Текст книги "Последнее касание (СИ)"

Автор книги: Мэри Дар

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 12 страниц)

– Наш ужин, – твердо произнес он, убирая руку. – Завтра вечером. Мы не станем дожидаться, пока Магистрат закроет все канцелярские процедуры по этому делу. Завтра.

– Завтра, – охотно согласилась я, улыбнувшись. – Никаких отговорок.

Наверху уже вовсю кипела бурная, санкционированная жизнь – шуршали шаги пришедшего резерва, раздавались громкие команды Веста, оформлялись первые протоколы задержания. Сейчас должна была начаться вся эта бесконечная, рутинная официальная часть: сквозные допросы, фиксация улик, опись имущества усадьбы. Уголовное производство, которое томилось в архивной тишине долгих восемь лет, наконец-то начинало со скрипом, но необратимо закрываться.

Мы постояли вдвоем среди гаснущих свечей еще буквально одну секунду.

Затем Каэн сделал плавный шаг назад, возвращаясь в свое привычное рабочее русло. Он крепко, уверенно взял меня за руку – совершенно без напускного романтизма, просто и надежно, как берут человека, которого необходимо бережно провести сквозь темное, опасное пространство – и увлек за собой по направлению к деревянной лестнице.

Я послушно шла следом за ним вверх, к выходу, а в моей голове лениво и приятно крутились обрывки мыслей: завтра у нас состоится ужин. Оберн наконец-то сидит в изолированной камере одиночного блока. Завтра Пири придет на работу и, на радостях, гарантированно не уронит свой исполнительный блокнот. Мой пузатый зеленый суккулент по-прежнему невозмутимо ждет меня на подоконнике. И этот огромный, мрачный, пропахший фабричным дымом Верн… боги, он мне определенно начинает искренне нравиться, несмотря ни на что.

Весьма и весьма неплохой результат для человека, который всего каких-то три недели назад в полном отчаянии собирался навсегда выбросить засохший кактус в окно.

Глава 12

Глава 12

Глава 12

На свидание мы не сходили. Следующие два дня были официальными. Протоколы, допросы, бесконечная бумажная документация – всё то, о чём Каэн предупреждал меня ещё накануне, когда скупо набрасывал юридические контуры предстоящих судебных процедур.

Оберн хранил абсолютное, леденящее молчание на всех официальных очных ставках. Он сидел перед следователями Магистрата с тем же вежливым, отстраненным интересом, с которым до этого в темном подвале загородной усадьбы смотрел на дула наших револьверов и на крах своей многолетней оккультной империи. Изредка он слегка наклонял голову набок, словно изучал структуру допросной комнаты или манеру речи стенографистов. Кройц, напротив, говорил много, сбивчиво и очень быстро – судя по всему, амбициозный исполнитель вовремя сообразил, что чистосердечное признание и подробный слив всей внутренней структуры культа Возвращения – его единственный призрачный шанс избежать высшей меры. Дорра, нашего штатного перебежчика, оперативники Магистрата перехватили через день на дальних подступах к южному вокзалу – он банально не успел вовремя сориентироваться и уйти из города.

Я умышленно оставалась на глубокой периферии этого бюрократического шторма. Каэн принципиально не брал меня на официальные допросы, жестко оберегая от прямых контактов с арестованными лидерами культа. Лишь иногда, ближе к вечеру, он заглядывал в архив и коротко, по существу спрашивал моё аналитическое мнение по старым документам или сложным формулировкам обвинительного заключения.

Всё основное время я проводила в архивном хранилище Особого отдела – приводила его пространство в окончательный, образцовый порядок. Систематизировала разрозненные папки дела, подшивала новые оперативные рапорты, восстанавливала нарушенную хронологию. Проще говоря, делала именно то, что умела лучше всего на свете. После всего пережитого под землей это занятие казалось правильным, успокаивающим и… самую малость скучным.

Пири ходил по длинным коридорам Управления с гордым видом человека, который лично поучаствовал в раскрытии грандиозного государственного заговора. Он изо всех сил старался держать спину прямо и не показывать окружающим, насколько сильно он горд собой, справедливо полагая, что лишние эмоции – это не совсем профессионально для сотрудника Особого отдела. Получалось у него, честно говоря, не очень. Я проявила тактическую солидарность и решила демонстративно не замечать его сияющего лица и регулярных, забавных попыток принять максимально важный вид.

Вест оставался образцово невозмутим. Он всё так же бесшумно материализовался из дверных проемов, сдавал отчеты Каэну и пил свой неизменный крепкий чай, словно ликвидация вооруженного подполья была для него самой заурядной утренней разминкой перед завтраком.

На второй день вечером ко мне в дверь негромко постучала госпожа Марта Миртен – моя новая хозяйка из уютного, тихого доходного дома, куда меня наконец-то перевели из казенных стен административного здания.

Новая жилплощадь оказалась пусть небольшой, но весьма приятной: удобная, мягкая кровать, чистые обои и широкое окно с отличным видом на оживленную городскую улицу. Мой пузатый зеленый суккулент переехал на новое место жительства вместе со мной – Пири лично помог перевезти тяжелый горшок на служебном экипаже, ни разу не спросив меня, зачем мне, уже архивариусу Особого отдела, сдалось это странное, молчаливое растение.

Несколько дней я жила у госпожи Марты Миртен. Для меня самой это стало неожиданностью, так как я успела привыкнуть к своей комнате в Особом отделе. Но, понятное дело, всю жизнь я там прожить не могла. Дело было закончено, так что не знаю, кто именно принял решение, но два дня назад утром мне просто объявили, что я переезжаю.

Госпожа Марта была своеобразной женщиной, державшей этот доходный дом. Она практически сразу взяла меня в оборот, едва я переступила порог её дома со своими нехилыми пожитками.

Она показала мне комнату, и, пока я раскладывала вещи, без умолку тараторила, рассказывая обо всех соседях и знакомых, которых знала. Я молча улыбалась, не перебивая эту добродушную, милую женщину. Ну нравится ей много говорить – пусть поговорит. Конечно, её совершенно не интересовало, что я всех этих людей вижу впервые. Ну что поделать? Болтушка такая. А я стояла, смотрела на неё и понимала, что, наверное, мне именно такого в жизни и не хватало. С детства я была совершенно другой – молчаливой, спокойной и задумчивой. Меня за это не особо любили. Наверное, поэтому я и выбрала работу в библиотеке, где царят тишина и покой.

В первый же вечер, как я поселилась здесь, госпожа Марта позвала меня на ужин, где за столом, накрытым искусными домашними пирогами и горячим, тепло-сладким чаем, она продолжала без умолку тараторить. Видимо, нашла свободные уши. А меня это, в принципе, даже как-то успокаивало – впервые в жизни.

Я снова задумалась о том, что мне в какой-то степени крупно повезло оказаться в этом непонятном мире. И главное – рядом с Каэном. Потому что мне казалось, что мы, скорее всего, идеально подходим друг другу.

Мы с ним одинаковые.

У меня ведь тоже внутри мало каких-то явных эмоций. То, что я, попав в этот мир, сразу оказалась в самой гуще расследований, даже не заставило меня подумать, будто всё это – не моё. Напротив, мне понравилось. Я почувствовала себя живой. Никогда не ожидала от себя подобного, ведь я думала, что всю жизнь проведу в тихой, скучной библиотеке. А оказывается, жизнь за её пределами есть, и не только на моей родной земле.

Может быть, многие меня бы не поняли – что я вообще делаю рядом с таким мужчиной, как Каэн. Ведь он кажется совершенно бесчувственным, сухим, общается короткими фразами и только по делу.

Но он мне нравился. Он был надёжным и умным.

Да, не ахти какой собеседник, но мне этого и не требовалось. Я чувствовала, что это мой человек. А если уж очень захочется поговорить, всегда можно пообщаться с Пири. Но я знала: со временем Каэн расшевелится. Не знаю, откуда у меня была такая слепая уверенность, но мне казалось, что всё самое лучшее в моей жизни ещё впереди. Я была уверена, что действительно нравлюсь Каэну, и он постепенно вылезет из своей скорлупы. Или я сама его растормошу.

Пока госпожа Марта болтала обо всём подряд, вываливая новости и сплетни о людях и событиях, о которых я не имела ни малейшего представления, я просто сидела, смотрела на неё и улыбалась. И сейчас, когда она пришла ко мне, меня это ни капли не раздражало.

Повторный настойчивый стук отвлёк меня от мыслей.

– Барышня Влада, – донесся из-за двери вежливый, слегка заговорщический голос госпожи Марты. – К вам пришли.

Я оторвалась от раскладывания книг по полкам и остановилась посреди комнаты:

– Кто?

– Тот самый строгий, мрачный молодой человек из вашего ведомства, – пояснила хозяйка, понизив тон. – Принёс цветы. Белые. И держит их с таким видом, словно они его вот-вот укусят.

Я замерла, недоверчиво моргнув:

– Что?

– Цветы, говорю же. Белые бутоны. Стоит на лестничной площадке, суровый как на параде.

Я быстро подошла к двери и распахнула её. Госпожа Марта действительно стояла в коридоре с характерным выражением лица человека, который за свою долгую жизнь повидал немало странностей, но конкретно это зрелище считал чем-то совершенно эксклюзивным. Чуть позади неё, у самых перил лестницы, высился Каэн ди Варрен в своем неизменном тёмном пальто. В руках он сжимал небольшой, аккуратный букет белых цветов, которые действительно держал на некотором расстоянии от себя – с таким сосредоточенным и напряженным видом, будто это была не флористика, а сложный взрыватель замедленного действия.

Я молча смотрела на него. Он так же молча смотрел на меня.

– Вы обещали ужин, – наконец негромко произнес он, нарушая затянувшуюся паузу.

– А вы обещали цветы? – я чуть приподняла бровь.

– Нет. – Каэн на секунду запнулся. – Но в данных обстоятельствах это казалось вполне уместным.

– Казалось, – эхом повторила я, с трудом сдерживая улыбку.

– Да.

Госпожа Марта деликатно, понимающе кашлянула в кулак и с поразительной для её возраста скоростью растворилась в глубине темного коридора. Я сделала шаг вперед и забрала букет. Каэн разжал пальцы и передал мне цветы с явным, глубоким облегчением на лице – оперативную задачу по доставке флоры можно было считать officially выполненной. Вазы в моей новой комнате пока не водилось, поэтому я аккуратно поставила белые бутоны в обычный стеклянный стакан с водой на подоконнике.

Я снова улыбнулась. Какой же он всё-таки сухарь! И как же мне это нравилось! Нет, не то, что он сухарь, а то, что он по-военному спокойный и краткий. Может быть, это и хорошо для жизни – иметь спутника, который не сотрясает воздух понапрасну.

– Готовы? – спросил Каэн, поправляя воротник пальто.

– Дайте мне буквально одну минуту.

– Хорошо. Я подожду здесь.

Я прикрыла дверь комнаты, вернулась к окну и внимательно посмотрела на суккулент. Затем перевела взгляд на белые цветы в стакане. Затем снова вернулась к суккуленту.

– Он действительно принёс цветы, – негромко сообщила я своему зеленому питомцу.

Суккулент хранил монументальное молчание с таким глубоким, философским видом, словно всё происходящее на этой лестничной площадке было для него абсолютно предсказуемым фактом еще три недели назад.

– Да, – согласилась я с его молчаливым вердиктом. – Я тоже так думаю.

Выбранный Каэном ресторан оказался небольшим, уютным и удивительно тихим заведением – со строгими накрахмаленными скатертями, мягким полумраком и тонкими восковыми свечами на столах. В нем не было абсолютно никакой пышности, пафоса или показного блеска. Это место было именно таким, каким и должен быть правильный, хороший ужин, организованный абсолютно не по делу.

Нас посадили у большого углового окна. Снаружи, за стеклом, медленно и плавно шёл лёгкий, пушистый снег – самый первый настоящий снег за всё то время, что я успела провести в этом странном мире. Крупные снежинки красиво кружились в воздухе и бесшумно таяли, едва коснувшись теплого стекла.

– Снег, – тихо сказала я, глядя в окно.

– Да, – отозвался Каэн, прослеживая за моим взглядом. – В этом году он выпал непривычно рано.

– Значит, у вас в Верне всё-таки бывает нормальный снег.

– Каждую зиму, Влада. Ближе к январю сугробы доходят до середины окон первого этажа.

– Я не знала. – Я перевела взгляд на кружащиеся белые хлопья. – Честно говоря, я до сих пор слишком мало знаю про этот город. И про этот мир в целом.

– Вы находитесь здесь меньше месяца.

– Да, – я сделала короткую паузу. – А по ощущениям кажется, что прошла как минимум половина жизни.

Каэн смотрел на меня через стол – с тем самым глубоким, немигающим вниманием, которое я уже научилась безошибочно распознавать и принимать спокойно, не отводя глаз в сторону.

– Вам здесь… как? – спросил он неожиданно осторожно. Так обычно спрашивают о вещах, которые имеют по-настоящему принципиальное значение.

Я задумалась. Честно, глубоко задумалась – без лишней кокетливой спешки, взвешивая каждое слово.

– Странно, – наконец озвучила я внутренний вердикт.

И ведь действительно мне было странно. Потому что мне нравилось это место, нравилось то, чем я занимаюсь, нравился Каэн. Но, видимо, пока шло расследование, я как-то не задумывалась особо о своём местоположении.

Нет, я размышляла о том, как вернуться домой, но при этом меня устраивало абсолютно всё: и комната в Особом отделе, и дело, которым мы занимаемся, и люди, с которыми я контактирую каждый день. А сейчас до меня наконец дошло, насколько всё вокруг необычно.

Я как будто расшевелилась. Последние три недели я словно в тумане ходила, думая только о том, что есть запутанное дело и его необходимо распутать. Не знаю, может быть, само мироздание, перенёсшее меня в этот мир, специально заморозило мои чувства и мысли о том, где я нахожусь и почему. Специально для того, чтобы я своим даром помогла раскрыть эти чудовищные преступления. А теперь да, наконец-то я понимаю, насколько всё это странно.

– Странно. Но затем реальность Верна возвращается…– я помолчала. – Но знаете, что самое интересное? В итоге я просто встаю, одеваюсь и спокойно иду на работу в архив Особого отдела. И мне больше не страшно.

– Совсем не страшно? – повторил он, словно проверяя формулировку на прочность.

– Нет. – Я посмотрела ему прямо в глаза. – Здесь удивительно интересно. Это совершенно другое место, другие люди, кардинально иные правила игры. Мне искренне нравится во всем этом разбираться. Раскладывать по полочкам.

И ведь я не врала, мне действительно тут интересно. Интересный мир, интересный мужчина.

– Вы настоящий архивариус, – на его губах проскользнул намек на иронию.

– Именно, – охотно согласилась я. – Наверное, это профессиональная деформация. Я везде первым делом вижу хаотичный фонд, который жизненно необходимо срочно каталогизировать и систематизировать.

В самом уголке его рта обозначилось едва заметное движение. Почти улыбка.

– Что я опять сказала смешного, господин следователь?

– Вы только что назвали весь наш огромный, сложный мир обычным архивным фондом.

– На мой взгляд, это лучшая и максимально точная метафора из всех доступных мне на данный момент.

Официант принес еду – какое-то потрясающее, дымящееся горячее блюдо с незнакомыми, терпкими специями, оттенки которых я уже постепенно начинала узнавать и различать на вкус.

Мы начали есть. Разговаривали спокойно, размеренно – и это был первый наш разговор за всё время знакомства, который был стопроцентно не связан с текущим расследованием, протоколами или поиском улик. Каэн подробно рассказывал мне про географию Верна – в каких местах лучше всего гулять в выходные дни, какие городские кварталы считаются по-настоящему старыми и аутентичными, и как красиво и шумно местная река разливается в период весеннего половодья.

Я в ответ увлеченно рассказывала ему про свою прежнюю тихую библиотеку, где проработала столько лет до своего внезапного перемещения – про пыльные исторические документы девятнадцатого века, старинные карты округов и один уникальный средневековый манускрипт, который долгое время никто из ведущих специалистов не мог точно датировать, а я в итоге определила его точный возраст по химическому составу чернил и специфической технике кожаного переплета.

– И как именно вы это сделали? – с искренним интересом спросил он, отложив приборы.

– В разные периоды истории состав чернил существенно менялся, в него добавляли разные маркеры и компоненты. То же самое касается и переплетного мастерства – у каждой эпохи своя уникальная техника. Если точно знать, куда именно и как нужно смотреть – любой старый документ сам подробно расскажет тебе, когда именно он был создан.

– Очень похоже на ваше Эхо, – заметил Каэн.

– Немного, – согласилась я. – С той лишь существенной разницей, что в библиотеке это происходит без пугающих видений и обмороков. Просто предельная концентрация и внимание к деталям.

– Просто внимание к деталям – это на самом деле огромный дефицит в нашей работе.

– Вы ведь тоже поразительно внимательны, Каэн.

– По-другому, Влада. Профессиональный следователь всегда смотрит в первую очередь на людей, их мотивы и реакции. Вы же умудряетесь одновременно видеть и вещи, и людей, связывая их в единую цепь.

– Это, скорее всего, потому, что я практически всю свою сознательную жизнь выросла абсолютно одна. – Я произнесла эти слова просто, ровным голосом, без малейшего намека на жалость к себе или надрыв – это был давно принятый и переваренный факт моей биографии. – Когда рядом нет близких людей, которые берут на себя труд подробно объяснять тебе устройство окружающего мира – волей-неволей начинаешь учиться читать этот мир самостоятельно. Из всего, что оказывается под рукой. Из книг, вещей, случайных предметов.

Каэн молчал несколько секунд, внимательно изучая рисунок на скатерти. Затем тихо произнес:

– Детский дом.

– Да. Государственное учреждение.

– Сколько лет вам было, когда вы туда попали?

– Извините, я совершенно не помню своих биологических родителей. – Я сделала небольшую паузу. – Поверьте, это совсем не грустно. Это просто базовая данность моей жизни. Я к этому привыкла очень давно.

– Привыкла, – повторил он это слово едва слышно. Не как сомнение в моих словах, а словно взял это понятие, аккуратно взвесил на ладони и бережно отложил в сторону.

– Да. – Я чуть наклонилась вперед. – А вы? Ваша семья?

– Была, – коротко, в своей привычной закрытой манере ответил он. Однако затем, словно преодолев внутренний барьер, продолжил чуть более открыто: – Мой отец скончался, когда мне едва исполнилось шестнадцать. Мать сейчас постоянно живет далеко за городом, в небольшом имении. Мы видимся крайне редко. – Он сделал паузу. – Она искренне считает, что моя работа в Особом отделе слишком опасна и непредсказуема.

– Знаете, в чем-то она абсолютно права.

– Да, – не стал спорить Каэн. – Безусловно, права. Но это моя работа. Мой сознательный выбор.

– Потому что Марен?

Он пристально посмотрел на меня через пламя свечи:

– Не только из-за него, Влада. – Он немного помолчал. – Но и из-за него тоже.

За большим окном ресторана пушистый снег начал идти еще сильнее, крупными хлопьями укрывая тротуары. Город под этим белым покрывалом стремительно менялся на глазах – становился тише, уютнее, мягче. Старинные газовые фонари красиво и загадочно светились сквозь легкую снежную пелену.

– Очень красиво, – негромко озвучила я свои мысли.

– Да, – согласился он.

– Я действительно искренне рада, что успела увидеть первый снег здесь, в Верне.

– Любой первый снег всегда практичнее и приятнее всего смотреть, находясь в теплом помещении с чашкой горячего чая в руках, – весомо заметил Каэн. – Или из окон хорошего ресторана.

– Звучит на редкость философски для старшего следователя.

– Скорее, исключительно практично.

– Ну разумеется. Как же иначе.

Мы улыбнулись одновременно – оба, открыто и по-настоящему. Это произошло абсолютно спонтанно и ощущалось немного непривычно. За все три недели я успела привыкнуть к его едва заметным полуулыбкам, к тонким следам эмоций на лице, к намекам на иронию. Настоящая, полноценная улыбка делала Каэна совершенно другим человеком – его лицо не становилось менее волевым или закрытым, но оно мгновенно становилось живым как-то совершенно иначе.

– Надо же, вы всё-таки умеете улыбаться, – поддразнила я его.

– Иногда такое случается. В виде исключения.

– Крайне редкое исключение, надо признать.

– Всё напрямую зависит от сопутствующих обстоятельств.

– И текущие обстоятельства можно считать хорошими?

Пауза затянулась. Каэн смотрел на меня в упор, и в его взгляде больше не было профессионального холода.

– Да, – твердо сказал он. – Это исключительно хорошие обстоятельства, Влада.

После завершения ужина мы решили пойти обратно пешком – это было личное предложение Каэна, что само по себе выглядело весьма неожиданным тактическим ходом. Свежий снег уже успел лечь тонким, чистым слоем на старую каменную брусчатку и приятно, негромко скрипел под подошвами наших сапог. В этот поздний час Верн казался удивительно тихим и умиротворенным – редкие запоздалые прохожие спешили домой, фонари давали мягкий жёлтый свет, а где-то на параллельной улице глухо и мерно постукивал колесами последний ночной трамвай.

Мы шли вдвоем, плечом к плечу. Не соблюдая ту строгую, полуметровую дистанцию служебного регламента – просто рядом, как ходят близкие люди, которым больше нет никакой необходимости искусственно удерживать расстояние между друг другом. Его плечо периодически, мягко касалось моего – совершенно случайно, на поворотах или в тех местах, где заснеженный тротуар становился слишком узким. Я принципиально не отодвигалась в сторону. Он тоже не предпринимал попыток восстановить дистанцию.

– Влада, – негромко позвал он, прерывая наше молчание.

– Да, Каэн? Что?

– Я давно хотел спросить вас об одной важной вещи.

– Спрашивайте прямо. Я слушаю.

Повисла долгая, глубокая пауза – крайне нетипичная для ди Варрена, который обычно формулировал свои мысли мгновенно, четко и максимально лаконично.

– Вы… вы думали когда-нибудь о том, чтобы попытаться вернуться обратно? – спросил он наконец, глядя перед собой на заснеженную дорогу. – Туда. Домой, в ваш прежний мир.

Я шла вперед, мерно меряя шагами брусчатку, и честно думала над его вопросом. Точно так же, как думала в самый первый день, когда сидела в изоляторе Управления и подолгу разглядывала нарисованного на стене зайца. Спокойно, без лишней суеты, без подсознательного желания сказать собеседнику именно то, что он хочет от меня услышать.

– Думала, – открыто призналась я. – Особенно часто в самые первые дни после перемещения. Тогда это казалось единственным логичным выходом. Потом – всё меньше и меньше. – Я сделала короткую паузу. – А сейчас, если быть до конца честной, практически вообще не думаю об этом.

– Почему?

Я остановилась прямо посреди тротуара. Каэн тут же замер рядом со мной.

Мы стояли на мокрой, припорошенной снегом брусчатке под мягким светом одинокого уличного фонаря. Он давал ровный, густой жёлтый свет. Ситуация была почти зеркальным отражением того вечера, когда мы точно так же стояли под проливным дождем у входа в серое здание без вывески. Только теперь вокруг кружился тихий зимний снег, а мы только что вернулись с хорошего ужина, который был абсолютно не по делу.

– Потому что там, в моем прежнем мире, у меня остался лишь увядающий Кактус на подоконнике и вечно остывший кофе, – сказала я, глядя на его пальто. – И привычная работа, которую я, конечно, искренне любила, но которая заполняла собой абсолютно всё мое жизненное пространство. – Я подняла на него глаза. – А здесь… здесь у меня тоже есть любимая работа. И Пири, который умудряется регулярно ронять вообще всё, что попадает ему в руки. И госпожа Миртен, которая ухитряется быть в курсе буквально всех городских новостей. И суккулент на подоконнике, который молчит с потрясающим, глубоким пониманием. – Я сделала маленький шаг вперед. – И вы.

Каэн пристально смотрел на меня, и на его обычно суровом, непроницаемом лице сейчас отчетливо читалось то самое живое, настоящее чувство, которое он так долго и тщательно сдерживал внутри себя всё это время. И которое прямо сейчас он больше не хотел и не считал нужным сдерживать.

– И я, – тихо, как эхо, повторил он.

– И вы.

В пространстве между нами снова повисла короткая, звенящая тишина.

– На ваш взгляд… это достаточно весомая причина, чтобы остаться? – спросил он, чуть понизив голос.

– На мой взгляд, это более чем достачная причина, Каэн.

Он медленно поднял руку и снова, как тогда в подвале и под дождем, аккуратно коснулся пальцами моей щеки. Только в этот раз его прикосновение длилось значительно дольше. Его ладонь была удивительно теплой и надежной на моей прохладной коже, а вокруг нас тихо кружился первый зимний снег, фонарь изливал свой жёлтый свет, и огромный Верн полностью затих вокруг.

Идея возвращения домой, на Землю, которая в первые дни после перемещения казалась единственной спасительной соломинкой, теперь вызывала лишь глухое, меланхоличное недоумение. А возможно ли это вообще? Я ведь до сих пор совершенно не понимала, как именно очутилась в этом мире, какая неведомая сила выдернула меня из привычной реальности. Если бы здесь, в Империи, до сих пор процветала сильная, первородная магия, если бы были живы могущественные чародеи, способные открывать межмировые переходы или повелевать энергетическими потоками, я бы знала, к кому обратиться, у кого умолять о помощи.

Но сейчас, в эпоху угасания магии, что я могла сделать? Бесконечно перерывать пыльные архивные фонды в поисках крох информации о природе подобных феноменов или пытаться разыскать редких знающих людей, которые сами мало что смыслят в тайнах мироздания? Здравый смысл подсказывал, что навряд ли я найду хоть какую-то зацепку.

Но самым удивительным и пугающим было другое: если раньше, засыпая, я то и дело лихорадочно размышляла о том, насколько долго мне придется здесь оставаться, то сейчас я поймала себя на мысли, что больше вообще не ищу путей назад. Да и, честно говоря, зачем? Вся моя прошлая земная жизнь словно подернулась дымкой, превратившись в блеклое воспоминание, в то время как здесь, рядом с Каэном, мысль о возвращении на Землю больше не казалась чем-то большим – она казалась потерей того, что я могу обрести здесь.

– Влада.

– Каэн.

– Я совершенно не умею говорить красивые, витиеватые речи, – произнес он, не убирая руки. – Думаю, вы это уже успели превосходно изучить.

– Изучила. Поверьте, это сейчас абсолютно не важно.

– Поэтому я буду формулировать мысли исключительно практически.

– Хорошо. Я согласна на практично.

– Практично: вы жизненно необходимы нашему Особому отделу. У нас в штате никогда не было профессионального архивариуса, способного за неделю разобрать вековой хаос, и уж тем более никогда не было специалиста с чистым даром Эха. – Он сделал короткую паузу, и его пальцы чуть сильнее прижались к моей коже. – И так же практически: я очень сильно привык к вам, Влада. Слишком сильно привык за эти три недели.

Я смотрела на него снизу вверх, чувствуя, как внутри разливается плотное, осязаемое тепло.

– Господин старший следователь, это сейчас было официальное предложение о долгосрочном трудоустройстве или что-то принципиально другое?

– И то, и другое, – ровно ответил он.

– Прямо так – одновременно?

– Абсолютно одновременно.

Я думала буквально одну короткую секунду. Думала про сиротское детство в детском доме и про свою многолетнюю привычку рассчитывать в этой жизни исключительно на собственные силы. И про то, каково это на самом деле – когда близкий человек смотрит на тебя вот так, как сейчас смотрит Каэн. Весь, без остатка, со всей своей ледяной броней, которая полностью растаяла передо мной.

– Хорошо, – тихо сказала я.

– Твое «хорошо» в данном контексте означает «да»?

– Это означает безоговорочное «да», Каэн.

Он плавно наклонился ко мне и поцеловал. Не так, как тогда под проливным дождем у крыльца – коротко, смазанно и испуганно. В этот раз поцелуй был долгим, глубоким и удивительно уверенным. Так целует человек, который принял свое окончательное, бесповоротное решение, никуда не торопится, но и не испытывает ни малейшей тени сомнения в своей правоте.

Снег продолжал красиво кружиться над нашими головами. Жёлтый фонарь светил. Где-то совсем далеко на окраине звенел последний ночной трамвай.

Затем Каэн осторожно отступил на полшага назад – именно на полшага, а не на прежние ведомственные полметра – и внимательно всмотрелся в мое лицо.

– Вы заметно замерзли, Влада, – констатировал он следственным тоном.

– Есть немного, – честно призналась я, шмыгнув носом. – Зима всё-таки.

– В таком случае – идемте быстрее.

– Куда именно?

– Я провожу вас до дверей дома. – Он поправил на мне шерстяной шарф. – Госпожа Миртен, судя по всему, еще определенно не ложилась спать.

– Госпожа Миртен в принципе никогда не спит, – улыбнулась я, послушно шагая за ним. – Мне кажется, контролировать периметр в любое время суток – это её тайная базовая профессия.

– Что ж, в таком случае она по достоинству оценит наш поздний визит.

Мы пошли дальше по заснеженной улице. Рядом. Его широкая, теплая ладонь уверенно взяла мою руку – уже не случайно на узком повороте тротуара, а просто, открыто и надежно. Я не стала отодвигаться. Он не стал разжимать пальцы.

Так мы и шли до самого конца – по свежей снежной брусчатке, мимо спящих уличных фонарей, мимо темных витрин закрытых магазинов и редких освещенных окон жилых домов. Огромный старый город тихо поскрипывал чистым снегом под нашими ногами и хранил молчание вокруг.

У массивной деревянной двери моего доходного дома Каэн остановился.

– Завтра утром, – напомнил он деловым тоном. – Официальные процедуры. Вас официально пригласят в Магистрат для дачи подробных свидетельских показаний по делу культа.

– Я знаю. Полностью готова.

– Про природу вашего Эха спрашивать будут много и дотошно. Это стандартный протокол.

– Знаю, Каэн.

– Я буду находиться прямо там, в зале, рядом с вами.

– Я знаю, – тихо сказала я. И, помедлив секунду, добавила: – Спасибо тебе. За всё.

Он внимательно посмотрел на меня сверху вниз.

– Не за что, Влада. – Он сделал короткую паузу. – Это исключительно практический подход к ведению дела. Ключевой свидетель обвинения должен чувствовать себя максимально уверенно и спокойно на допросе.

– Ну разумеется. Исключительно из соображений следственной практики.

– Влада.

– Да?

– Я… я на самом деле искренне рад, что в тот день вы упали именно на наш рынок.

Я смотрела на него – на это суровое, закрытое лицо старшего следователя, которое я теперь научилась читать практически полностью, до малейшего подспудного движения мысли. На то, что он только что произнес – обычным, деловитым тоном, как рядовое наблюдение, но что на самом деле абсолютно деловитым не являлось.