Текст книги "Последнее касание (СИ)"

Автор книги: Мэри Дар

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 12 страниц)

Когда экипаж затормозил у нашего здания без вывески, мы вышли на тротуар. Каэн остановился совсем рядом, буквально в шаге от меня. В наступающих сумерках, под блеклым светом газового фонаря, его фигура казалась огромной. Он посмотрел на меня сверху вниз – и между нами снова натянулась струна. С каждым днём её вибрация становилась всё более ощутимой, пуская по коже мелкие электрические искры.

«Остановись, Влада, – панически завопил мой первый голос в голове. – Что ты делаешь? Ты заигралась в напарников. Этот мужчина – высокопоставленный палач системы. Сегодня он не надел на тебя кандалы только потому, что твой дар прине ему пользу. Завтра ветер изменится, и он лично закроет за тобой дверь камеры, даже не поморщившись. Не смей сближаться с ним».

Логика кричала, что нужно держать дистанцию, включить привычную броню из сарказма и иронии, уйти в тень. Но глядя в его глаза, в которых за ледяной коркой пряталась глухая, выжженная изнутри усталость человека, несущего на плечах слишком много чужих тайн, я впервые совершила иррациональный поступок. Я шагнула навстречу этой опасности, сознательно сжигая мосты.

– Спокойной ночи, Влада, – тихо сказал он.

– Спокойной ночи, Каэн, – ответила я, впервые назвав его по имени без ироничных приставок.

Он коротко кивнул, развернулся и скрылся за тяжёлой дверью ведомства. Я постояла секунду на прохладном воздухе, сделала глубокий вдох и пошла следом.

В моей комнате на подоконнике серебрился под лунным светом верный суккулент. Я скинула пальто, стянула перчатки и устало опустилась на кровать:

– Ну что, зелёный, подводим итоги дня. Шеф всё знает. На рудники не отправил. Насчёт кольца у него явно личные счёты с убийцей, о которых он пока помалкивает.

Суккулент предсказуемо безмолвствовал.

– Вот и я думаю: ситуация усложняется, но становится чертовски интересной, – я улыбнулась, забираясь под одеяло и закрывая глаза.

За окном привычно шумел чужой город, где-то в темноте дребезжал запоздалый трамвай, унося угольный дым к звёздам. Завтра нас ждала Речная улица, лавка старой Мерты и убийца, чьё кольцо уже оставило свой кровавый след в истории этого мира. Паники не было. Было упрямое, азартное желание докопаться до истины. И, к моему удивлению, уснула я в эту ночь мгновенно. Это определённо был прогресс.

Глава 6

Глава 6

Глава 6

Речная улица была именно такой, какой должна быть улица с подобным названием – узкой, сырой и насквозь пропитанной запахом стоячей воды, гниющей древесины и дегтярного дыма. Нас обдавало этим тяжёлым речным шлейфом даже на расстоянии двух кварталов от набережной.

Дома здесь скалились закопчёнными кирпичными фасадами, стояли вплотную, почти соприкасаясь верхними этажами и эркерами, отчего над головой оставалась лишь рваная, узкая полоска серого предвечернего неба. Газовые фонари вдоль мостовой уныло молчали – то ли их портила вечная местная сырость, то ли городские службы просто махнули рукой на этот Богом забытый портовый аппендикс.

Пири шёл справа от меня, то и дело нервно поправляя ремень своей сумки. Из его горла доносилось тихое, монотонное, еле различимое под нос бормотание.

За последние два дня я успела детально изучить эту его анатомическую особенность. Как только уровень стресса у младшего следователя зашкаливал, его мозг включал защитный механизм: Пири начинал методично перечислять вслух абсолютно нейтральные, энциклопедические массивы данных. Виды кучевых облаков, алфавитный список улиц Верхнего округа, параграфы из ведомственного устава снабжения…

– Перисто-дождевые… – сипло шептал парень, косясь на тёмные подворотни. – Обладают волокнистым строением, приносят затяжные осадки. Высоко-кучевые просвечивающие… располагаются слоями…

– Пири, – бросил Каэн, не оборачиваясь. Его шаг, как обычно, был идеальным, а полы длинного пальто даже не пачкались о придорожную грязь.

– Да, господин ди Варрен? – стажёр мгновенно вытянулся, едва не потеряв блокнот.

– Вы перечисляете виды облаков.

– Это успокаивает нервные окончания, сэр. Структурирует мыслительное пространство.

– Меня – нет.

Пири беззвучно захлопнул рот, втянул голову в плечи и наградил меня самым страдальческим взглядом из своего богатого арсенала. Я посмотрела на него с искренним, глубоким сочувствием и ободряюще подмигнула. Парень лишь едва заметно повёл плечом – дело привычное, начальственный авторитаризм в Тайной полиции входил в базовый социальный пакет.

Первый голос в моей голове ехидно прокомментировал: «Ну надо же, какая суровая тирания. Твоему шефу определённо противопоказана поэзия и созерцание неба». Второй голос тут же трусливо пискнул: «А по-моему, шеф прав! Какая поэзия⁈ Вокруг темно, фонари не горят, из каждой щели разит криминалом, а мы идём к ведьме за контрабандной травой!»

Я шла вперёд, и обувь тихо шуршала по грязной мостовой. Вокруг сгущались тени, но вместо привычного страха внутри звенящим колокольчиком бился один-единственный вопрос: когда моя жизнь успела так кардинально перевернуться? И главное – почему это произошло именно со мной?

Казалось бы, ещё три дня назад я была самым обычным, предсказуемым человеком. А сейчас я совершенно спокойно, без капли дрожи в коленях шастаю по зловещим тёмным закоулкам чужого города. И ладно бы просто гуляла, так нет – я целенаправленно выслеживаю какую-то местную бабку-ведьму, которая промышляет варкой ядовитых эликсиров и мешает порошки из редких смертоносных трав.

Самым жутким во всей этой чертовщине было то, что мне не было страшно. Я шла и даже не задумывалась о том, что никогда в жизни – ни в самые безумные подростковые годы, ни в моменты затяжной депрессии – я не делала ничего подобного. Более того, мне и в голову прийти не могло, что мне придётся копаться в чужих смертях. И уж тем более я не предполагала, что расследование ритуальных убийств окажется настолько… интересным. Что я получать от процесса какое-то извращённое, чистое удовольствие.

Походу, я всё-таки окончательно и бесповоротно сошла с ума. Диагноз можно ставить без консилиума. Ведь нормальный человек, попав в другую вселенную, должен рыдать, биться в истерике и умолять вернуть его обратно. А я? За последние три дня я ни разу толком не вспомнила о своём родном мире. Ни разу не затосковала по любимой, тихой работе среди книжных стеллажей и даже не погрустила о своей уютной маленькой квартирке, за которую, между прочим, ещё оставался непогашенный кредит. Прошлое просто отрезало, словно его и не было, а на смену ему пришёл этот странный, опасный азарт.

Лавка старой Мерты обнаружилась в самом тупике улицы, где мостовая круто обрывалась к тёмной воде и полугнилым деревянным причалам. Это было приземистое, кривобокое строение с наглухо закрытыми деревянными ставнями. Вывески над крыльцом не водилось, зато над тяжёлой дубовой дверью покачивался на ветру почерневший, полусгнивший пучок каких-то сухих трав. На самой же древесине косяка красовался выведенный бурой, въевшейся краской символ: неровный круг, внутри которого скалились ломаные линии, похожие одновременно на диковинный цветок и на острую восьмиконечную звезду.

– Закрыто, – констатировал Пири, безуспешно пытаясь разглядеть хоть каплю света сквозь щели ставен.

– Вижу, – отозвался Каэн.

Он подошёл вплотную и трижды ударил в дверь костяшками пальцев. Чётко, властно, без капли сомнения. Тишина портового переулка поглотила этот звук без остатка. Прошло секунд тридцать. Никакого движения внутри. Каэн постучал ещё раз – настойчивее, так, словно за этой дверью скрывался должник, просрочивший все мыслимые кредиты.

– Может, её нет в живых? Ну, или уехала… – предположил Пири, шмыгая носом от сырости.

– Или есть, – холодно отрезал Каэн. – Вест.

Помощник шефа сделал полшага вперёд. Лицо Веста выражало абсолютную готовность вежливо, но бесповоротно вынести эту дверь вместе с несущей стеной и частью фундамента. Он уже поднял свою массивную руку, но деревянная створка внезапно, со страшным, тягучим скрипом отворилась сама, прежде чем Вест успел коснуться ручки.

На пороге возникла старая Мерта. Она оказалась поразительно крошечной – своей макушкой, укутанной в блеклый серый платок, она едва доставала мне до плеча. Но её лицо… лицо Мерты напоминало старую, глубоко потрескавшуюся дубовую кору. Глаза – маленькие, цепкие, абсолютно выцветшие от времени – смотрели на мир с той пугающей степенью безразличия, какая бывает только у людей, проживших слишком долго и полностью утративших способность чему-либо удивляться. Она окинула нашу живописную делегацию неторопливым взглядом.

– Отдел по особым вопросам, – произнесла она скрипучим, как несмазанные петли, голосом. Это был не вопрос. Это была сухая констатация.

– Да, – ответил Каэн, закладывая руки за спину.

– Заходите. – Старуха отступила вглубь темноты, освобождая проход. – Только руками ничего не трогайте. Меньше наследите – меньше придётся вычищать.

Внутри меня заклокотал нервный, истерический смешок.

Третий голос восторженно захлопал в ладоши: «Оцените иронию! Она просит не трогать руками именно ТЕБЯ! У неё что, радар на психометриков встроен⁈» Я кашлянула, подавляя глупую улыбку, и перешагнула порог.

Внутри лавки воздух был настолько плотным, густым и концентрированным, что его, казалось, можно было осязать физически. Под потолком на толстых верёвках качались десятки травяных веников, на узких полках теснились пузатые стеклянные банки с маслянистыми тёмными жидкостями. Я остановилась прямо у двери, прикрыла глаза и сделала глубокий вдох. Среди всей этой оглушительной ботанической какофонии мой мозг мгновенно вычленил одну знакомую, горькую ноту. Тот самый след со склада.

– Тёмный вереск, – тихо, но отчётливо произнесла я.

Мерта, собиравшаяся зажечь масляную лампу на столе, резко замерла. Она медленно повернула голову и впервые посмотрела прямо на меня – с неподдельным, острым интересом.

– Чувствуете? – спросила она, сузив выцветшие глаза.

– Запоминающийся запах, – я постаралась, чтобы мой голос звучал максимально равнодушно. – Сухой, горький. Его сложно перепутать с чем-то другим, если один раз уже столкнулся.

– Да… – протянула старуха, и на её губах промелькнула подозрительно понимающая, блёклая усмешка. – Особенно для тех, кто вообще умеет чувствовать мир глубже, чем положено обычным людям.

Что-то в её интонации мне категорически не понравилось. Это не была открытая угроза, нет. Скорее липкое, неприятное ощущение, что эта древняя женщина видит меня насквозь – вместе с моими джинсами, моим иномировым прошлым и моим проклятым, незаконным даром касания.

– Садитесь, – Мерта кивнула на колченогие стулья вокруг маленького, потемневшего от времени круглого стола.

Мы разместились в каком-то странном, почти ритуальном порядке. Каэн и я сели напротив старухи. Вест монументальным изваянием замер у входной двери, полностью перекрывая единственный выход, а бедный Пири примостился у стены, судорожно вцепившись в свой блокнот и карандаш. Мерта ушла в угол и вернулась с глиняным чайником, без спроса налив в щербатые чашки тёмный, почти чёрный настой. От него шёл густой, незнакомый травяной пар. Я посмотрела на свою порцию и решила пока к ней не прикасаться. Безопасность превыше всего.

– Тёмный вереск, – без лишних прелюдий начал Каэн. Его низкий голос в замкнутом пространстве лавки прозвучал как удар колокола. – Вы продавали его в последние три месяца. Это точные данные.

– Продавала, – Мерта спокойно сложила на коленях свои маленькие, узловатые руки, сплошь покрытые тёмными пятнами от растительных соков.

– Кому?

– Разным людям. Трава специфическая, но у неё есть свои ценители среди тех, кто балуется старыми рецептами.

– Конкретнее, Мерта, – Каэн подался вперёд, и в его глазах блеснули холодные стальные искры. – Нас интересует конкретный покупатель.

Старуха долго молчала, глядя на пляшущее пламя масляной лампы. Потом тяжело вздохнула:

– Господин ди Варрен… Я сорок лет держу эту лавку. И я прекрасно знаю, в каких именно четырёх местах города ваш Отдел сейчас проводит раскопки и выставляет оцепление. – Она сделала паузу, её голос стал тише. – Я продала эту траву один раз. Ровно три месяца назад, перед самым началом вашей… серии. Пришёл человек. Очень вежливый. Дорогой плащ, хорошая обувь, благородная выправка. Он не торговался. Заплатил вдвое больше назначенной цены и забрал абсолютно всё, что у меня было высушено. Даже труху со дна мешка выскреб.

– Имя? – быстро спросил Каэн.

– Не назвал. Да я и не спрашиваю имён у таких клиентов. Меньше знаешь – крепче спишь в нашем районе.

– Внешние приметы? Как выглядел?

– Высокий. Тонкий в кости. Немолодой, но и дряхлым его не назовёшь – двигался очень плавно, легко. Тихий такой, знаете… Из тех людей, которые умеют заходить в комнату и не занимать в ней места больше, чем требуется. Настоящий господин.

– Что-то примечательное в его облике было? Деталь, за которую зацепился глаз?

Мертва прищурилась, словно заново вытаскивала из глубин памяти тот дождливый вечер.

– Кольцо, – отчётливо произнесла она. – На левой руке, на указательном пальце. Массивное, серебряное, с крупным, абсолютно чёрным камнем без огранки. Очень старая работа – такие перстни в наших краях не отливают уже лет двести. Мастера перевелись, да и мода ушла.

Я почувствовала, как Каэн рядом со мной едва заметно, на какую-то долю миллиметра напрягся. Никакого резкого движения, он даже не шелохнулся, но воздух между нами в эту секунду изменился – он мгновенно стал густым, разреженным и холодным, как перед грозой.

– Вы знаете, что это за кольцо? – спросила я, переводя взгляд с Каэна на старуху.

Мерта долго, изучающе смотрела на меня своими блеклыми глазами. Потом перевела тяжёлый взгляд на моего шефа.

– Я-то знаю, девочка, – тихо проскрипела она. – И господин ди Варрен прекрасно знает. Иначе он не топтал бы сейчас грязь на Речной улице со своей штурмовой группой.

– Расскажите, – приказал Каэн. Его голос упал до опасного, глухого регистра.

– Культ Возвращения, – Мерта произнесла эти слова почти шёпотом, но у Пири у стены отчётливо задрожал карандаш. – Двести лет назад, во времена Великой Реформации, их объявили еретиками, предали анафеме и официально уничтожили до единого человека. Так написали в учебниках истории. Но неофициально… три или четыре высокородных семьи ушли в глубокое подполье. Они сохранили свои книги, свои алтари и передавали традицию из поколения в поколение, как родовое проклятие. Кольца – их главный знак. Чернёное серебро и обсидиан. Таких перстней в мире осталось ничтожно мало, и все они наперечёт у тех, кто вообще знает, куда смотреть.

– Сколько именно колец существует? – спросил Каэн.

– Если верить старым источникам – изначально их было семь, по числу основателей. По тому, что я знаю из слухов от покойного мужа – сейчас в ходу пять. Два были утеряны или переплавлены во время чисток.

– Носители перстней вам известны? Поимённо?

– Этого не знаю, сэр, – Мерта покачала головой. – Они не дураки, чтобы светить лицами на рынках. Знаю только то, что видела своими глазами три месяца назад: одно из этих колец было на руке человека, который скупил у меня весь тёмный вереск.

– И вы не сообщили об этом в ведомство, – Каэн припечатал слова к столу, как тяжёлые свинцовые пломбы. – Три месяца молчания. Четыре трупа.

– Не сообщила, – Мерта ровно, без капли страха встретила его ледяной взгляд. – Потому что восемь лет назад, когда кто-то в Нижнем округе попытался донести в полицию на человека с похожим перстнем, этот доносчик не дожил до следующего вторника. Его нашли в собственной постели без единой капли крови в теле. Я очень старая, господин ди Варрен. Мои кости болят к дождю, а зубов почти не осталось. Но умирать в луже собственной крови на этом полу я всё ещё не хочу.

– Однако теперь вы всё рассказали, – тихо заметила я, внимательно глядя на её сухие ладони.

– Теперь мне уже терять нечего, – Мерта повернулась ко мне, и её взгляд стал странным – глубоким, пронизывающим, пугающе тёплым. – И ещё… потому что вы пришли. Не только он, – она кивнула на Каэна. – А вы.

– Что это значит – я? – у меня внутри снова зашевелился нехороший холодок.

Старуха улыбнулась – выцветшей, очень старой улыбкой, в которой сквозила вековая печаль.

– Выпейте чай, девочка. Он уже остыл, но он не вредный. Наоборот, мысли проясняет. – Она медленно поднялась со стула. – И берегите руки, Влада. Кожаные перчатки – хорошая защита от мира, но плохая – от самой себя. То, что приходит к нам через пальцы… оно частенько весит гораздо больше, чем человек способен унести на своих плечах.

Она развернулась и со странной для её возраста бесшумностью скрылась за тяжёлой портьерой, ведущей в заднюю жилую комнату лавки.

В комнате повисла оглушительная тишина. Пири сидел, тупо уставившись в свой блокнот, где застыли рваные строчки. Вест по-прежнему изображал из себя чугунную статую у двери. Я посмотрела на свою глиняную чашку, помедлила секунду, а потом решительно стянула перчатку, взяла посудину и сделала короткий глоток. Чай оказался терпким, горьковатым, с ярким смолистым привкусом. Почти сразу по телу разлилось приятное, глубокое тепло, а тупой молоточек в висках наконец-то прекратил свою нудную работу.

– Что… что она имела в виду? – тихо, испуганно спросил Пири со своего места, косясь на мои обнажённые пальцы. – Про руки? И про перчатки?

– Не знаю, – соврала я, глядя в тёмную глубину настоя. – Старики в портовых районах всегда говорят загадками. Атмосфера обязывает.

Это была маленькая, аккуратная ложь. Но с каждым днём моего пребывания в этом мире этой лжи внутри меня становилось всё меньше и меньше.

На улице Каэн молчал гораздо дольше своего обычного оперативного лимита. Мы шли по сырой мостовой Речной улицы, туман лип к лицу, а редкие прохожие шарахались от нашей четвёрки, едва заметив строгие силуэты форменных пальто Веста и Пири. Я шагала рядом с шефом, подстраиваясь под его широкий шаг, и терпеливо ждала. За эти дни я успела уяснить: молчание Каэна ди Варрена никогда не бывает пустым. Это не было замешательством или ступором – в его голове в такие минуты с глухим щелканьем ворочались невидимые шестерни аналитического механизма.

– Вы знали про культ, – озвучила я очевидное, когда мы свернули в более оживленный переулок.

– Догадывался, – ровно отозвался он, не поворачивая головы.

– Это принципиально разные вещи, Каэн.

– Иногда – абсолютно одинаковые. Если у тебя слишком мало улик и слишком много косвенных совпадений.

Я остановилась и заставила его тоже притормозить, заглянув ему в лицо:

– Расскажите. Пожалуйста.

Каэн замер под блеклым светом одинокого газового рожка. Несколько секунд он просто смотрел на меня – своим привычным, сканирующим взглядом, но сейчас в этой серой стали проглядывало что-то новое. Глубокая, вековая усталость человека, который тащит на себе тайну слишком долго. Или слабое удивление от того, что кто-то вообще решился расковырять его гранитную броню.

– Восемь лет назад, – заговорил он сам, без моих наводящих вопросов, и его голос показался ещё глубже. – Точно такое же дело. Тот же почерк. Те же геометрические знаки на полу, выведенные углём, те же оборванные ритуалы и полное отсутствие крови в телах жертв. Я тогда был азартен, верил в закон. Дело закрыли через две недели после моего назначения.

– Закрыли – в смысле раскрыли и повесили виновных? – спросила я, хотя внутренний голос уже знал ответ.

– Закрыли – в смысле «засекретили, сдали в архив и запретили проводить любые следственные действия», – сухо, с явным привкусом старой горечи отчеканил он. – Приказ пришёл с самого верха. Из Кабинета Министров. Без объяснения причин и без права обжалования. Пять жертв остались просто статистикой в пыльных папках. Шесть – если считать старшего следователя, который вёл это дело до меня и «случайно» выпал из окна собственной квартиры за день до закрытия производства.

Мы снова пошли вперёд. Тишина между нами стала тяжёлой, почти осязаемой. За углом с металлическим скрежетом и глухим грохотом пронёсся вечерний рабочий трамвай, рассыпая вокруг угольные искры. Пири за нашими спинами в этот раз даже не пытался бормотать про слоистые облака – он шёл тихо, и это молчание стажёра было красноречивее любых ведомственных отчётов.

– Поэтому вы сейчас возглавляете этот Отдел по особым вопросам, – тихо произнесла я, глядя на строгий профиль шефа. – Вы не смирились. Вы просто сели в засаду и ждали, пока они вернутся.

Долгая, мучительная пауза. Каэн остановился у дверцы нашего чёрного экипажа, повернулся ко мне и посмотрел так, словно видел впервые в жизни.

– Идёмте, – наконец выдохнул он, и в этом коротком слове промелькнула та самая натянутая до предела струна. – Нам нужно перерыть архивы. Сейчас же.

– Архивы? – я едва заметно улыбнулась, запрыгивая на подножку экипажа. – Ну, господин ди Варрен, считайте, что мы наконец-то зашли на мою суверенную территорию. Посмотрим, кто из нас двоих здесь настоящий следователь.

– Знаю, – тихо обронил он, закрывая за нами лакированную дверцу.

* * *

Архив Отдела по особым вопросам располагался в самом глубоком, цокольном подвале здания без вывески. И это, скажу я вам как профессионал, была не просто катастрофа. Это был форменный, первобытный хаос, способный довести любого нормального библиотекаря до затяжного климактерического инфаркта. Никакой системности, никаких каталожных карточек, никакого алфавитного или хронологического порядка. Огромные, до самого каменного потолка деревянные стеллажи были хаотично забиты раздутыми папками, связками пожелтевших документов и старыми следственными дневниками нескольких поколений чиновников. Всё это великолепие было погребено под таким слоем вековой серой пыли, что её можно было собирать лопатами.

Я замерла на пороге этого бумажного склепа, уперев руки в бока.

– Это не архив, – ледяным, судейским тоном произнесла я. – Это преступление против человечности и здравого смысла. Это братская могила для информации.

– Согласен, – Каэн остановился рядом, скрестив руки на груди и с явным неудовольствием оглядывая фронт работ.

– Кто это допустил, хотелось бы мне знать? Где штатный архивариус вашего ведомства?

– Последние тридцать лет эту должность совмещали дежурные следователи, – пояснил Каэн. – У каждого из них, как понимаете, были свои глубоко индивидуальные представления о порядке.

– Это называется не «индивидуальные представления», ди Варрен. Это называется – каждый швырял папки туда, где оставалось свободное место, забирал шинель и радостно уходил на пенсию, крестясь на выходе.

– Примерно так оно и происходило, – в его голосе промелькнула редкая, сухая ирония.

Я решительно шагнула внутрь, подошла к ближайшей полке и наугад вытащила первую попавшуюся папку. С неё полетели хлопья пыли. Я чихнула, раскрыла пожелтевшие страницы. Кража трёх мешков столового серебра из дома гильдейского старшины, дата – тридцать два года назад. На кой чёрт это лежит в особом отделе⁈

– Что именно мы ищем? Что-то конкретное? – спросила я, оборачиваясь.

– Любые дела, упоминающие культ Возвращения. Материалы восьмилетней давности, которые я вёл, и всё, что было до них – сорок, пятьдесят лет назад. Любые зацепки, которые могли пропустить или намеренно спрятать.

– Хорошо. – Я скинула своё казённое шерстяное пальто и решительно повесила его на торчащий из каменной стены ржавый гвоздь у входа. Осталась в одном свитере, закатав рукава до локтей. – Вы вообще умеете работать со структурами бумажных массивов, шеф?

– Нет, – честно признал глава Тайной полиции. – Мой метод – допросы, наружное наблюдение и вещественные доказательства.

– Тогда забудьте на время все что делали раньше, делайте строго то, что я говорю, и, ради всего святого, не переставляйте местами папки, которые я уже отсортирую. – Я поманила его пальцем к дальнему левому углу подвала. – Начнём отсюда. Здесь стеллажи самые ветхие, и папки имеют характерный коричневый оттенок – судя по степени деградации целлюлозы, это как раз конец прошлого века. Идите сюда, буду проводить вам краткий курс.

Каэн подошёл. Встал вплотную, буквально плечом к моему плечу, потому что проход между массивными деревянными стойками стеллажа был неприлично узким. В душном, холодном воздухе подвала я мгновенно почувствовала исходящее от него живое, глубокое физическое тепло. На таком расстоянии я могла различить мерный стук его сердца и то, как едва заметно вздымается его грудь при каждом вздохе.

– Смотрите на корешок, – я указала пальцем в плотной перчатке на нижнюю часть кожаного переплёта, стараясь, чтобы мой голос не дрогнул от этой внезапной близости. – Год производства здесь проставляли далеко не всегда. Если цифр нет – смотрим на срез бумаги. Чем он желтее и тоньше – тем папка старше. Текстура тряпичной бумаги девятнадцатого века кардинально отличается от современной древесной массы. Понятно?

– Понятно, – его низкий голос прозвучал прямо над моим ухом, отчего по шее пробежала стайка колких мурашек.

– Восемь лет назад – это период министерской реформы, тогда в ходу были синие папки с железными скрепками. Вот, я отобрала три штуки. – Я аккуратно вытянула их из пыльного плена и вложила ему прямо в руки. – Берите их, несите к центральному столу. Только не перемешивайте листы внутри, они держатся на честном слове.

– Вы командуете мной в моём же собственном управлении, Влада, – тихо заметил он. Он не двинулся с места, продолжая смотреть на меня сверху вниз своими невозможными серыми глазами.

– В архиве – да, – я упрямо встретила его взгляд, чувствуя, как внутри снова начинает натягиваться пресловутая струна. – Здесь действует моё суверенное право и моя квалификация. Здесь это чисто моя территория. Возражения будут, господин ди Варрен?

В подвале повисла долгая, звенящая пауза. Лампа над нашими головами тихо, монотонно гудела. В его лице – в изгибе губ, в глубине зрачков – что-то неуловимо изменилось. Это не было властным недовольством или раздражением подчинённым. Скорее… чистый, концентрированный мужской интерес к женщине, которая не боится его статуса.

– Нет, – негромко ответил он. – Возражений нет.

– Вот и отлично. Несите папки, шеф. У нас мало времени.

Пири устроился за центральным дубовым столом, спешно подкручивая фитиль керосиновой лампы и приготовив чистый лист в блокноте. Вест монументально замер у изголовья стеллажа, высоко удерживая в руке мощный направленный фонарь, заливая бумажные развалы ярким электрическим светом. Мы работали в полном молчании больше часа. Слышно было только шуршание старой бумаги, скрип карандаша Пири и наше мерное дыхание.

Первое упоминание нашлось примерно через семьдесят минут. Это было даже не отдельное уголовное дело – крошечная, пожелтевшая выписка из протокола, намертво подшитая внутрь раздутой папки со скучными отчётами о мошенничестве на зерновой бирже тридцатилетней давности. Явно чужеродный элемент, спрятанный туда с особым цинизмом.

– Сюда, – позвала я, бережно расправляя хрупкий лист. – Смотрите. Восемь лет назад. Допрос свидетеля по делу номер… – я прищурилась, разбирая стёртые чернила. – Номер дела совпадает с вашим закрытым производством, Каэн. Свидетель чётко описывает ритуальную геометрию на полу склада в порту и упоминает «крупный перстень из тёмного серебра с чёрным камнем на руке организатора».

Каэн стремительно выхватил лист. Он читал мгновенно, его глаза двигались по строчкам как два лазера. Линия его челюсти превратилась в гранитный монолит.

– Имя свидетеля полностью вымарано химическим составом, – процедил он сквозь зубы. – Страницу пытались уничтожить, но побоялись нарушить сквозную нумерацию.

– Зато вот здесь, в самом левом нижнем углу косяка, остался карандашный номер личного дела архива, – я указала кончиком ногтя на едва заметные цифры. – Частично стёрто, но разобрать можно.

– Пири!

– Да, сэр! – стажёр аж подпрыгнул на стуле.

– Фиксируйте код. Завтра с утра поднимем личные карточки сотрудников того периода.

Мы продолжили поиски с утроенной энергией. Ещё через полчаса обнаружились ещё два подобных документа – один в папке судебных издержек, другой – среди старых санитарных актов скотобоен. Кто-то целенаправленно, с холодной методичностью растащил единое следственное дело на мелкие клочки и засунул их в самые неожиданные, скучные углы архива, чтобы никто и никогда не смог собрать эту мозаику воедино.

– Это не хаос и не халатность дежурных следователей, – сказала я, устало опираясь ладонями о край стола и глядя на три разрозненных листа. – Это умышленное сокрытие информации. Кто-то заметал следы на системном уровне.

– Да, – тихо согласился Каэн.

– Тот самый человек, который отдал приказ закрыть ваше дело восемь лет назад?

– Или тот, кто очень сильно попросил Кабинет Министров об этой услуге.

Я подняла на него глаза:

– Каэн… это ведь означает только одно. У Культа Возвращения был свой прямой исполнитель внутри Тайной полиции. Или, как минимум, высокопоставленный покровитель, имевший беспрепятственный доступ к этому подвалу.

– Был, – ди Варрен замер, и его лицо превратилось в маску абсолютной, смертоносной решимости. – Или есть до сих пор.

После этих слов тишина опустилась на подвал со всей тяжестью могильной плиты. Пири застыл, не донеся карандаш до бумаги. Вест с фонарём даже не шевелился. В моей голове завертелся бешеный вихрь мыслей. Если у них есть свой человек здесь, внутри… значит, этот человек прекрасно видит, что Особый отдел снова начал копать. Он знает про визит к Мерте. Он знает про меня. Он знает каждый наш шаг.

– Каэн, – позвала я тихо, почти шёпотом.

Он резко повернул голову ко мне. За все эти дни я ни разу не называла его просто по имени в рабочее время – всегда официально, с долей иронии, или никак. Он это заметил – я увидела, как на долю секунды расширились его зрачки.

– За нами ведь могут следить? Прямо сейчас, – озвучила я свой главный страх.

– Знаю. – Он выдержал долгую паузу. – Я знал это с самого первого дня.

– И при этом вы молчали? Не сочли нужным предупредить?

– Я не хотел, чтобы вы начали паниковать и совершать ошибки раньше времени, – его голос оставался ровным, но в глубине послышалась какая-то странная, несвойственная ему мягкость.

Я смотрела на него, чувствуя, как внутри поднимается волна глухого раздражения напополам с чем-то ещё, чему я пока не могла дать название:

– Это было… неожиданно заботливо с вашей стороны, господин начальник.

– Это было исключительно практично, Влада, – Каэн снова включил свой привычный режим сурового прагматика. – Нервный консультант делает глупости на месте преступления. Мне нужен холодный аналитический ум, а не истерика.