Текст книги "Последнее касание (СИ)"

Автор книги: Мэри Дар

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 12 страниц)

Дверь снова распахнулась. Каэн вернулся, но теперь в его руках не было папки. Он подошел к столу и молча положил перед меня большую черно-белую фотографию. Края снимка были еще влажными от проявителя.

– Что вы можете сказать об этом? – спросил он, оставаясь стоять над душой.

Я неохотно перевела взгляд на снимок и сжалась. На фото была изображена молодая женщина. Она лежала на полу в странной, почти неестественно симметричной позе, словно ее специально укладывали для какой-то жуткой выставки. Вокруг тела углем были выведены сложные ритуальные знаки – круги, вписанные друг в друга, и ломаные линии, от которых веяло чем-то древним и темным.

Я заставила себя всмотреться в ее лицо. Страха на нем не было.

– Убийца был знаком жертве, – тихо, но уверенно произнесла я, всматриваясь в детали. – Посмотрите на ее глаза, на складку губ. Жертва не боялась в последний момент. Она была удивлена. Значит, это человек, которому она полностью доверяла. Она впустила его сама. И до последнего момента не верила, что он поднимет нож.

Каэн смотрел на меня очень долго. В его взгляде смешались удивление, подозрение и какая-то мрачная решимость.

– Откуда вы это знаете? – спросил он, и в его голосе прорезались стальные нотки.

– Интуиция, – буркнула я, отводя глаза от страшного снимка.

– Это не интуиция.

– Хорошая интуиция? – попыталась я отшутиться, хотя зубы едва не стучали от внутреннего напряжения.

Снова повисла пауза. Каэн медленно отодвинул стул и сел напротив меня.

– У нас четыре убийства за три месяца, – заговорил он, и я поняла, что сейчас начнется самый главный разговор. – Одинаковый почерк. Одинаковые ритуальные знаки на полу. Никаких зацепок, ни одного свидетеля. Мои люди топчутся на месте.

– Что от меня нужно? – спросила я.

Он сцепил пальцы и посмотрел мне прямо в глаза:

– Мнение.

– Я библиотекарь, а не следователь.

– Знаю. – Он смотрел на меня ровно. – Но только что вы посмотрев на фотографию, сказали что убийца был знаком жертве. Что жертва не боялась в последний момент.

Я открыла рот и снова закрыла.

– Я это говорила?

– Дословно: убийца был знаком жертве, потому что жертва не боялась в последний момент. Значит, человек, которому она доверяла.

И снова в кабинете стояла глухая пауза.

– Я сказала это не подумав, просто – сказала.

Ага, не подумав… Сказала потому что на самом деле знала. Откуда? Из вспышки, из чужого страха, который был не страхом, а удивлением.

Он смотрел на меня. Я смотрела на фотографию и думала: он заметил. Конечно заметил – он из тех, кто замечает всё. Вопрос в том, что он с этим сделает.

– Есть ещё три случая, – сказал он. – Схожие знаки, схожий метод. Первый – три месяца назад. Второй и третий – два месяца назад. – Он достал ещё два листа. – Это не случайные убийства. И вот четвертый – пару дней назад.

– Ритуал, – сказала я. Не спрашивая – утверждая.

Идея уйти в глухую несознанку и прикинуться дурочкой лопнула, как мыльный пузырь. Молчать дальше было просто опасно и себе дороже, этот человек меня живьем закопает, если почует фальшь. Раз уж я так глупо выдала себя реакцией на кольцо, надо срочно менять тактику. Будем играть карту «я просто очень умная и наблюдательная». Пускай этот суровый следователь думает, что у меня феноменальная интуиция и профессиональный пунктик на логику и мелкие детали. В конце концов, я библиотекарь или где? Мы, если надо, из-под земли любую информацию выкопаем и в систему выстроим.

– Возможно.

– Не возможно. – Я посмотрела на знаки. – Знаки одинаковые на всех четырёх?

– Почти. Есть различия.

– Покажите.

Он чуть приподнял бровь – едва заметно, но я заметила, потому что уже начала привыкать читать его мимику по минимальным признакам. Потом достал ещё фотографии и разложил рядом.

Я наклонилась и смотрела. Долго. Мозг делал то, что умел – сортировал, сравнивал, искал закономерность. В архиве библиотеки так же работаешь с документами: смотришь на несколько экземпляров, ищешь, что общее и что разное.

– Вот здесь, – я указала, не касаясь бумаги, – и здесь. Один и тот же элемент, но в третьем случае он незавершён. Либо убийца торопился, либо ему что-то помешало.

– Что именно?

– Не знаю. Но незавершённый знак – это нервозность. Что-то пошло не так, как планировалось.

И снова в кабинете воцарилось молчание. Каэн смотрел на фотографии, потом на меня и снова на фотографии.

– Вы работали с такими материалами? – спросил он.

– С архивными документами. – Я выпрямилась. – Принцип тот же. Смотришь на несколько источников, ищешь, где они расходятся. Расхождение – это всегда что-то важное.

– Архивариус, – повторил он. Не вопрос – проверка, как будто примерял слово.

– Бывший архивариус, и кажется уже бывший библиотекарь…– подтвердила я. – Невооружённая, без документов, в чужом мире. Зато умею читать закономерности.

Впрочем, насчёт документов я слукавила. Паспорт-то у меня был, бережно запрятанный за пояс. Но я прекрасно понимала, что в этих реалиях он всё равно не прокатит. Краснокожая книжица здесь была абсолютно бессмысленной макулатурой. И всё же, взвесив все «за» и «против», я решилась. Хуже уже точно не будет.

Я запустила руку под кофту и выужила свой загранпаспорт.

– Ладно, кое-что у меня всё-таки есть. Держите.

Каэн принял документ. На его лице не дрогнул ни один мускул, он даже брови не повёл при виде глянцевой обложки с золотым тиснением. Мужчина просто медленно, с чисто профессиональной дотошностью пролистнул страницы, разглядывая водяные знаки и мою фотографию. Возвращать его он не стал – просто положил на стол и небрежно щелчком пальца придвинул обратно на середину столешницы.

– Что в нем написано?– ровно выговорил он.

– Фамилия, имя, отчество,

– Что это значит?

– Отчество? Это как звали моего отца. А это – место рождения.– тыкнула пальцев в текст. – Что, не подходят мои документы для вашего мира? – хмыкнула я, глядя на то, как сиротливо смотрится двуглавый орёл на его дубовом столе. – Понимаю. Другой мир, другая страна. Для вас эти листики бумаги совершенно бессмысленны.

– В твоём мире это считается удостоверением личности? – Каэн поднял на меня тяжёлый взгляд.

– Да, именно так. У вас они, полагаю, выглядят по-другому?

– Немного по-другому, – неопределённо качнул головой он. – Но суть та же. Фамилия, имя, возраст и ещё некоторые данные.

На этот раз пауза была длиннее. Я видела что он думает. Не про убийства. Про меня. Про то, что со мной делать.

Внутри у меня тихий голос сказал: осторожно. Ты кажется ему нужна. А быть нужной человеку из тайной полиции – это не всегда хорошо.

Я мысленно согласилась с тихим голосом. И осталась сидеть.

– Вы мне поможете. Добровольно.– вдруг сказал он.

Я нервно хмыкнула, откидываясь на спинку жесткого стула. Отрезанная от своего мира, без единого гроша, в тайной полиции – выбор у меня был просто шикарный.

– А если не добровольно? – поинтересовалась я, выгнув бровь.

– Тогда принудительно, – без тени сомнения ответил господин Веселье. – Но это будет гораздо менее приятно для нас обоих. Поверьте.

Я не выдержала и хмыкнула, чувствуя, как страх уступает место привычному ехидству:

– Ух ты. Вы умеете приглашать на свидание. Настоящий романтик. У меня аж бабочки в животе зааплодировали.

И тут случилось невероятное. Я замерла, не веря собственным глазам. В самом уголке его жестких, вечно сжатых губ произошло едва заметное движение. На долю секунды там промелькнула тень улыбки – мимолетная, саркастичная, но абсолютно живая. Строгий глава тайной полиции умел реагировать на дерзость.

Каэн тут же отвернулся, пряча лицо, и снова вернул себе маску абсолютного холода, но струна между нами натянулась так, что, казалось, тронь – и она зазвенит. Я поймала себя на мысли, что этот мрачный тип начинает вызывать у меня очень странный, совершенно неуместный интерес.

– Условия сделки будут следующими, – сухо продекламировал он, глядя куда-то в стену. – Вы помогаете мне раскрыть это дело. Используете свою… «интуицию». На этот период я обеспечиваю вас документами, жильем и содержанием. Вы официально будете числиться моим особым консультантом.

– А неофициально?

– Неофициально вы не рассказываете никому, как именно вы получаете информацию. А я… – он снова повернулся ко мне, и его серые глаза пригвоздили меня к стулу, – я не спрашиваю вас об этом. Пока.

Я посмотрела на его протянутую руку. Крупная, сильная ладонь, длинные пальцы. Мужчина, который может уничтожить меня одним словом, прямо сейчас предлагал мне спасательный круг. Да, условия были не очень.

Сказать по правде, условия были просто безумными. Где я и где настоящие ритуальные убийства? Мой максимум в криминалистике – это расстановка детективов Агаты Кристи по алфавиту и вычисление читателей, которые вовремя не вернули книги в фонд. Я в жизни не видела трупов, не расследовала преступлений и понятия не имела, как ловить маньяков в чужом мире. Да, я шла по краю бездны, но сидеть в камере и ждать петли хотелось еще меньше.

– По рукам, господин ди Варрен, – я вложила свою ладонь в его.

Его пальцы крепко и горячо сжали мою руку, посылая по предплечью странный разряд тока. Сделка была заключена. И что-то мне подсказывало, что моя жизнь в библиотеке окончательно осталась в прошлой вселенной.

– Завтра утром мы едем на место третьего убийства, – сказал он. – Склад на окраине. Хочу посмотреть на него ещё раз.

– Мы? – переспросила я.

– Вы едете со мной.

– Вы мне доверяете?

– Нет, – сказал он спокойно. – Но вы едете со мной.

Я смотрела на него.

– Это звучит как начало очень плохого детектива.

– Или хорошего, – сказал он. – Завтра в семь утра. Вест отведёт вас.

– А если я откажусь?

– Тогда вы остаётесь здесь. Без документов, без средств и с очень ограниченным пониманием происходящего. Я цитирую вас. И еще. Никому, – каждый слог он выговаривал как удар молота. – Ты не скажешь ни единого слова о том, что сейчас произошло. Поняла?

– Я же не сумасшедшая.

Он вышел. Я осталась сидеть в его кабинете среди стеллажей и папок и подумала: ну хорошо. Он умный. А это усложняет ситуацию.

Потом подумала: зато интересно.

Потом решила, что с этим своим «интересно» я когда-нибудь окончательно вляпаюсь во что-то нехорошее.

* * *

Ночью я почти не спала.

Не потому что боялась – страх всё никак не приходил, что само по себе было странно. Просто мысли не останавливались. Я лежала на казённой кровати, смотрела в потолок и думала про знаки на фотографиях. Про незавершённый элемент. Про то, что убийца нервничал.

Про вспышку с брошью.

Я снова и снова возвращалась к ней. Женщина в тёмной комнате. Страх – не мой. Чужие руки. Темнота.

Это было первое тело. Дом на улице Каменщиков. Я видела её последние секунды.

Я знала это так же чётко, как знала таблицу умножения – без доказательств, без логики, просто знала.

Что-то во мне умело касаться вещей и видеть то, что с ними было. Что-то, чего я никогда раньше не замечала – или замечала, но объясняла по-другому. Странные ощущения от старых документов. Тяжесть некоторых предметов – не физическая, другая. Я всегда думала, что это фантазия.

Суккулент на подоконнике серебрился в лунном свете. Я смотрела на него и думала: если я всё-таки скажу Каэну ди Варрену про ту вспышку – что тогда будет?

Он ведь из тайной полиции. Наверняка он знает про подобные вещи гораздо больше моего. Догадался ли он уже,что именно я видела, когда коснулась улики? И эти видения… Вдруг в этом мире подобный дар вообще считается нелегальным? Что, если за него здесь без лишних разговоров вздёргивают на виселице или сдают в местную кунсткамеру на медицинские опыты? Может, именно поэтому Господин Веселье так жёстко приказал мне молчать? И если моя внезапно прорезавшаяся способность – как раз из списка запрещённых…

Что я могу с этим сделать? Ничего. Я могу как-то это изменить? Не думаю. Что мне делать дальше? Понятия не имею.

Наверное, для начала нужно отбросить панику и выработать простейшую технику безопасности: больше ни при каких обстоятельствах не касаться предметов, которые подсовывает мне Каэн. Пусть сам все это лапает. И вообще, мне бы надо думать не об убийствах и маньяках, а о собственном попадосе. Хотя что о нём думать? Это уже свершившийся, железобетонный факт. Принято, обжалованию не подлежит.

Сейчас гораздо важнее заняться элементарной разведкой. Нужно разузнать, что это за мир, чем он дышит и по каким законам функционирует. С одной стороны – явный технический прогресс: тут вам и электричество, и фотографии, и машины ездят, и газеты печатают. С другой – а вдруг здесь преспокойно уживается и магия и это? И мои вспышки – какой-нибудь мистический, ведьминский дар? Каэн явно что-то знает. Но почему тогда запретил распространяться? Что это значит? Мои видения – это преступление или просто редкая аномалия?

Вопросов была целая бездонная бочка, а ответов – ноль. И кто мне поможет во всём этом разобраться? Есть ли смысл искать здесь союзников и кого-то просить о помощи, или безопаснее рассчитывать только на себя и свой многострадальный мозг?

Я вздохнула, переворачиваясь на другой бок. Ладно, проблемы будем решать по мере их поступления. Главное – не начать разговаривать с суккулентом вслух, а то тайная полиция точно решит, что ведьминский дар у меня совмещён с банальным слабоумием.

Мысли в моей голове не заканчивались, но я решила что пора спать и закрыла глаза.

Завтра в семь утра. Сначала – посмотрим, что там за склад. Потом решу что делать дальше.

Это был план. Не хороший, но план.

Глава 4

Глава 4

Глава 4

В семь утра во дворе здания без вывески стоял массивный чёрный экипаж, укутанный утренним сизым туманом по самые ступицы колёс. Лошади шумно вздыхали, выпуская изо ртов густые струи пара. Возле дверцы замер Вест – с лицом настолько невозмутимым, будто его отлили из того же чугуна, что и решётку на окнах. Чуть в стороне переминался с ноги на ногу Пири. Выглядел младший следователь как человек, которого выдернули из кровати до того, как его мозг успел сообразить, в каком измерении находится, но который изо всех сил симулировал бодрость и профессионализм.

– Доброе утро, Влада, – сиплым со сна голосом поприветствовал меня Пири.

– Относительно доброе, – согласилась я, плотнее кутаясь в выданное казённое пальто. Плотная шерсть кололась, но от промозглого рассветного холода спасала. – Логика подсказывает, что настоящим добрым утром называют то, которое начинается после полудня. Желательно в компании горячих оладушек.

– Господин ди Варрен уже внутри, – Пири покосился на тёмное лакированное крыло экипажа и понизил голос до благоговейного шёпота. – Ждёт.

Я вздохнула, поправила воротник и залезла в лакированную утробу экипажа.

Каэн ди Варрен сидел на противоположном сиденье, у самого окна. На его коленях покоилась неизменная кожаная папка. Когда я устроилась напротив, он поднял голову. Взгляд – короткий, сканирующий, оценивающий. Так смотрят люди, которые по глубине теней под глазами вычисляют, сколько минут ты спала, но никогда не спросят об этом вслух, потому что забота о чужом самочувствии явно не входила в перечень его должностных инструкций.

– Доброе утро, – сказала я, решив проявить гражданскую вежливость.

– Садитесь, – ровно отозвался он.

– Это тоже вариант «доброго утра», просто в суровом мужском исполнении для служебного пользования, – пробормотала я, устраиваясь поудобнее.

Каэн ничего не ответил, опустив взгляд обратно к бумагам. Дверца захлопнулась, Вест крикнул что-то кучеру, и экипаж плавно тронулся. За матовым стеклом поплыл утренний город – сонный, размытый туманом, со смутными силуэтами редких прохожих и цоканьем подков по влажной мостовой.

Я прижалась лбом к холодному стеклу. Мой внутренний консилиум тут же проснулся.

Первый голос лениво заметил: «Архитектура в этом районе довольно монолитная, девятнадцатый век, строгие линии. Красиво, если абстрагироваться от копоти». Второй панически пискнул: «Мы едем на место ритуального убийства! Какая архитектура⁈ Тебе есть не хочется? Где наши суточные⁈» Третий голос, самый тихий и азартный, прошептал: «А ведь город-то чертовски хорош. Посмотри, сколько в нём слоёв. Настоящий живой архив».

Я поймала себя на мысли, что в любой другой ситуации – ну, без провала сквозь текстуры реальности и без конвоя – этот город мог бы мне искренне понравиться. В нём чувствовалась какая-то тяжёлая, честная основательность, как в старой, хорошей библиотеке, где за каждым стеллажом скрывается вековая история, а воздух пропитан тайнами.

– Вы изучаете город, – внезапно разбил тишину низкий голос Каэна.

Я вздрогнула и перевела взгляд на него. Он смотрел прямо на меня, а папка была закрыта. Когда он успел поймать мой взгляд? У него что, глаза на периферийное зрение настроены, как у хищника?

– Да. Это запрещено протоколом? – отозвалась я, выгибая бровь.

– Нет, – последовала короткая пауза. Он чуть наклонил голову. – Расскажите, что именно вы видите.

– Зачем это вам?

– Интересно, что замечает человек с вашей… профессией.

Он смотрел прямо, без тени светской вежливости или дежурного кокетства. Это было чистое, концентрированное рабочее внимание, от которого по коже пробежал лёгкий сквозняк.

– Ну, хорошо, – я снова повернулась к окну, включая режим профессионального наблюдателя. – Смотрите сами. Вот тот дом с выцветшей голубой вывеской – аптека, судя по вытравленным на стекле алхимическим весам. Рядом с ним – глухой переулок, куда из-за высоты стен утреннее солнце не заглядывает в принципе. Там всегда сырость, темно и, судя по кучам подгнивших ящиков, местная сточная канава работает с перегрузкой. Вон та дама у входа в кофейню… она не просто дышит воздухом. Она стоит лицом к углу, теребит край перчатки и оборачивается на каждый стук колёс – ждёт кого-то, причём свидание явно тайное. А вон тот господин на остановке нервно сверяет карманные часы с настенными часами ювелирной лавки и уже трижды плюнул под ноги. Значит, трамвай опаздывает минут на десять, не меньше.

Я замолчала, ожидая вердикта. Каэн молчал, продолжая буравить меня взглядом.

– Продолжайте, – тихо произнёс он.

Я перевела взгляд с окна на салон экипажа, зацепилась глазами за его идеально выглаженный воротник, а потом решительно сделала шаг по тонкому льду:

– Зачем вам в кабинете пепельница, в которой никогда нет пепла?

Тишина в экипаже мгновенно сгустилась, став почти осязаемой. Я заметила, как на долю секунды дрогнули мышцы на его скулах. Это не было раздражением или удивлением. Это была реакция человека, чью тщательно выстроенную оборону внезапно вскрыли ржавой канцелярской скрепкой.

– Была привычка, – ответил он, и его голос показался ещё глубже, чем обычно. – Давно.

– Вы бросили, но оставили вещь на самом видном месте. Напоминание?

– Напоминание, – согласился он, и его стальной взгляд снова уплыл к окну. – О том, что любые привычки можно бросать. Если у тебя есть воля.

Я смотрела на его строгий профиль, а внутри меня первый голос осторожно вывел на ментальной доске жирными буквами: «Внимание. Ты начинаешь видеть за гранитной маской живого человека. Это опасно для твоей автономии». Я мысленно стёрла эту надпись. Сейчас было не до психоанализа шефа тайной полиции.

Складской район на окраине встретил нас копотью и глухой серостью. Здесь нарядная кирпичная кладка центра заканчивалась: дома становились ниже, штукатурка висела неопрятными лохмотьями, а на узких окнах первых этажей скалились грубые железные решётки. Нависающий над рекой туман здесь был настолько плотным, что его, казалось, можно было резать ножом.

Мы вышли из экипажа. Вест подошёл к тяжёлым воротам склада и уверенно вставил в скважину массивный ключ – место уже было под контролем ведомства. Пири шёл чуть позади меня и еле слышно бубнил под нос какую-то мешанину из цифр и параграфов устава. Видимо, так младший следователь боролся с подступающей дурнотой.

– Пири, – бросил Каэн, не оборачиваясь. Его шаг был ровным и бесшумным.

– Да, господин ди Варрен? – подскочил парень.

– Молчите.

– Но я просто пытался сопоставить…

– Молчите и смотрите. Это максимум того, что от вас сейчас требуется.

Пири мгновенно захлопнул рот. Я обернулась и наградила его самым искренним сочувственным взглядом, на какой была способна. Стажёр в ответ лишь едва заметно повёл плечом – дело привычное, начальство не выбирают.

Внутри склада царил полумрак, густо замешанный на запахе сырости, плесени и застоявшейся воды. Вест щёлкнул зажигалкой, и над его рукой разгорелся яркий, направленный луч газового фонаря, разрезая темноту. Каэн шёл впереди. Каждое его движение было выверено: он методично осматривал балки, углы, стыки каменных плит под ногами. Я двигалась следом, стараясь наступать строго в его следы.

Место преступления обнаружилось в самом дальнем, тупиковом углу здания. Знаки на полу, которые я вчера видела на влажных фотоснимках, вживую выглядели куда страшнее. Они казались огромными, выведенными жирным, маслянистым углём прямо на сером камне. От этих ломаных линий и вписанных друг в друга кругов у меня внутри, где-то в районе желудка, завязался тугой холодный узел.

Я замерла у самой границы рисунка, спрятав руки глубоко в карманы. Касаться здесь чего-либо я не собиралась даже под страхом смертной казни.

– Незавершённый элемент здесь, – я указала носком кроссовка на правый край узора. – Вон та дуга должна была замкнуть внешний контур, но линия оборвалась.

– Вижу, – отозвался Каэн. Он подошёл ближе, луч фонаря Веста высветил рваный край угольного следа.

Я стоически держалась на расстоянии. Логика и инстинкт самосохранения в этот раз выступали единым фронтом: я не хотела видеть, как именно умирала третья жертва. Моя психика ещё от той печатки не отошла, так что увольте. Будем работать головой, а не видениями.

– Запах, – вдруг произнесла я, принюхиваясь. Привычка улавливать тончайшие изменения воздуха в душных архивах сработала сама собой.

Каэн резко обернулся ко мне:

– Что вы чувствуете?

– Здесь что-то жгли. И это точно не древесная стружка и не уголь для отопления. Запах горький, смолистый, очень сухой. – Я сделала шаг вбок, внимательно всматриваясь в щербины между плитами. – Посмотрите на внешнюю кромку знаков. Вот здесь. Видите? Зола. Очень мелкая, почти как пыльца, серо-бурого цвета. Её пытались смести, но в щели она всё равно забилась.

Каэн стремительно опустился на одно колено, едва не коснувшись полом дорогого пальто грязных плит. Он долго, почти вплотную разглядывал указанное место.

– Как вы её заметили в такой темноте? – спросил он, поднимая на меня свой стальной скальпель-взгляд.

– Когда-то на практике в университете мне довелось разбирать архив документов конца восемнадцатого века, переживший пожар, – я ровно выдержала его нажим. – Там половина страниц выцвела, половина рассыпалась в труху. Чтобы разобрать текст, приходилось обращать внимание на малейшие изменения текстуры бумаги и на то, чем именно разит от переплёта. Начинаешь замечать детали, которые нормальные люди считают просто грязью.

– Архивариус, – повторил он. В его устах это слово снова прозвучало как кодовый замок, который он пытался взломать.

– Библиотекарь, – поправила я с лёгким нажимом. – И вы каждый раз удивляетесь этому так, словно я предъявляю вам диплом гильдии фокусников.

– Я не удивляюсь. Я верифицирую данные, – отрезал Каэн, поднимаясь на ноги.

В полумраке склада его фигура выглядела пугающе монументально: прямая, как натянутая тетива, спина, идеальный силуэт тёмного пальто и сосредоточенное, застывшее лицо. Чертовски красив, если честно, чисто эстетически – как дорогая старинная статуя из тёмного мрамора. Но, как и полагается статуе, без единого намёка на тёплую человеческую улыбку. Профессионал до мозга костей, точный, безжалостный инструмент следствия.

Второй голос в моей голове трусливо пискнул: «Осторожно, Влада! Не засматривайся на начальство тайной полиции, целее будешь!» Но я привычно проигнорировала этот панический визг.

– Трава, которую здесь жгли, редкая, – продолжила я, возвращаясь к делу. – Это не банальный сорняк с пустыря за углом. Либо её везли изголодавшимся по мистике контрабандным грузом, либо покупали в каком-то очень специфическом месте у знающих людей.

– Откуда такая уверенность, что она редкая?

– Запах слишком характерный, сложный. Обычное сено так не пахнет, у него был бы примитивный сладковатый шлейф. А здесь… – я повела плечом. – Впрочем, я могу ошибаться. Это всего лишь гипотеза.

– Но вы не думаете, что ошибаетесь.

– Не думаю, – честно ответила я.

В ту же секунду мой внутренний консилиум устроил форменный дебош. Первый голос орал: «Ты дура, Влада⁈ Зачем ты так безапелляционно утверждаешь⁈ Ты что, дипломированный ботаник этого мира⁈ Откуда тебе знать, какие травы тут растут и чем они пахнут⁈» А Третий голос восторженно вопил в ответ: «Да ладно тебе, это чистая интуиция! Блефуй до конца, господин Веселье заглатывает наживку!» Я едва подавила смешок, чтобы не выглядеть круглой идиоткой перед хмурыми полисменами.

Каэн смотрел на меня очень долго, словно пытался просветить рентгеном насквозь. Наконец, он резко развернулся к подчинённым:

– Вест. Образец золы из этой щели – в герметичный пакет. Пири.

– Да, сэр! – стажёр вытянулся в струнку.

– Извлеките блокнот. Ваша задача – проверить все аптечные лавки, гербариумы и торговцев редкими растениями в радиусе трёх кварталов от этого склада. Искать горькую смолистую траву, предположительно используемую в ритуалах.

– Понял, сделаю! – Пири с энтузиазмом рванул из кармана кожаную записную книжку и… предсказуемо упустил её. Блокнот с глухим стуком шлёпнулся прямо в серую пыль у моих ног.

Каэн медленно перевёл взгляд на стажёра. Пири с поразительным достоинством нагнулся, поднял блокнот, обдул его и расправил плечи:

– Я в полном порядке, господин ди Варрен. Инцидент исчерпан.

– Вижу, – Каэн выдержал тяжелейшую паузу. – Пири.

– Да?

– Вы роняете один и тот же канцелярский предмет в третий раз за последние сорок восемь часов.

– Это… просто досадное стечение обстоятельств, сэр. Единичный случай.

– Три раза – это уже не случайность. Это статистика, – сухо отчеканил Каэн, развернулся и стремительным шагом направился к выходу со склада.

Я дождалась, пока шаги шефа стихнут, подошла ближе к Пири и тихо, одними губами спросила:

– Он всегда такой… бодрящий?

– Это, – так же конспиративно выдохнул Пири, вытирая рукавом обложку, – он ещё в прекрасном расположении духа. Вам повезло.

На обратном пути в экипаже Каэн хранил монументальное молчание. Я снова уставилась в окно, лениво перебирая в голове детали: серо-бурая зола, горький шлейф редкой травы, оборванная дуга на каменном полу…

– Здесь всё пошло не так, – нарушила я тишину.

Каэн оторвался от созерцания тумана и выжидательно посмотрел на меня.

– Я имею в виду это конкретное убийство. Третье по счёту, – пояснила я, поворачиваясь к нему. – Первые два, и четвёртое, судя по вашим материалам, были совершены уверенно, методично, без суеты. Убийца действовал как хирург на плановой операции. А на этом складе – явная спешка. Знак не дорисован, зола не убрана, следы заметены на скорую руку. Что-то радикально изменилось в его графике между вторым и третьим разом. Либо внешние обстоятельства поджали, либо сам исполнитель начал паниковать.

– Либо кто-то наступил ему на хвост и начал задавать правильные вопросы, – тихо добавил Каэн.

– Ваше ведомство?

– Или кто-то, кто стоит за самим убийцей.

Я подалась вперёд:

– Вы допускаете, что исполнитель знал, что Тайная полиция дышит ему в затылок?

– Я допускаю, что у него мог быть оперативный источник информации, – Каэн сузил глаза. – Либо внутри следственной группы, либо очень близко к ней. Что думаете вы?

– Думаю, что если у него есть информатор такого уровня, то мы ищем не просто сумасшедшего фанатика с оккультным пунктиком. Мы ищем кого-то, кто прекрасно ориентируется в структуре управления города.

Снова повисло молчание. За стеклом экипажа мелкой дробью застучал дождь – противный, сырой, из тех, что не устраивают весёлых ливней, но за пару минут пропитывают одежду липкой влагой.

– Вы быстро соображаете, Влада, – заметил Каэн. Это не было похвалой – скорее сухая констатация факта, как запись в журнале.

– Я пять лет управляла каталогами, – я пожала плечами. – Там если за три секунды не сообразишь, как перекрёстные ссылки связывают фонд девятнадцатого века с экономическими отчётами восемнадцатого, тебя просто завалит макулатурой. Принцип тот же: смотришь на массив данных и ищешь системную ошибку. То, что выбивается из общего ряда.

Он продолжал разглядывать меня, а я вдруг поймала себя на крайне неудобной мысли: я начинаю привыкать к этому его взгляду. К этой его манере слушать – цепко, без остатка, не перебивая и впитывая каждое слово. В обычной жизни люди слушают друг друга только для того, чтобы дождаться своей очереди высказаться. Каэн слушал, чтобы препарировать смысл. Из-за этого против воли хотелось говорить больше, чем следовало.

– Вы ведь мне абсолютно не доверяете, верно? – прямо спросила я.

– Нет. Не доверяю, – так же прямо ответил он.

– Но при этом возите с собой и используете мои мозги.

– Да.

– Какая обезоруживающая честность.

– Я всегда честен, когда это эффективно, – отрезал он.

Дождь за окном припустил сильнее, экипаж нырнул в узкий, тёмный переулок между высокими закопчёнными фасадами. Я смотрела на стекающие по стеклу капли и думала, что его суровая честность – это, пожалуй, лучший вариант из возможных. По крайней мере, правила игры были ясны. С этим можно работать.

– Что мы делаем дальше? – спросила я.

– Ждём отчёта Пири по аптекам. Анализируем золу. – Он сделал паузу, его взгляд стал жёстким. – И вычисляем пятое место. До того, как там прольётся кровь.

– Вы уверены, что будет пятое?

– Ритуал оборван на середине. Они всегда заканчивают то, что начали. Это закон их логики.

Я посмотрела на его резко очерченный профиль – упрямый подбородок, плотно сжатые губы. В его фразе «они всегда заканчивают» промелькнуло что-то, что выходило за рамки обычного служебного долга. Какая-то старая, глубоко запрятанная личная горчинка, которую он сознательно выжигал из себя годами.

Я решила не лезть к нему в душу. Пока. Детдомовское детство отлично научило меня главному правилу выживания: если человек захочет чем-то поделиться – он расскажет сам. Если начать тянуть клещами – он просто выставит шипы, и ты потеряешь контакт.

– Хорошо, – я кивнула. – Тогда давайте закроем это дело раньше, чем они поставят финальную точку.

Каэн медленно повернул голову ко мне:

– Вы сказали «давайте». Говорите так, будто это ваше личное расследование.

– А разве у меня есть выбор? – я иронично развела руками. – Вы же сами вчера чётко обозначили рамки: «Вы едете со мной». Я просто адаптируюсь к предложенным обстоятельствам.