделиться на две команды – верных жен и равнодушных проституток. Женщина – не пассивный предмет борьбы между деспотами, как это предполагалось в предыдущей главе. Она – активный оппонент в противостоянии полов, преследующий собственные цели. Дамы никогда не были настолько заинтересованы в большом числе партнеров, как мужчины. Но это не значит, что они вообще не стремятся к внебрачным связям. Те, кто так считает, не могут ответить на простой вопрос: зачем жены изменяют мужьям?

Эффект Ирода

В 1980-х группа исследовательниц во главе с Сарой Хрди, ныне работающей в университете Калифорнии в Дэйвисе, заметила, что поведение сексуально неразборчивых самок шимпанзе и некоторых нечеловекообразных обезьян абсолютно не вписывается в теорию Трайверса, согласно которой, большее участие самок в выращивании детей должно напрямую вести к их разборчивости в половых связях. Собственные наблюдения Хрди за лангурами и ее студентки Мередит Смол (Meredith Small) за макаками, открыли миру новую самку – совсем не похожую на ту, которую рисовали стереотипы эволюционистов. Все увидели самку, которая сбегает от родичей для любовного свидания, активно ищущую половое разнообразие и инициирующую секс так же активно, как самец. Похоже, далеко не последней причиной общей беспорядочности половых связей у многих приматов является сексуально неразборчивое поведение самок. Хрди предположила: возможно, что-то не так с теорией, а не с самками? Через десятилетие стало понятно: новый взгляд на эволюцию поведения самок связан с концепцией, известной как «теория конкуренции спермы»^{321}.

Хрди сама ответила на свой вопрос – об этом можно прочитать в ее собственной работе. Исследуя лангуров, живущих в Индии на горе Абу, она обнаружила ужасающий факт: убийство детенышей взрослыми самцами у них – самое обычное дело. Каждый раз, когда самец захватывает группу самок, он убивает всех детенышей. Вскоре такое же поведение было открыто у львов: когда группа братьев захватывает прайд, состоящий из самок, они сразу убивают львят. Последовавшие изыскания выяснили, что совершаемый самцами инфантицид такого типа распространен у грызунов, хищников и приматов. Замешаны в этом оказались даже наши ближайшие родственники – шимпанзе. Большинство натуралистов, выращенных на диете из сентиментальных телепрограмм о животных, сначала решили, что это какая-то патологическая аберрация, но Хрди с коллегами высказали иное предположение. На их взгляд, инфантицид является «адаптацией», своеобразной эволюционно выработанной стратегией. Убивая приемных детей, самцы останавливают производство молока у матерей и возвращают их в репродуктивное состояние. Альфа-самец лангур, как и братья-львы, находится на верхушке очень недолго, и инфантицид помогает ему за это непродолжительное время стать отцом максимального числа потомков[70]70
  Bertram 1975; Hrdy 1979; Hausfater and Hrdy 1984. Удивительный эксперимент (Emlen, Demong and Emlen, 1989) придал значительный вес предположению о том, что инфантицид является адаптивной стратегией. Удаляя отдельных охраняющих свою территорию самок якана – вида, у которого самки и самцы поменялись ролями, – Эмлен заставил последних уничтожать яйца, высиживаемые самцами на вновь захваченных территориях. – Примеч. авт.


[Закрыть].

Распространенность этого у приматов помогла ученым понять устройство систем спаривания у пяти видов человекообразных, а также объяснила, почему самки бывают верны одному самцу (или группе самцов), а последний – одной самке: они хотят защитить свои генетические вложения от убийц. В общем случае, социальное поведение самок обезьян определяется пространственным распределением пищевых ресурсов, а самцов – распределением в пространстве самок. Поэтому самки орангутангов живут поодиночке, каждая на своей территории, что позволяет им лучше использовать скудные пищевые ресурсы. Самцы тоже живут поодиночке и пытаются монополизировать территории сразу нескольких самок. Те из последних, которые живут на территории самца, ожидают, что при появлении другого самца их «муж» примчится к ним на помощь.

Самки гиббонов тоже живут поодиночке. Самцы способны защищать территории, порой, даже пяти самок и легко могут использовать такой же тип полигамии, как у орангутангов: один самец патрулирует территории нескольких самок и спаривается с ними. Между тем, гиббоны кажутся довольно бесполезными отцами. Они не кормят детей, не защищают их от орлов, даже почти ничему их не учат. Так почему же самец столь привязан к одной самке? Страшная опасность, подстерегающая молодого гиббона – это незнакомый самец, который может убить его. От нее его может защитить лишь отец. Робин Данбар (Robin Dunbar) из Юниверсити-Колледж (Лондон) считает, что моногамность самцов гиббонов предотвращает инфантицид^{322}.

Самка гориллы так же верна своему мужу, как и самка гиббона – она всюду следует за ним и всегда делает то же, что и он. И он тоже по-своему верен ей, оставаясь рядом многие годы и следя за тем, как она выращивает детей. Но между гориллами и гиббонами есть одно большое различие. У самца первой есть гарем из нескольких самок, и он одинаково верен каждой из них. Ричард Рэнгхэм (Richard Wrangham) из Гарвардского университета считает: социальная система горилл во многом построена именно на предотвращении инфантицида. Кроме того, самкам при обороне помогает сплоченность группы (у питающихся плодами гиббонов одна и та же территория просто не способна прокормить больше одной самки). Самец же охраняет свой гарем от посягательств соперников и оказывает детям неоценимую услугу, предотвращая их убийство^{323}.

Шимпанзе довели стратегию борьбы с инфантицидом до еще большего совершенства, но изобрели при этом совсем другую социальную систему. Поскольку эти обезьяны питаются беспорядочно распределенной в пространстве, но достаточно обильной пищей (например, плодами) и проводят больше времени на открытых пространствах, то живут большими группами (поскольку в них количество глаз больше, чем в маленькой), регулярно распадающимися на компании поменьше, но потом снова объединяющихся. Такие компании слишком велики и пластичны, чтобы их мог возглавлять всего один самец. Путь к вершине «политического дерева» для него лежит через объединение с другими самцами. Поэтому в естественных условиях шимпанзе создают группы, включающие многих самцов (а не одного, как у горилл). В результате, самка шимпанзе оказывается в компании множества опасных для потомства отчимов. В ответ на это она делает своими половыми партнерами всех самцов группы – таким образом, все последние с некоторой долей вероятности на самом деле являются отцами. В итоге, самец может быть уверен, что детеныш, которого он встречает – не его только в одном случае: если он никогда раньше не видел его мать. Джейн Гудолл обнаружила, что самцы шимпанзе нападают на несущих детенышей незнакомых мамаш и убивают малышей. Но они не нападают на бездетных самок^{324}.

Проблема Хрди решена. Неразборчивость самок обезьян можно объяснить необходимостью «распространить» родительство на многих самцов и, таким образом, предотвратить инфантицид. Но можно ли приложить это к человеку?

Коротко говоря, нет. С одной стороны, известно, что приемные дети гибнут с вероятностью в 65 раз большей, чем, живущие со своими настоящими родителями^{325}, а малыши часто очень боятся появления отчима. Но ни один из этих фактов нельзя считать достаточно существенным, ибо они относятся не к грудным младенцам, а к детям более старшего возраста, и их убийство не помогло бы вернуть мать в репродуктивное состояние.

Более того, тот факт, что мы – обезьяны, может даже сбить нас с толку. Наша половая жизнь очень отличается от той, которую ведут наши ближайшие родственники. Если бы мы были похожи на орангутангов, женщины жили бы поодиночке, отдельно друг от друга. И мужчины тоже жили бы поодиночке – но каждый периодически навещал бы нескольких женщин (либо ни одной) и спал с ними. А встреться двое мужчин на одной территории, между ними произошла бы жестокая схватка. Если бы мы были похожи на гиббонов, наша жизнь стала бы неузнаваемой. Каждая пара жила бы во многих милях от другой и билась до смерти с любым, кто вторгся бы на ее территорию, которую сама никогда не покидала бы. Если не брать в расчет отдельных асоциальных личностей, мы так не живем. Даже те, кто уединяется в своих загородных коттеджах, не собираются оставаться там навечно – не говоря уже о том, чтобы выгонять оттуда всех незнакомцев. Мы проводим значительную часть жизни на общей территории – на работе, в магазине или на игровой площадке. Мы общительны и социальны. Не похожи мы и на горилл. А если бы мы были как они, то образовывали бы гаремы, в каждом из которых доминировал бы один гигантский мужчина средних лет, вдвое тяжелее женщин, сексуальный доступ к которым он бы монополизоровал, запугав других мужчин. У высокоранговых людей секс случался бы только раз в году, а для других он и вовсе бы не существовал^{326}.

А вот если бы мы были похожи на шимпанзе, наше общество в некоторых отношениях оказалось бы таким же, как сейчас. Мы бы жили семьями, были бы очень социальны, иерархичны, группово-территориальны и агрессивны к группам, к которым не принадлежим. Иными словами, общество состояло бы из семей, которые жили бы поселениями, были бы классово-сознательны, националистичны и воинственны – в общем, такими, каковы мы и есть. Взрослые мужчины проводили бы больше времени, пытаясь «оседлать» политическую власть, и меньше – с собственной семьей. Но в сексе у нас все оказалось бы совершенно иначе. Для начала, мужчины не принимали бы участия в выращивании детенышей – даже не платили бы алименты. Не существовало бы вообще никаких брачных связей. Большинство женщин спаривались бы с большинством мужчин, хотя самый главный из них (назовем его президентом) старался бы первым лишать девственности большинство девушек. Секс происходил бы с перебоями – был бы интенсивен во время течки (по-нашему, овуляции), но затем уходил бы из жизни женщины на годы – на срок беременности и выращивания ребенка. Период овуляции у женщины был бы очевиден для любого – розовый припухший зад являлся бы неодолимым сигналом для всех увидевших его мужчин. Последние пытались бы сексуально монополизировать таких женщин на несколько недель, но преуспевали бы в этом не так уж часто и теряли бы к ним интерес по окончании течки. Джаред Даймонд из университета Калифорнии в Лос-Анджелесе образно описал, какой разрушительной была бы такая система спаривания для нашего общества, в качестве примера взяв обыкновенный офис, сотрудница которого в один прекрасный день пришла бы на работу «неотразимо розовой»^{327}.

Если бы мы были карликовыми шимпанзе (бонобо), то жили бы такими же группами, как и обычно, но доминантные мужчины объединялись бы в бродячие компании, которые поочередно навещали бы несколько женских общин. Поэтому последние пытались бы «вовлечь в родительство» еще более широкий круг самцов. Самки бонобо по повадкам – настоящие нимфоманки. Они сексуально привлекательны для самцов в течение длительного периода и готовы заниматься любовью по малейшему намеку и самыми разнообразными способами (включая оральный и однополый секс). Молодая самка бонобо, подходящая к дереву, на котором кормятся соплеменники, первый делом по очереди спаривается с каждым самцом – включая подростков – и только после этого принимается за еду. Спаривание это, правда, не совсем случайно, но очень свободно.

Если для зачатия каждого детеныша у самок горилл приходится примерно десять спариваний, то у шимпанзе – от 500 до 1000, а у бонобо еще больше – около 3000. Самец бонобо редко наказывает самку за «измену» с находящимся рядом более молодым конкурентом: спаривание происходит часто, но редко приводит к зачатию. Вся анатомия агрессии у бонобо редуцирована: самцы по размеру – не больше самок, и, пытаясь подняться в иерархии, они тратят меньше сил, чем обычные шимпанзе. Наилучшая стратегия для самца бонобо, рассчитывающего на генетическую вечность – съесть свою зелень, хорошо выспаться и приготовиться к длинному дню, полному прелюбодейства^{328}.